Развод. Больше не тайная жена шейха

Глава 1. Папа женится по-настоящему

— Он придёт, когда свечки зажигать будем?

Мира стоит на коленях посреди кухни и с подозрением разглядывает торт, будто это он виноват, что её отец опять задерживается. На белой глазури лежат семь малиновых сердец — по одному на каждый год, — а между ними Ольга втиснула маленькую золотую корону. Не потому, что моя дочь обожает принцесс. Просто нормальных свечей в ближайшем магазине не оказалось, зато корон, единорогов и футбольных мячей было столько, словно другие дети рождаются исключительно в королевских семьях или на стадионах.

— Он обещал, — отвечаю я и поправляю бумажную ленту на коробке с подарком.

Обещал Рашид ещё утром. Потом днём. Потом за двадцать минут до начала праздника, когда прислал голосовое из машины: шум улицы, чужие голоса, его спокойное «я помню, хабибти» и короткая пауза перед «постараюсь освободиться».

В переводе с языка моего мужа «постараюсь» давно означает «не жди». Но Мира пока продолжает верить словам буквально.

— А если не придёт?

— Тогда позвонит.

— По видео?

— По видео.

Она удовлетворённо кивает, подхватывает с пола сползший воздушный шар и возвращается в комнату. Из-за двери доносится визг — кто-то из гостей нашёл пульт от игрушечного вертолёта. Судя по грохоту, вертолёт уже встретился с потолком, люстрой и, возможно, с головой Игоря Павловича из квартиры снизу.

Ольга ждёт, пока Мира отойдёт подальше, и только после этого ставит нож рядом с тортом.

— Он точно знает, что у ребёнка сегодня день рождения?

— В прошлом году знал.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Она смотрит на меня поверх очков. В суде таким взглядом Ольга заставляет взрослых мужчин забывать заранее выученные показания, но на нашей кухне он действует слабее. Возможно, из-за розового колпака, который Мира вынудила её надеть, а потом запретила снимать до окончания праздника.

— Лад, ты опять его прикрываешь.

— Я констатирую. В прошлом году он приехал.

— В прошлом году он прислал самолёт.

— А потом приехал.

— Через два дня.

Я тянусь за тарелками, хотя они уже стоят на столешнице аккуратной стопкой. Семь с коронами для детей, две белые для нас. Десятую я достала утром и весь день переставляла с места на место. Сейчас она лежит в верхнем шкафу, куда я убрала её за пять минут до прихода гостей.

— Оль, давай не сегодня.

Она снимает очки, протирает их краем футболки и тихо вздыхает.

— Давай. Только когда он всё-таки позвонит, не уходи с телефоном в ванную. У тебя после таких разговоров лицо, будто ты там не с мужем беседовала, а выдавливала пасту из пустого тюбика.

— Очень романтичное сравнение.

— Зато точное.

В комнату влетает Мира, за ней — Лёша с вертолётом без одной лопасти. Начинается разбирательство, кто первый нажал красную кнопку и почему на красной кнопке не написано, что после неё игрушка летит в стену. До мужа снова никому нет дела. Даже мне удаётся почти не смотреть на телефон.

Почти.

К восьми родители разбирают детей, прихожая освобождается от чужих ботинок, а квартира сразу становится слишком тихой. На полу остаются лопнувший шар, конфетти и растоптанная половинка тарталетки. Мира сидит во главе стола, всё ещё в блестящей короне, и не разрешает зажигать свечи.

— Ему же видно будет?

Она ставит перед собой планшет. Экран тёмный, в углу отражается люстра и наша кухня — небольшая, тёплая, с гирляндой над окном и пустым стулом справа от Миры.

— Будет, — говорю я.

Восемь ноль семь.

В Аль-Нуре сейчас столько же. Рашид не мог перепутать часовые пояса, не застрял на совещании посреди ночи и не спит после перелёта. У него просто происходит что-то важнее семилетия дочери.

Ольга бесшумно снимает колпак, проводит ладонью по примятым волосам и берёт зажигалку.

— Подождём ещё пять минут.

— Десять, — торгуется Мира.

— Семь. В честь семилетия.

Планшет издаёт короткий звук. Мира вскидывается так резко, что корона съезжает ей на ухо.

— Папа!

Она хватает устройство обеими руками, но вместо значка видеозвонка на экране появляется новостное уведомление. Арабские буквы Мира читает медленнее русских, поэтому жмёт на картинку, не разбирая заголовка. Наверное, узнаёт отца. Я тоже узнаю — ещё до того, как трансляция разворачивается на весь экран.

Рашид стоит на верхней ступени дворцовой лестницы. На нём белая кандура и тёмный церемониальный бишт с золотой вышивкой по краю. Волосы зачёсаны назад, лицо кажется строже обычного, но это из-за света: десятки вспышек выхватывают скулы, оставляя глаза в тени. Левой рукой он придерживает полу плаща, и на запястье блестит запонка из чёрного оникса.

Мой подарок.

Я выбирала эти запонки четыре года назад в Вене и смеялась, что теперь у него будет хотя бы одна вещь без семейного герба. Рашид ответил, что всё, чего касается жена, и так принадлежит его семье.

Тогда мне это понравилось.

Рядом с ним стоит женщина в длинном зелёном платье. Без покрытой головы, с гладко собранными волосами и серьгами, которые касаются шеи, когда она поворачивается к журналистам. Я знаю, кто она. Наилу аль-Рашван невозможно не знать, если семь лет прожила рядом с человеком, чья семья измеряет подходящих женщин не возрастом и характером, а количеством фамилий в родословной.

— Мам, а что там? — Мира делает громче.

Голос диктора заполняет кухню. Я слышу слова по отдельности: совет, союз, дом аль-Хамдани, радость. Они не складываются в предложение, пока Наила не поднимает руку.

На безымянном пальце у неё кольцо.

Камень большой, светлый, неуместно тяжёлый для такой тонкой кисти.

Рашид поворачивается к ней. Не касается, только смотрит и произносит несколько фраз в микрофон. Благодарит семьи. Говорит о доверии. О будущем Аль-Нура. О помолвке, которая станет началом нового периода.

О нашей дочери он сегодня не сказал ни слова.

— Папа женится? — спрашивает Мира.

Я протягиваю руку к планшету, но она прижимает его к груди.

— Подожди. Я не слышу.

— Мир, отдай.

— Это папа!

На экране Наила улыбается журналистам. Рашид немного отступает, пропуская вперёд её отца. Всё происходит спокойно, достойно и настолько правильно, что меня начинает мутить.

— Вы же уже женатые, — говорит Мира.

Ольга опускает зажигалку на стол. Пластмасса ударяется о дерево негромко, но я вздрагиваю.

— Отдай планшет, пожалуйста.

Дочь наконец протягивает его мне. Я закрываю трансляцию, затем зачем-то стираю уведомление, словно можно убрать пальцем и лестницу, и зелёное платье, и кольцо на чужой руке.

— Это по работе? — Мира смотрит на меня снизу вверх. — Как когда он с тётей Сафией открывал больницу?

— Нет.

Слово выходит раньше, чем я успеваю придумать что-нибудь безопасное.

Она трогает одну из свечей на торте. Корона окончательно сползает и падает на стол, но Мира не поправляет.

— А кто она?

— Её зовут Наила.

— Она его невеста?

Я сажусь рядом. Ноги почему-то перестали держать, хотя я всё ещё прекрасно чувствую каждую мелочь: тесный пояс платья, липкое пятно под локтем, запах погасшей на кухне свечи. Вот только свечи мы не зажигали.

Телефон начинает звонить.

На экране появляется имя Рашида.

Он не забыл.

Просто сначала закончил объявлять о своей свадьбе.

— Оль, побудь с ней.

Ольга молча встаёт и обходит стол. Я беру телефон и ухожу в спальню, но дверь не закрываю. Мира не должна видеть мой разговор украдкой, как что-то постыдное. Постыдного сегодня и без меня достаточно.

— Да.

Несколько секунд Рашид ничего не говорит. На заднем плане хлопают двери, кто-то обращается к нему по-арабски, затем шум резко обрывается. Наверное, он вошёл в машину.

— Ты видела.

Не вопрос.

Я сажусь на край кровати. На комоде стоит наша фотография, единственная, которую можно держать на виду. Мы сняты со спины: набережная, тёмная вода, его рука у меня на талии. Если посторонний увидит, лица всё равно не различит. Очень удобная семейная фотография. Никому не вредит.

— Мира видела.

Он коротко выдыхает.

— Лада…

— Она ждала твоего звонка.

— Я собирался позвонить сразу после заявления.

— Очень хорошо. Успел бы лично сообщить дочери, что у неё появится новая мама.

— Не говори глупостей.

Голос становится жёстче. Не громче — Рашид почти никогда не повышает голос. Людям и без того хватает его интонации, чтобы начать исправляться.

— Наила не имеет отношения к Мире. И к тому, что существует между нами.

— Она всего лишь твоя невеста.

— Это соглашение между семьями.

— Кольцо тоже между семьями? А надевали его на совещании?

— Ты сейчас злишься и не хочешь меня услышать.

— Я прекрасно тебя слышу. Даже лучше, чем хотелось бы.

Он снова замолкает. Я представляю, как Рашид проводит большим пальцем по нижней губе. Делает так, когда собеседник вынуждает объяснять очевидное.

— Мой отец получил поддержку совета, — говорит он наконец. — Без союза с аль-Рашван переход власти окажется под угрозой. Ты знала, что этот вопрос обсуждается.

— Я знала, что твоему отцу нужна их поддержка. О том, что в комплекте идёт жена, ты не упоминал.

— Потому что окончательное решение приняли три дня назад.

Три дня.

Вчера он звонил мне из кабинета, спрашивал, забрала ли я торт, и смеялся, когда Мира потребовала настоящего пони. Позавчера прислал фотографию рассвета над пустыней. Три дня Рашид носил мою запонку и знал, что наденет другой женщине кольцо.

— И за три дня у тебя не нашлось пяти минут?

— Такой разговор не ведут по телефону.

— Зато помолвку по телефону смотреть можно.

— Я собирался прилететь завтра и всё объяснить.

— Ты всегда собираешься сказать мне правду завтра.

В дверях появляется Мира. Ольга стоит у неё за спиной, держит ладони на плечах, но дочь всё равно слышит. Я вижу это по лицу.

— Папа? — спрашивает она.

Рашид тоже слышит.

— Дай ей телефон.

— Нет.

— Лада, дай трубку дочери.

— Чтобы ты объяснил ей соглашение между семьями?

— Чтобы я поздравил её.

Мира прикусывает нижнюю губу и качает головой.

— Она не хочет.

— Ты спросила?

— Я вижу.

Дочь разворачивается и уходит в свою комнату. Не бежит, не хлопает дверью. Тащит за собой золотую корону, которую успела забрать со стола. Один зубец цепляется за косяк, картон рвётся. Мира смотрит на обрывок в руке, бросает его в коридоре и идёт дальше.

Ольга наклоняется, поднимает корону.

— Она ребёнок, — произносит Рашид. — Не вмешивай её в это.

У меня перед глазами на секунду темнеет.

— Это я вмешала?

— Я не это сказал.

— Ты объявил о свадьбе в её день рождения.

— Дату назначал не я.

— Кольцо Наиле тоже надевал не ты?

— Я не спал с ней.

Фраза звучит резко, почти зло. Будто это главный довод, после которого приличная жена обязана вытереть лицо, поправить волосы и поблагодарить мужа за верность.

— Какая удача.

— У меня нет с ней отношений. Будет официальный брак, необходимые мероприятия, возможно, отдельная резиденция. Всё остальное останется как прежде.

Всё остальное.

Квартира, в которую он приезжает без охраны и уезжает до рассвета. Праздники, которые мы переносим под его расписание. Дочь с русской фамилией, чтобы журналисты не заинтересовались. Я, законная жена на двух языках, которой запрещено поставить общую фотографию лицом к комнате.

— Как прежде не будет.

— Я позвоню, когда закончу здесь. Мы спокойно поговорим.

— Нет, Рашид.

Он не любит это слово. Раньше мне даже нравилось произносить его в постели и смотреть, как меняется его лицо. Забавная семейная привилегия — отказывать мужчине, которому почти никто не отказывает, пока речь не касается чего-то важного.

— Я подаю на развод.

В трубке становится так тихо, что я слышу собственное дыхание.

— Что ты сказала?

— Завтра Ольга подготовит документы.

Он произносит моё имя медленно, по слогам:

— Ла-да. Ты сейчас ничего не решаешь. Ты расстроена.

— Я семь лет ничего не решала. Можно считать, что накопилось.

— Не смей подавать никаких документов, пока мы не поговорили лично.

— Мы поговорили.

Я нажимаю отбой.

Мира засыпает после полуночи. Лежит ко мне спиной, укрывшись до ушей, хотя в комнате душно. Свечи мы всё-таки зажгли. Она загадала желание, но торт не съела и мне не сказала, чего попросила.

Перед сном задала только один вопрос:

— Папа теперь женится по-настоящему?

Я ответила, что пока он ни на ком не женился. Формально это правда. Отличный язык для разговора с семилетним ребёнком — аккуратный, как протокол осмотра, и совершенно бесполезный.

Когда её дыхание становится ровным, я выбираюсь из кровати и прикрываю дверь. Ольга всё ещё на кухне. Колпак она выбросила, волосы собрала в хвост, перед собой разложила салфетки и пишет на одной из них список документов.

— Свидетельство о браке у тебя?

— В банковской ячейке.

— Оригинал?

— Российское и аль-нурское.

Она кивает и дописывает ещё одну строчку.

— Брачный договор?

— Дома.

— Паспорт Миры?

— У меня.

— Второй?

Я не отвечаю.

Ольга откладывает ручку.

— Лада.

— Аль-нурский у Рашида. Они оформляли его через посольство.

— Когда?

— Два года назад.

— Ты подписывала согласие?

— Да. Он сказал, дочери понадобится гражданство, если с ним что-нибудь случится.

— Прекрасно. Даже не буду спрашивать, почему документ ребёнка хранится в другой стране.

— Потому что я дура.

— Нет. Потому что ты верила мужу. Это не одно и то же, хотя последствия бывают похожи.

Телефон лежит между нами экраном вниз. За последние три часа звонили начальник аппарата Рашида, его сестра Самира и два неизвестных номера с кодом Аль-Нура. Сам Рашид больше не звонил.

Я снимаю кольцо. Под ним остаётся светлая полоска и небольшая вмятина: за семь лет палец стал чуть толще. Кладу его рядом с салфеткой, на которой Ольга написала «заявление».

Экран вспыхивает.

Сообщение от Рашида короткое:

«Я буду в Москве утром. Ничего не предпринимай до моего приезда».

В конце нет вопросительного знака.

Разумеется.

Глава 2. Женщина, которую он любит

Рашид

Лада отключает связь раньше меня.

Телефон гаснет, и в стекле появляется моё отражение: церемониальный плащ, ворот белой кандуры, лицо человека, который только что объявил о помолвке и теперь сидит один на заднем сиденье машины.

Я набираю снова.

Вызов длится ровно столько, чтобы Лада успела увидеть и сбросить. Второй она даже не принимает. На третьем мне звонит отец.

Я отклоняю.

Юсуф, сидящий рядом с водителем, немного поворачивает голову. Он служит нашей семье почти двадцать лет и умеет выражать неодобрение движением затылка.

— Самолёт готов? — спрашиваю я.

— Экипаж предупредили. Вылет разрешён через час двадцать.

— Через сорок минут.

— Постараемся.

— Не старайтесь. Сделайте.

Он кивает и отправляет сообщение. За воротами мы почти сразу останавливаемся: дорогу перекрыли для кортежа аль-Рашван. Сегодня две семьи официально пообещали друг другу верность. Поэтому теперь половина города должна смотреть, как верность разъезжается по домам.

Телефон вибрирует. Отец. Затем помощник отца. Потом Наила.

Я открываю её сообщение.

«Ужин перенесли в малую резиденцию. Нас ждут через сорок минут».

Пишу, что улетаю.

Ответ приходит, когда машина снова набирает скорость:

«Она увидела?»

Наила не уточняет, о ком говорит. Она могла заметить три пропущенных звонка от Лады на моём экране. Я собирался перезвонить после камер. В тот момент это казалось допустимым.

«Да».

Несколько секунд под сообщением пульсируют три точки.

«Ты предупредил её заранее?»

Я убираю телефон.

На запястье всё ещё чёрный оникс. Вспоминаю венский магазин и Ладу, которая надела одну запонку себе на палец, как кольцо, и пообещала найти камням более благодарного мужчину, если я не оценю подарок.

Запонки я ношу четвёртый год.

Наверное, следовало надеть другие.

Во дворе резиденции уже ждёт секретарь отца — худой мужчина, которому дорогой костюм всегда немного велик.

— Его Высочество просит вас пройти в кабинет.

— Я переоденусь и уеду в аэропорт.

— Семья аль-Рашван прибудет через полчаса.

— Встретите их без меня.

Секретарь не отходит.

— Господин, шейх Халид сказал…

— Я слышал, что он сказал.

Приходится обойти его. Одежду готовили к событию три недели, кольцо Наилы — почти два месяца. Я узнал об окончательном решении три дня назад, но ни журналисты, ни перекрытие дорог за три дня не появляются.

Лада это поймёт.

Она знает, как принимаются решения в семье. Не раз видела, как соглашение составляют раньше, чем сообщают тем, кому предстоит его выполнять. Я не хотел говорить, пока мог отказаться.

Возможность исчезла три дня назад.

Я всё равно не сказал.

Отец входит в гардеробную, пока помощник снимает с меня бишт.

— Ты заставляешь гостей ждать.

— Они ещё не приехали.

— Поэтому у тебя есть время прийти в себя и вернуться.

Он опирается на трость, хотя на людях почти ею не пользуется. После операции врачи запретили долго стоять, но сегодня Халид провёл на лестнице больше часа. Сейчас бедро наверняка болит.

Помощник аккуратно складывает плащ. Отец ждёт, пока тот выйдет, и закрывает дверь.

— Русская звонила?

— Лада.

— Я помню её имя.

Он произносит это без раздражения. И без интереса.

— Она требует развода.

Отец смотрит на меня так, будто я сообщил о задержке самолёта.

— Не получит.

Я расстёгиваю запонки и кладу их в футляр. Ткань на манжетах влажная, хотя на лестнице работали огромные уличные кондиционеры.

— Наш брак зарегистрирован в России.

— И у нас. Ты сам настоял.

— Именно.

— Тогда ей придётся приехать сюда. К этому времени успокоится.

Он разворачивает футляр гербом вверх. Внутри — подарок Лады, на котором нет ни одной семейной отметки.

— Не вмешивайся.

— Я не вмешиваюсь. Исправляю то, что ты не предусмотрел.

— Моя жена не ошибка в соглашении.

— Тогда почему её нет на семейной лестнице?

Ответов несколько: безопасность Лады и Миры, неготовность совета, здоровье отца. За семь лет они отточились так, что можно произнести любой, не задумываясь.

Отец улыбается краем рта.

— Вот и я о том же.

— Я лечу в Москву.

— Ты останешься на ужин.

— Нет.

— Через месяц совет должен утвердить переход полномочий. Сегодня аль-Рашван впервые сели рядом с нами перед камерами, а ты собираешься ночью бежать к женщине, которая знала, за кого выходила замуж.

— Она знала, что выходит за меня.

— Это одно и то же.

Для него — да.

Для меня тоже было одно и то же, пока Лада не произнесла слово «развод».

Я снимаю кольцо с тонкой цепочки под одеждой и надеваю на палец. Отец следит за моими руками.

— Тебе тридцать восемь лет, Рашид. Не изображай мальчика, который женился против воли родителей.

— Я ничего не изображаю.

— Ты получил всё, чего хотел. Эту женщину, дочь, их безопасность. Теперь исполни то, что должен.

— Я исполнил. Помолвка объявлена.

Он прищуривается.

— Если сейчас улетишь, аль-Рашван сочтут это оскорблением Наилы.

— Наила переживёт.

— А твоя русская нет?

Я застёгиваю рубашку и беру пиджак у помощника.

— Её зовут Лада.

— В третий раз я запомню лучше.

Отец отходит, освобождая дверь.

— Забери девочку, — говорит он, прежде чем выйти. — Если жена хочет устраивать сцены, пусть устраивает одна.

Я не отвечаю.

После его ухода замечаю белую вмятину от футляра на ладони.

В самолёте я трижды прослушиваю голосовое сообщение Миры.

Она записала его утром. Шепчет, хотя на заднем плане гремит посуда и Лада просит не таскать малину с торта:

«Пап, ровно в восемь. Не в восемь один. Если опоздаешь, свечки не будут ждать, потому что им тоже спать пора».

После этого дочь хихикает и кричит куда-то в сторону:

«Мам, я не таскаю! Эта сама упала».

Я отправил ей изображение смеющегося верблюда и написал, что буду.

В восемь ноль семь она увидела Наилу.

Юсуф ставит кофе рядом с папкой. Внутри условия, подготовленные ещё до помолвки: дом и увеличенное содержание для Лады, траст и место в наследственном фонде для Миры.

Я добавил клинику. Лада давно хочет открыть отделение ранней диагностики для детей с пороками сердца. Помещение выбрано, финансирование согласовано.

Я собирался подарить ей проект после свадьбы.

Одной из свадеб.

Фраза настолько плохо выглядит даже в мыслях, что я закрываю папку.

— Соединить с госпожой Самирой? — спрашивает Юсуф.

— Она звонила Ладе?

— Четыре раза. Ответа не было.

— Соедини.

Сестра принимает вызов быстро. У неё раннее утро, но на экране Самира уже одета и сидит за столом. Рядом дымится кофе. В отличие от остальных членов семьи, она не использует красивый фон для официальных разговоров, поэтому за её спиной видны коробки после переезда и картина, прислонённая к стене.

— Поздравляю, — говорит она.

— Не начинай.

— Я не уточнила, с чем.

— Ты говорила с Ладой?

— Она не отвечает.

— У тебя есть ключ от квартиры?

— Есть. И нет, я не поеду проверять, на месте ли твоя жена.

— Я уже лечу.

Самира берёт чашку, но не пьёт. Рассматривает меня поверх края.

— В Москву?

— Да.

— Ты пропустил помолвочный ужин?

— Он прекрасно пройдёт без меня.

— Вероятно, и брак тоже.

Я откидываюсь в кресле. За иллюминатором чёрное небо, в котором отражается освещённый салон. Лететь ещё четыре часа.

— Если позвонишь, чтобы сказать ей то же самое, лучше разверни самолёт.

— Что именно?

— Что ничего не изменится.

— Ничего не должно было измениться.

Самира ставит чашку.

— Ты правда сейчас это произнёс?

— Наила знала об условиях. У неё будет отдельная резиденция и публичные обязанности. Лада останется моей женой, получит защиту семьи и официальный статус.

— После семи лет тайного брака ты решил дать ей официальный статус одновременно с появлением официальной невесты. Щедро.

— Мне не нужна ещё одна Ольга Крылова.

— Тогда тебе повезло. Я гораздо хуже.

Она снимает очки и трёт переносицу. Муж Самиры тоже считал, что жена никуда не уйдёт. В нашей семье мужчины считают так до приезда адвоката.

— Лада сказала, что подаст на развод, — говорю я.

— Тогда подаст.

— Она была расстроена.

— Рашид, твоя жена может семь лет терпеть то, что ей не нравится. Но я ни разу не слышала, чтобы она угрожала тем, чего не собирается делать.

Я смотрю на папку.

— Ты тоже знала?

— О помолвке? Отец сообщил вчера.

— И промолчала.

— Я позвонила тебе. Ты не ответил. Позвонить Ладе и поздравить с новой женой должен был всё-таки ты.

— Не пытайся купить её обратно, — произносит Самира тише.

— Я обеспечиваю свою семью.

— Нет. Ты приносишь людям деньги туда, где должен принести себя.

Я завершаю вызов.

Юсуф сидит через проход и старательно читает документ, который держит вверх ногами.

— Есть что добавить?

Он переворачивает лист.

— Нет, господин.

— Хорошо.

Через минуту он всё-таки поднимает взгляд.

— Подарок для госпожи Амиры погрузили в машину. Прикажете занести его лично?

Я вспоминаю золотую корону на дочери и её лицо за спиной Лады.

— Нет. Оставьте в багажнике.

В Москве моросит. Я не люблю здешнее лето: город обещает тепло, а потом в конце июля заставляет искать куртки. Лада говорит, что поэтому здесь всё честнее, чем в пустыне.

У дома нет прессы. Юсуф заранее проверил подъезды и попросил водителя остановиться со двора. Охрану я оставляю внизу.

На седьмом этаже я достаю ключ, но дверь открывает Ольга.

На ней вчерашние джинсы, белая рубашка поверх футболки и очки. Волосы собраны в небрежный узел. Она смотрит сначала на ключ в моей руке, потом на кольцо.

— Могли позвонить, — говорит она. — Звонок пока не переписан на вашу семью.

— Где Лада?

— Доброе утро.

— Ольга.

— Рашид.

Она отходит, пропуская меня, но дверь оставляет распахнутой перед охраной.

В прихожей пахнет остывшим тортом. На вешалке висит платье Лады: сняла и не донесла до шкафа.