За тёмными окнами

Часть первая

ФРЭЯ

One, two. How are you?

Three, four. Who's at the door?

Five, six. There's mister X.

Seven, e i ght. Sorry, I'm late.

Nine, ten. Say it again.

Она отвела руку с лежащей на пальцах тетивой, медленно, прислушиваясь к едва различимому звуку скольжения троса в блоке, с удовольствием ощутила сопротивление дуги – лук напрягся, напомнил о своей силе. Кевларовая бечева впилась в кожу защитной перчатки. Взяв цель, Фрэя разжала пальцы. Щелчок тетивы, мимолётное завихрение воздуха у щеки, всего мгновение – успеваешь только моргнуть – и стрела уже впилась в щит мишени. С отклонением вправо, на пол ладони выше центра. Фрэя поправила прицел. Пальцы привычно подцепили новую стрелу за хвостовик, древко легло на полку. И снова сопротивление непокорного «Тритона», скрип тетивы, хлёсткий щелчок – стрела с глухим стуком вонзилась в «десятку».

На сегодня было назначено долгожданное первое после зимних каникул занятие по стрельбе. Спортзал простоял закрытым почти два месяца, потому что запланированный на февраль ремонт затянулся и выполз в начало семестра, слизав из расписания четыре занятия.

Придя раньше на час, Фрэя занялась настройкой лука, потом пристреливалась. Когда подтянулись остальные, она впряглась в общую суетливую возню: все вместе таскали мишени, клеили на полу разметку для стрельбища, вяло перешучивались. Клуб стрелков занимал спортзал по вторникам и четвергам после пятой пары. К этому времени иные студенты бывали порядком измотаны, но что-то заставляло их приходить сюда вопреки всему.

«Видимо, это и есть любовь», – хмыкнула Фрэя, переводя взгляд на дверь, в проёме которой как раз появился тренер. Кивнув ему, она заняла место напротив своей мишени и сняла с подставки блочный, купленный всего полгода назад «Тритон». Как же она соскучилась по стрельбе! Не передать.

Поздний вечер на стыке марта и апреля густой темнотой не отличался от зимнего – только ветер был напоён непередаваемым запахом весны. Фрэя остановилась на ступенях центрального входа университета. Ночной Копенгаген был прекрасен, но ей хотелось увидеть звёзды, свет которых город, как всегда, перебил искусственным маревом, текущим от фонарей, прожекторов, витрин и вывесок.

– Чего ищем?

Фрэя вздрогнула, отрываясь от созерцания казавшегося пустым неба. Инге поглядывала на неё с высоты своих метр-восемьдесят-с-кепкой, насмешливо вздёрнув брови. Чёрные волосы, разделённые пробором, двумя идеально гладкими реками стекали на грудь, глаза казались огромными в тени растушёванной подводки, под нижней губой тускло поблёскивал пирсинг с гранёным красным камушком от Сваровски.

– Ничего, – Фрэя улыбнулась. – Тебя жду вот.

Инге довольно прищурилась.

– Я думала, ты не вспомнишь.

– Зря. Я же обещала, что пойду.

– Если следовать теории о «забывании» по Фрэйду, то ты вполне могла подсознательно забить на поход в кино, поскольку не любишь «Сумеречную сагу». Так что я приятно удивлена.

– Идём уже, психолог недоученный.

Фрэя, действительно, не любила серию книг и фильмов «Сумерки». Не любила «Дневники вампира» и даже – «Святотатство!» – безутешно восклицала Инге всякий раз, когда речь заходила об этом – не любила культовый фильм всех почитателей нуара «Интервью с вампиром». Но – вот же странная ситуация! – Фрэя была прекрасно осведомлена обо всём из области готически-вампирического, смежного с ней, сопутствующего и даже относящегося лишь косвенно. Такова она – обратная сторона дружбы с Инге Сёренсен. Но друзей не выбирают – они сами приходят в твою жизнь вместе с потоком случайных знакомств и остаются, тогда как все лишние идут дальше.

С детства вынужденная шагать не самыми простыми и чистыми дорогами, Фрэя была свободна от предрассудков. Спокойная и невозмутимая, она не видела разницы в том, чтобы подать руку Королеве Красоты или бродяге с вокзала. Может быть, это и удержало Инге – девочку из состоятельной семьи, вращавшуюся в кругах золотой, пусть и странной, молодёжи – рядом с прикатившей в столицу без гроша за душой, ничем не примечательной Фрэей Кьёр.

Они встретились на третий день вводной недели для первокурсников.

Весь молодняк, поступивший на факультет гуманитарных наук, одним потоком засовывали на ознакомительные семинары. Во время одного из них Фрэя подсела к чудаковато одетой девушке готической наружности, сидевшей в одиночестве на первом ряду. Слово за слово – обменялись телефонами, вечером сходили в кафе, а через неделю Фрэя уже попала на виллу Сёренсенов и лично познакомилась с деканом экономического факультета – отцом Инге.

Немного позже, узнав, что подруга разрывается между учёбой и двумя подработками, выручка от которых позволяла оплачивать комнату в социальном районе на окраине Копенгагена, Инге, до глубины души возмущённая вселенской несправедливостью, предложила Фрэе переехать в одну из трёх квартир, которые отец снимал для неё в разных частях старого города. Невозмутимость Фрэи в тот раз дала трещину размером с Гранд-Каньон.

Сомнения и нелепые доводы вроде: «Не могу, потому что не могу», – Инге разметала в пух и прах фактами:

– Мне три квартиры к чёрту не сдались – хватает и двух.

– Тратить силы на выживание, когда их надо тратить на учёбу, раз уж поступила – это несусветная чушь, тем более, если дают возможность спокойно жить и не надрываться.

– Дом в чудесном районе! До универа десять минут пёхом! И напоследок – квартплату можешь засунуть себе в кармашек!

Примерно так Инге добила растерявшуюся подругу. У Фрэи не было ни малейшего шанса отказаться. И вот уже четвёртый год она обитала в уютной квартире в старинном доме на углу Вей Штранден [1] и Больдхусгейд, с видом на канал и Кристиансборг.

Остановившись у двери, Фрэя помахала Йозефу – официанту из винного ресторана, занимавшего первый этаж дома. Парень махнул в ответ, улыбаясь и выпуская дымное облачко. Перекур в конце рабочего дня – святое.

Пока искала ключи, словила носом дождевую каплю – первую. Зачем-то глянула вверх. Ни туч, ни звёзд видно не было. Взгляд задержался на окнах мансарды – там горел свет. Первый за две недели признак того, что въехавший туда некто всё же существует.

Ещё в середине марта в воскресное утро к дому, рыча, подкатил MAN-коффер и долго пристраивался у подъезда, так чтобы не перекрывать проезжую часть. Всё воскресенье наверху что-то топотало, постукивало и грохало. Лестница скрипела под ботинками работников бюро переездов. Нового жильца в тот день Фрэя так и не увидела, а с понедельника пропала на занятиях. И вот уже две недели минуло, а кто там поселился этажом выше, она до сих пор не знала.

Мягкая зверушка – брелок – наконец-то попалась ищущим пальцам, и Фрэя, подрагивая на капризном весеннем ветру, задувавшем в спину со стороны канала, отперла дверь и скользнула в тёмную парадную. Щёлкнув выключателем, поморщилась от яркого света. В глаза бросились отпечатки ботинок – два тёмных и грязных, четыре посветлее – топ да топ через прихожую к мраморной лестнице – прямо по идеально вишнёвому ворсу ковровой дорожки. Дорожки, которую Фрэя недавно обновила за свой счёт.

– Чудно. Прелестно. Кто будет отмывать? – качнула головой, спрашивая пустоту.

Досадно было бы начинать знакомство с претензий, но… Молча вычистить свинство один раз, значит, подписаться на обязанность делать это и дальше, засунув язык в известное место. Придётся затеять разговор.

Очутившись уже в своей прихожей, Фрэя опустила на пол сумку с луком, сбросила рюкзак и вздохнула, расслабляясь. Так не хотелось противиться коварно и ласково прильнувшей к ноге лени… Хоть и понимаешь: этой только дай подлизаться, не заметишь, как окажешься на диване в застиранной пижаме, с лэптопом на пузе и нежеланием подняться даже для того, чтобы налить себе стакан воды. Отмахнувшись от слабо нывшего над ухом «надо набросать сочинение по этике», Фрэя стала разуваться, подумывая о чашечке какао, о любимом местечке на диване у окна, в объятиях мягких подушек, с видом на город. С лэптопом на пузе – да.

«Свинюшный некто со второго этажа подождёт до завтра», – решила она. – Всё равно уже одиннадцатый час. Поздновато для разборок».

Фрэя допивала вторую чашку какао, углубившись, насколько это было в человеческих силах, в «Основоположения лингвистической теории Гумбольдта», когда вдруг раздался стук в дверь. Следом, немного запоздало протилинькал звонок – видимо, его не сразу обнаружили.

Растерянно уставившись в темноту коридора, Фрэя спохватилась, отставила чашку и торопливо выпуталась из пледа. Как нарочно, вспомнилась детская считалочка: «Раз-два. Как дела? Три-четыре. Кто там у двери? Пять-шесть…» Ей показалось, за то время, что она добиралась до порога, можно было повторить её как минимум трижды.

Уже почти уверившись, что никого не застанет, она повернула ключ и потянула ручку.

Взгляд упёрся в чьи-то колени под домашними, основательно растянутыми штанами. Ноги в серых войлочных тапочках переступили на коврике, и левая закрыла сердечко из надписи «Hjerteligt Velkommen». [2] Фрэя, опомнившись, подняла глаза и дёрнулась от неожиданности.

На неё смотрел белый, как мел, как крахмал – как чёртов снег! – парень. Он был весь одного цвета: короткие волосы, ресницы, брови, лицо – белее муки. Только на губах проступало из глубины его тела немного краски. Та же бледно-розовая дымка растворилась в глазах, смотревших почти осуждающе и очень устало.

Фрэя сморгнула.

– Привет. В смысле, добрый вечер. Хотя уже ночь…

Услышав это сбивчивое нечто, которое исторг рот обалдевшей Кьёр, альбинос улыбнулся. Из выражения его лица исчезло всё, кроме той неловкой эмоции, когда знаешь, что явился не вовремя, но иначе не мог.

– Прошу прощения, что я так поздно, – начал он и, спохватившись, протянул руку: – Лиам. Лиам Хедегор. Ваш сосед сверху.

– Фрэя Кьёр, – она пожала сухую прохладную ладонь.

– Это прозвучит глупо, но я только что рассыпал всю соль на ковёр. А магазины уже закрыты… У вас не найдётся немного? – сосед с виноватым видом покрутил в руках стакан для виски.

Фрэя кивнула, прикидывая в уме, есть ли у неё самой соль. Последнее время она питалась вне дома – какао не в счёт. Так что в буфете уже, наверняка, вольготно обосновались пауки.

Взяв стакан, она пошлёпала на кухню, по привычке ожидая, что Лиам пойдёт следом, как это делала Инге, её друзья и общие знакомые из университета: студенты – народ простой. Но сосед остался за порогом.

Оглянувшись, она бросила:

– Почему не заходите?

Альбинос странно посмотрел на неё и повёл плечом.

– Вы не пригласили.

Фрэя, хмыкнув, глухо пробормотала: «Что с того?» – и скрылась на кухне. Пока просматривала полупустые шкафчики, поймала себя на неприятном чувстве. Ответ Лиама чем-то покоробил её.

В последнем отделении буфета нашлась коробёшка с солью, а рядом в пластиковой прозрачной банке – мука.

«Надо же».

Фрэя присмотрелась к странному желтоватому осадку на дне и поморщилась. Это были черви. Мелкие, мерзкие мучные червяки.

Да уж… Хозяйка из неё была, что из кочерги метла.

Отсыпав соли и прихватив муку, она вернулась к соседу и вручила ему стакан.

– Благодарю, – он послал Фрэе улыбку вежливости. – Ещё раз, простите.

– Всё в порядке.

– Тогда спокойной ночи.

Фрэя кивнула и стала обуваться.

– Гуляете перед сном?

Коротко глянув назад, она увидела, что альбинос стоит вполоборота. Видно, уже думал уходить, когда вдруг настигло любопытство.

– Надо вынести мусор, раз уж… – она не договорила.

– Ясно.

Кьёр выпрямилась, бросая взгляд на зеркало, где отражался дверной проём. Пустой… Холодная волна окатила спину, и Фрэя резко обернулась – сосед уже ушёл. Поэтому и в зеркале его видно не было.

«Поэтому, дурище! Только поэтому. С ума сошла?!»

Медленно выдохнув, она впервые серьёзно задумалась о том, что эманации вампирской романтики, которые щедро расточала вокруг Инге, всё же оказали некое небезобидное влияние на бывшую всегда устойчивой психику Фрэи.

Среда в этом семестре порадовала. Кто-то добрый и как пить дать счастливый, составляя расписание для филологов четвёртого курса, среду решил начать с третьей пары.

Не любительница рано вставать, Фрэя боготворила такие деньки, когда можно было понежится в постели. На этом, в общем-то, очарование среды заканчивалось. После лекций ждала работа. Дважды в неделю Фрэя занималась стрельбой, а остальные вечера вкалывала в боулинг-клубе: с шести до десяти стояла на кассе, выдавала жетоны и мокасины, а после закрытия ещё час натирала полы, столы и стойки вместе с двумя девчонками из персонала.

Раньше приходилось хуже.

Когда приехала в Копенгаген, сразу столкнулась с нехваткой денег. Найти работу не составило труда, но жиденькая выручка испарялась слишком быстро. Жизнь в столице стоила дорого. Вместо того чтобы подавать документы в университет, Фрэя устроилась на вторую, а потом и на третью работу. Днём убирала комнаты в отелях, вечером стояла на кассе в «Боулинг-Стрит», а по ночам разносила газеты. На сон времени почти не оставалось. Дни проходили, будто в горячке. На исходе четвёртого года, двадцатитрёхлетняя Фрэя Кьёр сказала себе: «Хватит». Бесконечно откладывать мечту об учёбе не получится. Надо либо браться за неё всерьёз, либо уже ставить крест.

Убив полгода на интенсивную подготовку и «проев» почти все сбережения, Фрэя рискнула – и поступила в самый престижный университет страны.

Она! Всё детство переходившая из одной приёмной семьи в другую. «Трудный ребёнок». Ненужный и неинтересный никому.

Биологические родители бросили её в роддоме, но почти сразу малышку удочерили немолодые уже супруги Кьёр. Они и стали семьёй. Единственной. Настоящей. Никогда не скрывали, что Фрэя неродной ребёнок, но растили её, как свою. Фрэя искренне звала их «мама» и «папа»…

Мария Кьёр слегла первой.

Когда Фрэе исполнилось одиннадцать, маму увезли на скорой с инсультом. Из больницы она уже не вернулась.

Отец протянул немногим дольше. Его разум разрушал Альцгеймер, ступая семимильными шагами, втаптывая в серый кисель забытья всё, что составляло личность Уильяма Кьёр. Когда он стал совсем плох, Фрэю передали службе опеки, а папу поселили в доме для умственно нездоровых стариков.

С этого времени опекуны и «родители» сменялись так часто, что после седьмого удочерения Фрэя даже не стала полностью распаковывать чемодан. До шестнадцатилетия оставалось два месяца, и как только оно случилось, Фрэя со свеженьким паспортом в руке переехала в монастырь Богоматери в Ольборге, где пробыла два года, чтобы избежать навязчивого внимания ювенальной службы. Когда же ей стукнуло восемнадцать, мир наконец-то раскрыл объятия и сказал: «Вот он я – бери».

Первым делом Фрэя поехала в городок N, где располагалась лечебница. Отец ещё был жив, но не узнал её. Фрэя сняла комнату через две улицы от дома престарелых, нашла работу, навещала отца каждый день, надеясь разговорами ли, своим ли видом, пробиться к его помутившемуся сознанию. Тщетно. Несколько месяцев спустя герр Кьёр умер. Тогда Фрэя направилась в Копенгаген, решив строить свою жизнь.

И вот. Уже четвёртый курс. В следующем году диплом – волшебная бумажка, открывающая двери в мир хорошо оплачиваемой работы. Наверное, её жизнь складывалась не самым худшим образом. Хотелось верить.

Захлопнув дверь подъезда, Фрэя перебежала улицу перед группой пожилых велотуристов, не глядя отмахнулась от нервных звонков. Оглянувшись на дом, заметила Йозефа. Он как раз выносил стулья и расставлял их вокруг деревянных, обитых железными полосами на манер винных бочек столиков. Ресторанчик «Вей Штранден 10» стал обретать летний вид.

Помахав и поулыбавшись, Фрэя невольно перескочила взглядом на окна мансарды. Все до одного были занавешены плотными шторами. Между складок одной из них вдруг вспыхнул солнечный блик. Занавеска шевельнулась, и блик пропал. Нахмурившись, Фрэя подавила неприятное чувство, зудевшее под кожей со вчерашнего вечера, и направилась к университету.

– Я вчера увидела соседа.

Инге оторвалась от смартфона и заинтересованно посмотрела на Фрэю.

– Та-ак… Это – «он»?

Фрэя кивнула.

– И? Подробности будут?

– Он альбинос.

– Ого. Ни разу не видела их вживую. На что похоже?

– Мы же вроде определились, что это «он», а не «оно».

– На что похоже, встретить альбиноса, – прошипела Инге, поглядывая на кафедру, где профессор с выражением и многозначительными паузами читал сонет.

У Сёренсен выпала пара по психогенетике, и, вместо того чтобы околачиваться одной в буфете, она решила посидеть с подругой на поэтической композиции.

Фрэя сдержанно улыбнулась.

– После одиннадцати ночи – не очень приятно. Хотя он выглядел безобидно и… по-домашнему, – ей вспомнились синяя футболка Лиама с безротым смайлом, растянутые пижамные штаны и тапочки с открытыми задниками. Это она отлично рассмотрела, чего не скажешь о лице. Белизна кожи и розовое стекло глаз будто бы ослепили её. Фрэя не могла вспомнить ни одной черты. Осталось только впечатление, что парню немного за тридцать.

– Ничего себе время для добрососедского визита, – Инге поняла ситуацию по-своему. – Любопытство делает с тобой страшные вещи.

– Он пришел за солью, – спокойно прервала Фрэя поток домыслов.

Инге пару секунд не мигая смотрела на неё, после чего прыснула в кулак, сквозь смех выдавив:

– Ты прикалываешься. Так только в фильмах бывает.

– Жизнь – она такая жизнь, – вздохнула Фрэя, с подозрением переводя взгляд на смартфон в руках Сёренсен: выкрашенные в чёрный ногти уже застучали по экранной клавиатуре, набирая текст.

– Что ты делаешь?

– Пишу: «К подруге в ночь на пятое апреля приходил за солью альбинос». Это взорвёт твиттер.

Фрэя подобрала челюсть и промолчала.

Профессор как раз закончил декламировать сонет, приступая к разбору.

Неделя закончилась неправдоподобно быстро. Какая же неоднозначная вещь это время!

После занятия по стрельбе в четверг Фрэю едва не сбил велосипедист, гнавший по улице со скоростью торпеды. Бог всё видит – не надо было в среду перебегать дорогу перед теми престарелыми любителями велоспорта. Она вовремя отшатнулась, но потеряла опору и рухнула, подмяв под себя чехол с луком. Уже дома, осмотрев «Тритон», чуть не разревелась от досады – эксцентрик и одно плечо были безнадёжно испорчены ударом. Поискав замену в сети, Фрэя поникла. Цена на комплект блоков была не запредельной, но и не плёвой. Над скромным бюджетом завис здоровенный тесак, грозя оттяпать приличную часть.

Сосед снова пропал – будто и не было его никогда. Только за пластиковым щитком кнопки дверного звонка появилась бумажка с написанным от руки печатными буквами: «ХЕДЕГОР».

С той нелепой сцены знакомства Фрэю переклинило. Стоило ей оказаться на улице, взгляд сам собою останавливался на окнах мансарды. Как всегда, занавешенных. Фрея слышала, что альбиносы недолюбливают яркий свет, но не до такой же степени? Следы подошв в парадной она оттёрла сама, пообещав себе поговорить с Лиамом и предупредить, что следующие подобные прелести будет подчищать он.

Вечером в субботу ей послышались шаги на лестнице и стук входной двери. Выглянув в окно, она увидела мужчину в толстовке с накинутым капюшоном, ссутулясь, идущего в сторону моста. Перейдя на другой берег канала, он двинулся мимо здания биржи в направлении Кристиансхавн. Был это Лиам или нет, она так и не поняла. Просидев до часа ночи за поиском более дешёвой альтернативы фирменным блокам для лука, она не услышала больше никаких звуков ни на лестнице, ни в квартире сверху.

Воскресенье выдалось пасмурным. Синоптики дружно предсказали бурю на вторую половину дня и выдали штормовое предупреждение. Инге звала Фрэю в клуб «Чёрная Скала» на художественное чтение Лавкрафта. Сославшись на погоду и головную боль, Фрэя отказалась. В конце концов, ей требовалось время, чтобы переварить случившиеся всего четыре дня назад и крепко саданувшие по мозгу «Сумерки».

После пяти вечера грянуло. Резкий злой порыв ветра выдернул занавески на улицу и треснул створкой окна, а когда Фрея подошла поправить – внезапно ворвался в комнату, едва не заехав рамой в лицо.

«Лютая гроза будет, судя по всему».

Гром ударил, будто хлопнул в каменные ладони – оглушительно, с треском – зашёлся могучими раскатами. Увидев сиреневую молнию прямо над башней Кристиансборга, Фрэя поспешила закрыть окно. Ей вдогонку небо снова громыхнуло.

Мама говорила, это тучи наползают друг на друга, в тесноте сшибаются толстыми боками, высекают искры и грохочут. Фрэя верила. Когда-то. Уже так давно, казалось…

Стало совсем темно. Она включила торшер и пошла делать какао. Над её пристрастием к детскому напитку Инге любила подшутить, но Фрэя не обращала внимания. Вкус молока и шоколада возвращал ей чувство дома. Будто бы последних шестнадцати лет не было. Будто ей ещё одиннадцать. Будто мама вкрадчивым голосом, каким доверяют тайны, рассказывает про тучи.

«Тилинь-тилинь» внутреннего дверного звонка раздалось, одновременно с очередным раскатом грома. Сердце Фрэи прыгнуло в горло и бешено забилось. Звякнула ложка, выпавшая из пальцев. И снова нетерпеливое «тилинь-тилинь» пробежалось ознобом по коже.

– Здравствуйте, герр Хедегор, – пробормотала она, подходя к двери. Интересно, что он рассыпал на этот раз.

Отперев, она встретила соседа вежливо-вопросительным взглядом, с трудом выдерживая оголтелый перестук в груди, от которого сбивалось дыхание. Да что же это такое! Волнение? Страх?… Чушь какая-то.

– Здравствуйте, Фрэя.

Её имя прозвучало чужим, слишком растянутым. Лиам странно прокатил его по языку: «Фрэй-йа».

– Привет, – сипло произнесла она и закашлялась.

На нём были другие пижамные штаны и футболка без смайла. В руке Хедегор держал бутылку белого «Sauvignon».

– Это вам. В благодарность.

Он протянул вино. Фрэя приняла – сама не замечая, что уже приглашает его войти и выпить по бокалу. «Если бы у меня ещё были бокалы…»

Альбинос чуть заметно приподнял брови и улыбнулся.

– Я не пью… вина. Доброго вечера, Фрэя, – ещё раз улыбнувшись своими бескровными губами, он ушёл.

Фрэя отступила в коридор и прикрыла дверь. Заторможено глядя на бутылку, отнесла её на кухню. И что бы ей с этим вином делать? Пить из чашки, сидя в пустой квартире в воскресный вечер и любоваться потоками дождя? Славно.

«Я не пью вина».

Интересно, а что он пьёт?

Совсем некстати Фрэю осенило, что она опять забыла поговорить с ним на счёт вытирания грязных ног о дорожку в парадной, минуя коврик прямо у входа. Но идти сейчас следом и клевать в висок после вот такого джентльменского жеста не хотелось. А чёрт с ними, с этими следами! Что же теперь, по ночам не спать?

Фрэя убрала вино в буфет, доделала какао и, до сих пор ощущая румянец на щеках, вернулась на диван к своему рабочему уголку. По стёклам с той стороны сплошным потоком лилась вода. Умиротворяя, успокаивая, усыпляя.

– Теперь ты у нас с бокалами, – Инге сунула Фрэе в руки коробку и переступила порог.

Разлив вино по конусовидным с нитями чёрного стекла фужерам, девушки устроились на широком подоконнике друг напротив друга, касаясь ступнями, и теперь любовались ночным городом, потягивая дарёный «Sauvignon blanc».

– У нашего соседа хороший вкус, – мурлыкнула Инге.

Фрэя рассеяно кивнула.

– Что Нильс? Не звонил?

– Нет, слава богу, – Фрэя закатила глаза, вспомнив бывшего.

Поначалу с ним было весело: зависать среди богемной тусовки в Христиании [3], исследовать город, гулять по крышам и открывать интересные местечки Копенгагена. Временами, Нильс курил травку, и Фрэя позволяла себе пару затяжек – «за компанию». Но когда в его карманах всё чаще стали появляться таблетки разных цветов и свойств, она честно сказала, что её это напрягает. На что получила грубый посыл прямым текстом. Через неделю после ссоры Нильс начал звонить и извиняться. Они договорились, что таблеток больше не будет. Но катушки в голове парня уже завертелись и продолжали набирать скорость, пока Нильс не слетел с них окончательно. Таблетки, разумеется, исчезли только из поля зрения Фрэи, но не из меню самого Нильса. Когда он стал совсем ненормальным, Фрэя ушла. С тех пор уже почти год от него ничего не было слышно. Через знакомых Инге узнала, что наркоман продал квартиру в восточном Копенгагене и окончательно перебрался в Христианию. Там ему и место. Как же права она была, что скрывала, где живёт. Может, стоило и номер поменять…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.