Развод. Больше не тайная жена шейха

Глава 3. Первая только по документам

Рашид

— Знает.

Лада не вздрагивает. Только отодвигает чашку, которую так и не тронула, и керамика негромко скребёт по столу. На дне остался тёмный след от вчерашнего чая. Обычно она не терпит грязную посуду на кухне дольше пяти минут, а сейчас смотрит на круг, будто там написано продолжение моего ответа.

— Давно?

— Её семья получила условия семь недель назад. Наила — после первого согласования.

— Семь недель.

— Тогда не было решения о помолвке.

— Но уже было кольцо.

Я не спрашиваю, откуда она знает. На лестнице Наила подняла руку перед камерами, и Лада наверняка разглядела каждую грань. Женщина, которая ждёт мужа к торту, замечает такие вещи лучше ювелира.

— Кольцо заказывала семья аль-Рашван, — говорю я. — Это ещё ничего не означало.

Лада проводит пальцем по краю заявления, не глядя на меня.

— Для тебя всё ничего не означает, пока не показывают по телевизору. Подготовленные документы, выбранное кольцо, платье, перекрытые улицы. Обычный набор случайностей.

— Я узнал, что соглашение утвердят, три дня назад.

— А Наила узнала, что у тебя есть жена, семь недель назад. Я правильно считаю?

— Да.

Она кивает. Спокойно, почти удовлетворённо, словно получила результат анализа, на который уже не надеялась. Я предпочёл бы крик. С Ладой, которая кричит, можно спорить, можно удержать её за плечи, дождаться, пока злость выйдет и останется то, что было до неё. Но жена сидит напротив, кутаясь в тонкий свитер, и складывает факты туда, где для меня, кажется, больше нет места.

— Что именно ей рассказали?

— То, что необходимо.

Лада поднимает глаза.

— Я хочу услышать не формулировку из документа.

— Она знает, что наш брак зарегистрирован в России и Аль-Нуре. Знает о Мире. Знает, что развод не обсуждается и что у нас не будет с ней супружеских отношений.

Последнее должно было прозвучать иначе. Я повторял это на переговорах с её отцом, юристами, советниками, а после — самому себе. Это моё условие, граница, за которую никто не войдёт. Но на кухне рядом с несъеденным детским тортом верность, заранее согласованная со второй женой, уже не похожа на верность.

— То есть вы обсудили, как именно ты не будешь со мной разводиться и ей изменять? — спрашивает Лада.

— Я не собираюсь изменять тебе.

— Не собираешься? А что тогда происходит?

— Между мной и Наилой нет отношений.

— Между вами есть свадьба.

— Будет церемония и публичные обязанности. Не семья.

— Какая жалость. Видимо, слово «семья» оставили для той квартиры, куда ты приезжаешь через служебный вход.

Телефон вибрирует возле папки. На экране появляется имя Наилы, и Лада успевает прочитать его раньше, чем я переворачиваю аппарат.

— Ответь.

— Нет.

— Почему? Вдруг невеста волнуется, хорошо ли ты объяснил первой жене её новые обязанности.

— Она не моя невеста в том смысле, который ты вкладываешь.

Лада коротко смеётся. Смех получается сухим и чужим.

— Прекрасно. Значит, и я не твоя жена в том смысле, который вкладываю.

Телефон умолкает, почти сразу начинает снова. Я отключаю звук и убираю его в карман. Лада следит за моей рукой. На безымянном пальце кольцо, которое я надеваю только в закрытых помещениях, кажется слишком светлым. Семь лет назад она выбрала простую платину, потому что герб, камни и толстый ободок, по её словам, превратили бы свадьбу в открытие нового министерства. Я носил его на пальце два дня. Потом отец увидел фотографию.

— Наила видела меня? — спрашивает Лада.

— Что?

— Не делай вид, что не понял. У неё есть моя фотография?

Я медлю, и этого хватает.

— Конечно, есть, — произносит она сама. — Нельзя же жениться на шейхе, не проверив женщину, к которой он будет ездить после официальных мероприятий.

— Служба безопасности предоставила закрытое досье обеим сторонам. Это стандартная процедура.

— Там есть адрес?

— Он и так известен охране.

— Мой адрес, место работы, фотографии Миры?

— Данные ребёнка защищены.

— Но они есть.

— Лада, ни Наила, ни её семья не представляют для вас угрозы.

— Тогда зачем им моё досье?

Я не отвечаю. Любой ответ звучит одинаково: чтобы люди, которых Лада никогда не видела, смогли оценить, насколько моя настоящая жизнь помешает будущей. В папке аль-Рашван наверняка есть фотографии из больницы, выписка о российском браке, сведения о поездках. Может быть, та самая съёмка с набережной, где мы повёрнуты спиной. Наша единственная семейная фотография, безопасная для комода, оказалась недостаточно безопасной для чужого стола.

Лада прижимает ладони к чашке. Пальцы у неё белые и холодные. Я протягиваю руку, но она отдёргивает свою раньше, чем успеваю коснуться.

— Не надо делать вид, что ты приехал меня утешать.

— Я приехал сохранить семью.

— Ты уже сохранил. В отдельной папке, с печатью службы безопасности.

— Я понимаю, что сейчас всё выглядит…

— Не говори «выглядит». Оно не выглядит унизительным, Рашид. Оно такое и есть.

Я закрываю папку с условиями, потом снова открываю. Слова Самиры о деньгах вспоминаются не вовремя. Возможно, потому что она права, но это ничего не меняет. Я не могу принести Ладе решение, в котором нет дома, охраны, счетов и подписей. Одного меня ей всегда было мало: я приезжал на два дня, оставался на один, обещал вернуться через неделю и переносил рейс. Теперь она просит убрать из её жизни даже это.

— Московский дом уже оформлен так, что никто из моей семьи не сможет на него претендовать, — говорю я. — Но я куплю тебе резиденцию в Аль-Нуре. Не семейную. Твою. Ты сама выберешь район и людей для охраны. Доход будет поступать не как содержание, а по официальному договору с фондом. Без моего разрешения на расходы.

— Какой доход?

— За руководство медицинским направлением. Клиника станет частью фонда, но право управления будет закреплено за тобой.

— Я ещё не согласилась взять клинику.

— Ты хотела её пять лет.

— Я хотела открыть её сама. Не получить за хорошее поведение в гареме.

— Не называй это так.

— Почему? У слова плохая репутация?

Я сжимаю край папки. Плотный картон прогибается под пальцами, хотя я почти не чувствую усилия.

— Ты никогда не будешь зависеть от Наилы. У неё не будет права входить в твой дом, вмешиваться в работу клиники или принимать решения о Мире. Любое условие, которое ты назовёшь, внесут в соглашение.

— Любое?

— Да.

— Не женись на ней.

Мы уже стояли в этой точке несколько минут назад, но теперь Лада произносит просьбу иначе. Без раздражения и даже без надежды. Просто проверяет, существует ли хоть одна гарантия, которую нельзя заменить деньгами.

— Кроме этого, — говорю я.

— Тогда не любое.

Она встаёт, берёт чашку и выливает холодный чай в раковину. Вода из крана бьёт по керамике, разбрызгивается на рукава, но Лада замечает только через несколько секунд. Закатывает мокрую ткань, вытирает ладони полотенцем. Я знаю это полотенце: белое, с маленьким синим сердцем, которое Мира вышила кривыми стежками в школе. Рядом висит другое, совершенно сухое. Лада всегда пользуется только подарком дочери, хотя нитки царапают кожу.

— Что ты хочешь получить взамен? — спрашивает она, всё ещё стоя ко мне спиной.

— Ничего.

— Ты прилетел с папкой условий и ничего не хочешь?

— Чтобы ты не подавала заявление. Чтобы вы с Мирой остались моей семьёй.

— А что изменится для нас?

— Я буду приезжать чаще.

Она поворачивается.

— После свадьбы?

— Да.

— Из дома Наилы?

— У неё будет отдельная резиденция.

— Хорошо. После мероприятий с Наилой.

— Если потребуется.

— В нашу постель?

Вопрос заставляет меня замолчать. Не потому, что я не знаю ответа. Я именно так и представлял будущее: обязательные ужины, заседания, камеры, затем самолёт в Москву и Лада, которая снимает с моей шеи цепочку, надевает кольцо на палец и спрашивает, сколько у нас времени. В этой картине она ждала. Как ждала семь лет. Я не думал, что после церемонии постель станет для неё другой.

— Это наша постель, — отвечаю я.

— Была.

— Не говори так.

— Ты правда считаешь, что можешь жениться на другой, приехать сюда, снять пиджак в прихожей и лечь рядом со мной? А утром улететь обратно, потому что у твоей официальной жены благотворительный завтрак?

— Наила не будет моей женой здесь.

— Удобная география.

Она садится обратно, но уже не напротив — на край стула, ближе к выходу. Между нами остаются торт, две папки, её кольцо и семь лет, которые я ещё час назад считал доказательством того, что Лада никуда не уйдёт.

Дверь кухни приоткрывается. Ольга заглядывает внутрь и смотрит на Ладу.

— Мира хочет завтракать, но выходить не будет.

— Я принесу ей, — отвечает Лада.

— Я уже сделала бутерброд. Она разобрала его и съела только сыр.

— Пусть пока так.

Ольга переводит взгляд на меня, затем на папку.

— Закончили торговаться?

— Вас это не касается.

— Меня наняли именно затем, чтобы касалось.

— Лада ничего не подписывала.

— А вы уже успели?

Она кивает на мои документы. Я закрываю папку.

— Это проект гарантий.

— Я догадалась. У богатых мужчин гарантии обычно появляются в тот момент, когда женщина просит оставить её в покое.

— Оль, — тихо произносит Лада.

Подруга замолкает, но не уходит. Прислоняется к дверному косяку и складывает руки на груди. На правой ладони синие чернила, вероятно, всю ночь писала своей ручкой, пока заявление Лада подписывала моей.

— По российскому закону новый брак здесь не признают, — говорит она. — Если вам вдруг важно, кто у кого первый.

— Он будет зарегистрирован в Аль-Нуре.

— Разумеется. Там, где старый брак можно временно не показывать публике, а новый — показать.

— Российский суд не отменяет прав Миры в моей стране.

— Мы пока говорим не о правах Миры.

— Именно о них. Если Лада подаст заявление без соглашения, вопрос гражданства и опеки станет сложнее.

Ольга выпрямляется.

— Это угроза?

— Это факт.

— Нет, — вмешивается Лада. Она смотрит не на подругу, а на меня. — Это он так заботится. У Рашида всегда всё самое страшное называется заботой.

— Я не заберу у тебя Миру.

— Пока?

— Никогда.

Слово слишком быстро слетает с языка. Я вспоминаю отца у двери гардеробной: «Забери девочку». Вспоминаю аль-нурский паспорт дочери в сейфе моего кабинета, подпись Лады на согласии и то, как легко человек с печатью превращает обещание в бумагу, а бумагу — в приказ. Я не собираюсь этого делать. Но Лада смотрит так, будто тоже вспомнила, где лежит второй паспорт.

— Верни документ Миры, — говорит она.

— Я привезу его в следующий приезд.

— Нет. Поручи Юсуфу вернуть его. Сегодня.

— Паспорт в Аль-Нуре.

— Я знаю, где он. Верни.

— Хорошо.

Ольга бросает на Ладу быстрый взгляд. Она не ожидала, что я соглашусь. Лада тоже, но благодарности на её лице нет.

— И никаких новых бумаг о дочери без моего письменного согласия, — добавляет она.

— Согласен.

— Охрана не заходит в школу и больницу без моего разрешения.

— Если нет угрозы.

— Ты видишь угрозу во всём, что не контролируешь.

— Потому что обычно именно там она и появляется.

Лада качает головой. Я понимаю, что снова говорю с ней как на заседании: принимаю пункт, добавляю оговорку, оставляю себе право отменить обещание в чрезвычайной ситуации. Семь лет она соглашалась на этот язык, потому что за ним был я. Сейчас слышит только условия мелким шрифтом.

— В Аль-Нуре наш брак останется первым, — говорю я. — Дата регистрации не изменится. Ни Наила, ни её семья не смогут оспорить твоё положение и права Миры. Ты будешь первой супругой по закону.

Ольга медленно снимает очки. Лада смотрит на меня с таким вниманием, будто я наконец произнёс то, ради чего летел.

— Первой, — повторяет она.

— Да.

— А Наила будет стоять рядом с тобой на лестнице.

— Это публичная роль.

— Её будут встречать в аэропорту, с ней будут здороваться жёны министров, её фотографию повесят в государственных учреждениях. Она войдёт в дом твоего отца через главный вход и сядет за семейный стол на своё место.

— Это не имеет значения для нас.

— А я буду первой где?

— В реестре. В семейном соглашении. В порядке наследования.

— На бумаге.

— Закон существует не только на бумаге.

— Мой брак семь лет существует только там.

Она касается заявления кончиком пальца. Потом поднимает своё кольцо, лежащее рядом, и на мгновение мне кажется, что наденет. Лада вместо этого кладёт его на мою папку — точно в середину золотого герба.

— Женщина, которую семь лет прячут, всегда будет второй, Рашид. Даже если в вашем реестре возле её имени стоит единица.

— Я не прятал тебя.

— Нет?

— Я защищал вас.

— От чего? От фамилии собственного мужа? От фотографий с отцом твоего ребёнка? От возможности однажды прийти к тебе не через служебный вход?

— Ты знала, почему это необходимо.

— Я верила, что временно.

— После перехода власти всё изменится.

— Ты говорил это перед каждым днём рождения Миры. После операции отца. После голосования совета. После следующего кризиса, который почему-то всегда оказывался важнее нас. Теперь всё изменится после твоей свадьбы с другой женщиной. Очень подходящий момент представить первую.

Из коридора доносится едва заметный скрип. Я поворачиваю голову, но дверь остаётся закрытой. Ольга тоже слышит и уже собирается выйти, однако Лада отвечает раньше, чем та успевает сделать шаг.

— Ты думаешь, я стыжусь вас? — спрашиваю я.

— Я думаю, ты слишком долго называл стыд безопасностью, чтобы теперь заметить разницу.

— Мира носит моё имя в Аль-Нуре. Она внесена в семью с рождения.

— В паспорте, который лежит у тебя в сейфе. Здесь она Соколова, потому что фамилия аль-Хамдани, по твоим словам, привлекла бы ненужное внимание. В школе её отец — человек, который слишком много работает за границей. На праздники он появляется на экране, если не объявляет в это время о помолвке.

— Не смей говорить, что я стыжусь дочери.

Я произношу громче, чем собирался. В квартире становится тихо. Не то обычное утреннее молчание, в котором слышны трубы и лифт, а внимательное — детское.

Дверь кухни медленно открывается.

Мира стоит босиком на холодном полу. Пижамная кофта застёгнута неправильно, одна пуговица пропущена, в руке зажат сыр из бутерброда. Она смотрит на меня снизу вверх и говорит:

— Пап, а почему ты стыдишься, что я тоже аль-Хамдани?

Глава 4. Дочь шейха не плачет

Рашид

— Я не стыжусь тебя.

Мира продолжает стоять в дверях, сжимая в пальцах тёплый ломтик сыра. На нём остались вмятины от ногтей. Я опускаюсь перед дочерью на корточки, но она не делает ни шага навстречу. Раньше стоило мне раскрыть руки, и Мира бросалась на шею с разбега, больно ударяя коленями в грудь. Сейчас между нами меньше метра, однако кухня кажется просторнее дворцового зала.

— И маму не стыжусь, — добавляю я.

— Тогда почему мне нельзя говорить фамилию?

— Тебе можно.

— В школе нельзя. Мама сказала учительнице, что я Соколова.

— Потому что здесь это безопаснее.

— От кого?

Я слышу, как Ольга тихо втягивает воздух. Лада не шевелится. Сидит возле стола, положив ладонь на заявление о разводе, и ждёт моего ответа вместе с дочерью.

— Моя фамилия привлекает внимание, хабибти. Не все люди, которые интересуются нашей семьёй, желают ей добра.

Мира обдумывает это, глядя на меня исподлобья.

— А той тёте не опасно?

— Какой?

— Наиле. Она же стояла с тобой, и все её снимали.

— У неё есть охрана.

— У меня тоже. Они внизу.

Лада отворачивается к окну. Я вижу только её профиль и короткое движение губ: не улыбка, скорее реакция врача, который услышал от пациента особенно убедительную глупость.

— Когда ты станешь старше, тебе не придётся ничего скрывать, — говорю я.

— Когда?

— Скоро.

— До восьми лет?

— Мира, такие вещи не зависят от возраста.

— Тогда от чего?

Семилетний ребёнок задаёт вопросы иначе, чем совет. Не оставляет времени, чтобы заменить правду формулировкой, и не принимает слова, за которыми нет даты.

— От моей работы, — отвечаю я. — От того, что происходит в Аль-Нуре.

— А когда ты женишься на ней, всё перестанет происходить?

— Нет.

Она кивает, словно другого ответа и не ждала, откусывает сыр и тщательно жуёт. Не плачет. Мира вообще редко плачет при людях; если разбивает колено, сначала убеждается, что дверь закрыта, и только потом зовёт мать. Я всегда считал это силой характера. Сейчас понимаю, у кого она научилась.

— Ты вчера говорил про Наилу и её семью, — произносит дочь, проглотив. — А про меня не говорил.

— Это было заявление о помолвке.

— У меня был день рождения.

— Я знаю.

— После ты позвонил.

— Я опоздал.

— На семь минут.

Не на семь минут. На семь лет, если верить Ладе. Но это она пока не произносит, и я не собираюсь делать это за неё.

— Прости меня, — говорю я.

Мира смотрит на моё лицо дольше, чем нужно, чтобы решить, верит она или нет. Потом переводит взгляд на мать.

— Я могу доесть торт?

Лада поднимается.

— Сначала нормальный завтрак.

— Я съела сыр.

— Сыр из бутерброда не считается завтраком, если хлеб ты вернула Ольге.

— Там были помидоры.

— Два кусочка.

— Они мокрые.

Разговор внезапно становится обычным. Лада достаёт из холодильника яйца, Мира садится на своё место и тянется к торту, пока мать стоит спиной. Я перехватываю её руку. Дочь не улыбается, но и не отдёргивает пальцы.

— После омлета, — говорю я.

— Ты останешься?

Вопрос задан тихо. Я не сразу понимаю, что он обращён ко мне.

— На весь день, если ты хочешь.

— Ты же вчера тоже хотел.

— Вчера я поступил плохо.

Лада слишком резко опускает сковороду на плиту. Ольга смотрит на неё, затем молча забирает папку с заявлением. Сейчас они могли бы выставить меня за дверь, и им не пришлось бы даже спорить. Но Мира ждёт, что скажет мать.

— Решай сама, — произносит Лада. — Я не буду мешать тебе видеться с папой.

— Я хочу дома.

— Мы можем остаться здесь, — отвечаю я.

Мира кивает и принимается отщипывать от сыра тонкие полоски. Значит, мне разрешено провести с ней день, но не увести ни на шаг. Не знаю, её это условие или Ладино, только принимаю без оговорок.

Достаю телефон и пишу Юсуфу, чтобы поднял подарок. Через десять минут в прихожей уже гремят коробки.

Юсуф приносит кремовый дорожный сундук с латунными уголками и две коробки поменьше. На крышке золотом выведено имя дочери на арабском: Амира бинт Рашид аль-Хамдани. Когда я заказывал подарок, надпись казалась правильной. Теперь Лада читает её через моё плечо и ничего не говорит.

Мира обходит сундук, не касаясь.

— Там чемодан?

— Это и есть чемодан. Открой.

Она поднимает защёлки. Внутри лежат чёрные сапоги для верховой езды, перчатки, светлый защитный шлем и тёмно-зелёный жилет. На всём — её инициалы. В боковом отделении спрятана небольшая коробка; Мира находит её последней и вытаскивает фотографию гнедой кобылы с белой отметиной между глаз.

— Это пони?

— Лошадь. Ей шесть лет, она спокойная и уже привыкла к детям. Ты сама дашь ей имя.

На секунду дочь забывает, что сердится. Садится прямо на пол, рассматривает фотографию, переворачивает, будто с обратной стороны может оказаться продолжение.

— А где она?

— В Аль-Нуре. В семейной конюшне.

Радость с лица исчезает так быстро, что я почти успеваю убедить себя, будто её не было.

— Почему не здесь?

— Перевозить её далеко. К тому же ты сможешь приезжать и заниматься с тренером.

— Когда?

— Можем улететь на этой неделе.

Лада, стоящая у раковины, медленно поворачивается.

— Мы никуда не летим.

— Я говорю с Мирой.