- -
- 100%
- +
— Мне не заплатили за смерть мужа. Мне выдали сумму, из которой я закрыла его два кредита, просроченные счета фирмы, ипотеку и работу с психологом для ребёнка, который полгода не мог зайти в ванную, если там уже была вода. Остатка хватило на новый объектив. Хотите, покажу? Он в шкафу. Очень дорогая память о счастливом вдовстве.
— Я не говорил, что вы были счастливы.
— Нет, вы просто два года считаете, что я могла знать. Так ведь? — Она наконец вытирает воду полотенцем, сминает его и бросает возле раковины. — Скажите вслух. Сегодня вообще хороший день для вещей, которые лучше говорить вслух.
Я смотрю на неё и понимаю, что правильный ответ здесь существует только для человека, который пришёл успокаивать. Я пришёл не за этим.
— Могли, — отвечаю я. — Не потому, что получили выплату. Вы много лет жили рядом, имели общие счета и подписывали документы. Если Павел готовил исчезновение, он мог использовать вас вслепую или не вслепую. Я обязан проверить оба варианта.
— Кому обязаны? Следствию? Оно закрыло дело. Своему брату? Или себе, потому что вы опоздали его спасти и теперь проверяете всех остальных?
В комнате становится тихо, хотя чайник начинает гудеть всё громче. Вера жалеет о сказанном раньше, чем заканчивает фразу: пальцы разжимаются, взгляд уходит к столу. Извиняться она не собирается, и я не хочу, чтобы извинялась. Вопрос справедливый. Я два года задаю его себе в менее вежливых выражениях.
— Всем троим, — говорю я. — И вы тоже опоздали, Вера. Только я не пытаюсь сделать вид, что это освобождает нас от следующего шага.
— Какого именно? Прийти в полицию и объявить, что мой муж воскрес на выпускном? Они сначала посмотрят на фотографию, потом на страховую выплату, а потом — на меня. Матвей останется один на один с бабушкой и новостью о том, что его мать, возможно, мошенница. Нет. Сначала я должна убедиться, что этот человек не просто похож на Павла.
— Вы уже убедились.
— Я должна увидеть его не на экране.
Я хочу возразить, но не успеваю. Вера открывает другой кадр и увеличивает лицо мальчика. Серые глаза, кривоватая улыбка, правая бровь чуть выше левой. Сходство не доказательство отцовства, однако его достаточно, чтобы понять, почему она не спала.
— Матвей спросил, почему отец увидел меня и не подошёл, — говорит она тише. — Потом спросил, знал ли Павел, что мы его хороним. Я сказала про потерю памяти. Он понял, как глупо это звучит, но кивнул, потому что пожалел меня. Поэтому я не пойду сейчас в отдел отдавать единственный оригинал и ждать, пока кто-нибудь решит, достаточно ли мы интересная семья для срочной проверки.
— Единственный вы им не отдадите. Копию — да. Оригинал останется у вас и ещё в двух местах, о которых Павел не узнает.
— Вы всё решили?
— Нет. Я говорю, как сохранить доказательство.
— Ваше «говорю» всегда звучит так, будто остальные уже согласились.
Я замолкаю. Два года назад на этом месте я действительно не спрашивал. Принёс распечатки, положил перед женщиной, которая ещё носила обручальное кольцо, и потребовал вспомнить каждый разговор Павла о деньгах. Она выставила меня за дверь, а я потом рассказывал себе, что вдова просто не хочет знать правду. Это было проще, чем признать: правду можно требовать так, что человек предпочтёт ложь, лишь бы больше тебя не видеть.
— Хорошо, — произношу я. — Что вы предлагаете?
Вера смотрит с недоверием, словно вопрос может оказаться ловушкой. Чайник щёлкает, отключаясь, но она не тянется к чашкам.
— У заведующей остались фотографии, договор и контакты Киры. Сегодня в саду убирают зал после выпускного. Я должна завезти несколько готовых кадров для стенда и могу спросить, когда Лебедевы заберут остальное. Без звонка Кире.
— Одна вы туда не поедете.
Её брови поднимаются.
— Это сейчас было согласие или снова распоряжение?
— Предложение, сформулированное плохо. — Слова даются неприятнее, чем признание ошибки в смете. — Если вы не против, я поеду с вами. Останусь снаружи, пока не понадоблюсь. Павел знает вас, меня он видел несколько раз и может не узнать сразу.
— Он был на похоронах Сергея рядом с вами. Узнает.
— Тогда тем более лучше, чтобы первым он заметил не вас одну.
Вера переводит взгляд на фотографию. На экране Павел держит чужого мальчика за шею той же рукой, которой когда-то удерживал Матвея в толпе. Она закрывает ноутбук медленно, без прежнего желания спрятать увиденное, и пододвигает ко мне чистую карту памяти.
— Сделайте копию. Одну. И если попробуете отнести её в полицию без меня, я скажу, что вы украли файл.
— Скажете правду.
— Неужели мы наконец в чём-то сошлись.
Я вставляю карту в разъём, но прежде чем начать копирование, снова открываю последний кадр. Павел смотрит прямо в объектив. Два года назад следователь сказал, что лодку перевернуло на повороте, Сергей ударился головой, а Павла унесло течением. Удобная последовательность: вода, удар, паника, два погибших. Она объясняла всё и никого не оставляла виноватым.
— Вера, если Павел выбрался и решил не возвращаться, он солгал не только вам. — Я поворачиваю ноутбук так, чтобы между нами осталось его лицо. — Сергей был с человеком, который после аварии построил другую жизнь. Значит, мой брат погиб не в той аварии, о которой нам рассказали.
Она не спорит и не просит меня уйти. Только садится напротив, обхватывает ладонями так и не налитую чашку и смотрит на Павла без привычной защиты, которую я два года принимал за соучастие. Это должно ослабить моё подозрение, но вместе с ним исчезает последняя надежда, что фотография ничего не меняет: если Вера и правда увидела живого мужа впервые этой ночью, значит, один из нас ошибался насчёт неё, а все остальные — насчёт смерти Сергея.
Глава 3. Оригинал
Пять распечатанных фотографий лежат в тонкой белой папке, и я держу её обеими руками, хотя одной вполне можно открыть калитку. Вчера я проходила здесь с кофром на плече и думала о пицце для Матвея. Сегодня охранник в будке тот же, на клумбе торчит пластмассовая божья коровка, а между мной и дверью помещается человек, которого два года нет в живых. Тело оставляет себе последний метр, чтобы всё ещё можно было отступить.
— Я буду напротив, — говорит Константин. — Увидите его — позвоните мне и не подходите близко.
— Мы договаривались, что вы не будете командовать.
— Это рекомендация.
— У вас даже рекомендации звучат так, будто за невыполнение снимают премию.
Он смотрит на окна первого этажа, боковую дорожку и дверь рядом с контейнерами. За десять секунд находит три выхода. Я за две съёмки замечала только главный.
— Хорошо. Как вам будет удобнее? — спрашивает он с заметным усилием.
— Останьтесь в машине. Если не отвечу через десять минут, заходите, но без водолазного лома.
— Монтировка, — поправляет Константин и расправляет смятый угол папки. — Десять минут.
В холле пахнет влажной тряпкой и апельсиновым средством для пола. Над дверью осталась половина гирлянды: «В добрый п». Остальную жизнь детям, видимо, предстоит додумывать самостоятельно. Воспитательницы сворачивают фон с облаками, а заведующая Елена Викторовна руководит уборкой так, словно вчерашний выпускной был стихийным бедствием.
— Верочка! — Она замечает меня и бросает рулон ленты на стул. — Вы уже сделали? Я же сказала, не срочно. Родители ещё неделю будут решать, на каком кадре у них лицо моложе.
— Это только для стенда. Остальное через десять дней, как в договоре.
Я протягиваю папку и слежу за руками. Не дрожат. На работе они ведут себя приличнее остального организма: могут удержать тяжёлую камеру и поправить ребёнку воротник, пока внутри что-то требует бежать или хотя бы сесть на пол. Елена Викторовна просматривает фотографии у окна и выбирает кадр, где дети подбрасывают квадратные шапочки.
— Вот эту обязательно поставим. И общую. С Лебедевыми хорошо получилось? Кира утром звонила, переживает, что Даня везде моргнул.
— Получилось. Они сегодня придут?
— Уже здесь. Данин ингалятор вчера в шкафчике оставили. Кира пошла за ним, а муж помогает коробки вынести. Андрей! — зовёт она в служебный коридор. — Вера принесла фотографии!
Сначала я слышу голос.
— Сейчас, Елена Викторовна.
Одно слово, произнесённое не мне, прижимает язык к нёбу. За два года голос Павла в памяти стал почти беззвучным: я помнила фразы, но не точную интонацию. Теперь она возвращается целиком — лёгкое раздражение, улыбка для человека, которому неудобно отказать.
Он выходит с двумя коробками. Вблизи седины больше, борода скрывает складки у рта, но походка не изменилась: Павел бережёт правую ногу после старого растяжения и первым ставит на ступеньку левый носок. Я столько раз раздражалась, что он шаркает, и ни разу не думала, что это станет доказательством.
Следом выходит Кира с детским рюкзаком и пакетом с ингалятором. Она замечает меня, затем Павла, и на её лице появляется не вопрос, а готовый ответ.
— Это мой муж, Андрей Волков, — говорит она слишком быстро. — Данин папа.
Павел смотрит не так, как смотрят, пытаясь вежливо вспомнить незнакомое лицо. Зрачки сужаются, коробки кренятся, верхняя задевает подбородок. Он ловит её локтем. Обычное неловкое движение живого человека причиняет сильнее, чем могила: мёртвые не роняют картон и не краснеют у воротника.
— Паша, — говорю я.
Он поворачивает голову на имя раньше, чем успевает решить, что не должен.
— Андрей, мы закончили, — произносит она. — Положи коробки и иди заводи машину.
— Его зовут Павел, — отвечаю я, хотя она обращалась не ко мне.
Павел ставит коробки у стены. Первую аккуратно, вторую мимо края; она падает, и по полу рассыпаются бумажные ромашки. Воспитательница в зале вскрикивает. Он не наклоняется их собирать, не подходит ко мне и не спрашивает о Матвее. Просто делает два шага назад, толкает плечом дверь служебного коридора и исчезает за ней.
Все смотрят на качающуюся ручку. Я достаю телефон, но Кира подходит и закрывает экран ладонью.
— Не нужно устраивать сцену при сотрудниках, — говорит она тихо. — Вы ошиблись.
Я убираю её руку. На среднем пальце тонкое золотое кольцо, надетое туда, куда обычно надевают обручальное.
— Он убежал через служебный выход.
— У Андрея встреча. Вы его напугали.
— Я назвала имя мужа.
— Вы назвали имя человеку, который на него похож. После того, что с вами случилось, это можно понять, но я не позволю втягивать в это моего сына.
Она говорит без театральной жалости. Эти фразы подготовлены давно: в её сценарии я плачу, кричу и хватаю чужого мужчину за рукав. Стою молча — и большой палец Киры всё быстрее трёт шов на рюкзаке.
— Вера, что происходит? — Елена Викторовна опускает фотографии на подоконник. — Вы знакомы с Андреем?
— Она обозналась, — отвечает Кира раньше меня. — У Веры погиб муж, и Андрей, видимо, похож. Я всё понимаю, но Даня не должен видеть свою маму в такой ситуации.
— Дани здесь нет, — замечаю я.
Кира прикусывает щёку изнутри. Я видела такой жест перед семейными съёмками: на следующем кадре женщина уже улыбалась, но камера успевала заметить правду раньше неё.
— Тем более хорошо, — произносит она. — Я хочу, чтобы вы удалили все фотографии моего ребёнка. Сегодня. Предоплату можете не возвращать.
— Этот разговор будет письменно. Я не удаляю рабочие файлы по требованию в коридоре.
— Тогда я пришлю требование письменно.
— Пришлите. И спросите у Андрея, почему у него шрам на ладони от двери моего балкона.
У Киры белеют губы. Она не просит показать шрам и не идёт вслед за мужем сообщать о нелепой ошибке. Мне больше не нужно её признание.
В холл входит Константин. Я только нажала на его имя и сбросила, когда Кира закрыла экран, но этого ему хватило. Он смотрит на меня, на Киру и рассыпанные ромашки.
Кира узнаёт его. До этой секунды она держится лучше всех нас, но теперь рюкзак выскальзывает из её руки и падает динозавром вниз.
— Где он? — спрашивает Константин.
— Служебный выход, — отвечаю я. — Минуты две.
Он проходит мимо Киры и исчезает в служебном коридоре. Она следит за ним, забыв поднять рюкзак: Сергея Бессонова в её подготовленном сценарии не было.
— Вы привели его? — В голосе Киры впервые появляется резкость. — Сюда? В детский сад?
— Значит, вы всё-таки знаете, кто он.
— В городе многие знают Бессонова. После гибели брата он обвинял всех подряд.
— Не всех. Только моего мужа.
Елена Викторовна делает шаг между нами и предлагает уйти в кабинет. Кира поднимает рюкзак.
— Разговора не будет. Требование об удалении пришлю сегодня. Если хоть одна фотография Дани окажется вне закрытой папки, я подам жалобу. И держите своего знакомого подальше от моего ребёнка.
— Это не он пришёл в семью к чужому ребёнку.
Кира уходит, у калитки разминувшись с Константином. Он возвращается один, удерживая злость за сомкнутыми зубами.
— Машины нет, — говорит Константин. — За зданием выезд на соседнюю улицу. Он успел.
— Я видела его.
— Я понял.
— Не на фотографии. Здесь. Он повернулся, когда я назвала его Пашей.
Мне нужно сказать это вслух, иначе увиденное снова станет зерном и неудачным углом. Константин не уверяет, что верит, а бережно возвращает забытую распечатку в папку.
— Над главным входом камера, — говорит он. — В служебном коридоре тоже. Елена Викторовна, где хранится запись?
— В моём кабинете, но я не могу показывать вам записи с детьми. Это частный сад.
— Нам нужен вчерашний выпускной и сегодняшний коридор. На записи человек, официально признанный погибшим. — Константин снова говорит так, будто разрешение уже получено, но замечает мой взгляд. — Вы согласны проверить сами? Мы постоим у двери.
Елена Викторовна колеблется, затем берёт ключи.
— Только проверю. Никаких копий без запроса полиции.
В кабинете монитор стоит среди папок и коробок. Заведующая прикрывает клавиатуру ладонью, хотя бумажка с паролем приклеена к рамке. Я вижу себя в чёрном квадрате камеры: маленькая фигура с белой папкой у живота.
На сегодняшней записи в одиннадцать двадцать семь Кира входит вместе с Павлом. Даже в сером изображении я узнаю его прежде, чем Елена Викторовна останавливает кадр.
— Андрей, — шепчет она.
— Сохраните этот фрагмент, — говорит Константин.
— Я сказала, без полиции ничего не отдам.
— Тогда хотя бы не удаляйте.
Вчерашняя шкала заполнена до шестнадцати тринадцати, затем идёт пустая полоса, и запись появляется после девятнадцати восьми. Елена Викторовна перезапускает программу, проверяет вторую камеру. Та же пустота. Выпускного, белой рубашки Дани и Павла, смотрящего через толпу, нет.
— Такого не может быть. Вчера около семи я сама смотрела запись, выясняла, кто разбил вазу.
— Запись до и после на месте. Удалён только промежуток. Кто имеет доступ?
— Я, владелец и мастер по заявке. — Заведующая замечает бумажку с паролем, отрывает её и сминает. — Но здесь весь день ходят сотрудники.
Константин достаёт телефон, но прежде чем направить его на экран, спрашивает:
— Можно сфотографировать только шкалу времени? Без изображения детей и без пароля.
Она кивает. Константин снимает пустую шкалу и увеличивает сегодняшний кадр так, чтобы осталось только лицо Павла.
— Теперь вы вызовете полицию? — спрашивает она.
— Я сначала поговорю с юристом, — отвечаю я.
— Запись могут удалить и сегодня, — говорит Константин.
— Поэтому Елена Викторовна сейчас поменяет пароль и сохранит фрагмент на отдельный носитель. Если согласится.
Заведующая открывает ящик и достаёт флешку.
— Соглашусь. А вы объясните мне, почему мужчина, который два года как умер, водит сюда ребёнка под другим именем.
— Когда пойму сама.
На парковке Константин садится в мою машину, но дверь не закрывает. Жара успела прогреть салон, от сиденья пахнет пылью и яблочным освежителем, который Матвей выбрал из-за зелёного цвета и теперь ненавидит за запах. Я кладу папку на заднее сиденье. Фотографии для стенда так и не отдала: Елена Викторовна забыла о них, а я не напомнила.
— В полицию нужно сегодня, — говорит Константин. — У нас есть свежая запись, фотография и свидетель, который называл его Андреем.
— И вдова со страховой выплатой, которая сутки не обращалась в полицию, потому что решила самостоятельно съездить к любовнице мужа.
— Вы не знали, кем она ему приходится.
— Зато теперь знаю достаточно, чтобы сначала позвонить Лиде. Она семейный юрист и хотя бы предупредит, куда меня повезут после заявления — домой или объяснять, что я знала, когда получала страховку.
Константин закрывает дверь. В тесном салоне он кажется ещё крупнее; коленом упирается в бардачок и отодвигает сиденье, не спросив, а потом замечает мой взгляд и возвращает его на прежнее место.
— Можно?
— Теперь уже можно.
Он снова отодвигается. Я завожу двигатель, но руки остаются на руле. На пальце светлеет полоска от кольца, которого нет больше года. Сегодня Павел посмотрел туда первым. Не на лицо, не на телефон, не на дверь за моей спиной. Проверил, ношу ли я его до сих пор.
— Кира знала меня, — говорю я. — Не удивилась имени. Не спросила, откуда шрам. И вас узнала.
— Значит, знала, кем он был раньше.
— Но испугалась вас сильнее, чем меня.
Константин поворачивается к окну. На стекле отражается его лицо, и на мгновение кажется, что он смотрит не наружу, а на самого себя.
— Потому что вы можете разрушить её семью, — отвечает он. — А я задаю вопросы о трупе.
Я включаю поворотник и выезжаю с парковки. Слово остаётся в машине между нами. Не «брат», не «Сергей» — труп. Так проще назвать человека, когда от него сохранилось тело. Павлу досталась другая роскошь: остаться мужем, отцом и Андреем Волковым одновременно.
***Матвей сидит на кухне над контрольной, которую учительница разрешила забрать домой для работы над ошибками. Красных пометок немного, но он стирает одно решение так долго, что на бумаге появляется мягкая серая яма. Рядом остывает тарелка макарон. Я успеваю снять куртку, помыть руки и поставить чайник, прежде чем он спрашивает:
— Ты его видела?
Врать бессмысленно. После этой ночи любая пауза между нами звучит громче ответа.
— Да.
Матвей перестаёт тереть бумагу. Ластик остаётся зажатым между пальцами, на ногте белая крошка.
— Он тебя узнал?
— Узнал.
— И что сказал?
Я достаю две чашки, хотя сын пьёт чай из кружки с космонавтом и обычно напоминает об этом каждый раз. Сегодня не замечает.
— Ничего. Ушёл через другую дверь.
Матвей снова смотрит на контрольную. Серая яма на месте примера становится дырой, кончик карандаша проваливается и оставляет чёрную точку на столе.
— Как вчера, — говорит он.
Не вопрос, не вывод взрослого психолога. Просто два одинаковых случая, которые ребёнок соединяет быстрее, чем я успеваю придумать между ними безопасное объяснение.
— Да, — отвечаю я. — Как вчера.
— А мальчик был с ним?
— Нет.
Матвей кивает и принимается собирать крошки ластика в ладонь. Я не спрашиваю, почему для него это важно. Возможно, он хотел знать, ушёл бы отец так же, если бы рядом стоял Даня. Возможно, я сама уже думаю за сына, потому что собственных мыслей стало слишком много.
— Я позвоню Лиде, — говорю я. — Потом мы решим, как правильно обратиться в полицию. Ты сегодня останешься дома со мной.
— Я и так дома.
— Завтра тоже.
Он поднимает глаза. В них нет облегчения.
— Он может прийти?
— Не знаю. Я поменяла код в подъезде, Константин проверит замок, а телефон будет рядом. Если кто-нибудь позвонит в дверь, ты не открываешь, даже если услышишь знакомый голос.
— Даже папин?
Слово произносится легко, по старой привычке. Я ставлю чашку мимо блюдца, край стукается о стол.
— Особенно его.
Матвей закрывает тетрадь и уносит тарелку в раковину. Макароны он почти не тронул. В дверях задерживается, будто хочет спросить ещё что-то, но только проводит ладонью по светлому вихру и уходит к себе. Через минуту за стеной включается игра; выстрелы звучат слишком громко, потом становятся тише. Значит, он всё-таки помнит, что я дома и обычно ругаюсь.
Я нахожу в контактах Лиду. До её имени не успеваю дотронуться: экран вспыхивает от сообщения с неизвестного номера. В нём нет приветствия, подписи или требования денег, зато человек знает про оригиналы и Матвея. Я перечитываю единственную строчку дважды, потом закрываю дверь кухни, чтобы сын случайно не увидел её с порога: «Удалишь оригиналы — Матвей сохранит хотя бы одного отца».
Глава 4. Другая семья
Лида читает сообщение за моим кухонным столом, держа телефон двумя пальцами, словно на экране не восемь слов, а мокрая квитанция. Она приехала без обычных вопросов, велела Матвею позавтракать и закрыла за ним дверь комнаты. Теперь за стеной тихо: он либо надел наушники, либо сидит, прижав ухо к двери. Лида ставит рядом кружку с надписью «Лучший семейный юрист», и кофе в ней уже покрывается тонкой плёнкой. За десять лет я не видела, чтобы она допила его горячим.
— С этого номера ещё что-нибудь приходило?
— Нет.
— Ты отвечала?
— Я ещё не совсем сошла с ума.
— Это не ответ. — Она поднимает на меня глаза. На ней белая рубашка, застёгнутая до второй пуговицы, и серые брюки со стрелками; должно быть, собиралась в суд, пока я не позвонила ночью. — Ты ему отвечала, Вера?
— Нет. Сделала снимок экрана, переслала тебе и Константину. Потом выключила звук.
— Оригинал сообщения не удаляла?
Я качаю головой. Лида берёт мой телефон, включает запись экрана и медленно проходит от списка сообщений к самому тексту, затем открывает сведения о номере и журнал звонков. Она делает это молча, без попытки успокоить меня, и именно поэтому дышать становится легче. Успокаивают, когда ничего нельзя сделать. Лида всегда ищет действие, даже если этим действием оказывается не трогать телефон и не выбрасывать старые бумаги.
— Теперь сначала то, что тебе не понравится, — говорит она, отправляя запись себе на почту. — После полиции сведения пойдут дальше. Судебное решение, на основании которого Павла объявили умершим, придётся отменять, запись о смерти тоже. Не сегодня и не одной справкой, но придётся. Для государства он либо умер, либо гуляет по детским садам под чужой фамилией, оба варианта одновременно не работают.
— Я догадалась.
— Нет, ты пока думаешь только о нём. А я говорю о тебе. Страховая узнает, что застрахованный жив, и захочет деньги назад.
Я смотрю на коричневое пятно, которое Матвей когда-то выжег лупой. Страховую выплату я помню не суммой, а тем, как она исчезала: похороны без гроба, кредит, клиника, ипотека, ещё один долг Павла, о котором я узнала после суда. Остатка хватило на объектив. Я купила его через год и мучилась так, будто сняла деньги с могильной плиты.
— У меня её нет.
— Я знаю. Страховой от этого не станет добрее. Она может требовать возврат, спорить о процентах, проверять, что и когда ты знала. Вопрос не в том, есть ли у тебя сейчас эта сумма на счёте, а в том, почему тебе её выплатили и участвовала ли ты в обмане.
— Участвовала. Подала заявление, приложила решение суда, получила деньги и не проверила каждый морг страны.
Лида придвигает к себе кружку, но вместо кофе кладёт ладонь на холодный бок.
— Не начинай делать за них работу. Поверить в гибель мужа после поисков, опознания вещей и суда — не мошенничество. Ты не прятала Павла в кладовке, пока оформляла выплату. Но тебя будут проверять: когда увидела его впервые, кому рассказала, почему не пошла в полицию сразу, откуда взялась фотография, куда ушли деньги. Поэтому с этой минуты никаких удалённых сообщений, ночных поездок и разговоров с Кирой наедине.
— Я не собираюсь к Кире.
— Вчера собиралась и съездила.
— Вчера я ещё считала её женщиной, которая подобрала моего мужа после аварии.
— А сегодня кем считаешь?
Ответ вертится совсем близко, но произнести его мешает Матвей за стеной. Любовницей? Второй женой? Соучастницей? Ни одно слово не помещает в себя белую рубашку на выпускном, ингалятор в прозрачной коробке и то, как привычно Кира сказала: «Данин папа».
— Не знаю.
— Вот и не решай раньше фактов. — Лида достаёт из сумки блокнот и пишет, сильно вдавливая ручку в бумагу. — Мне нужны договор страхования, решение суда, выписки по счетам с даты выплаты, все квитанции по его долгам, ипотеке и Матвеевой терапии. Отдельно — исходники со съёмки, копия записи из сада, если получите её официально, и телефон с угрозой. Константину скажи, чтобы прислал снимок с камеры без обработки.
— Он уже прислал.
Лида перестаёт писать.
— Вы быстро перешли от взаимной ненависти к обмену файлами.
— Мы не перешли. Он по-прежнему уверен, что я два года покрывала Павла, просто теперь допускает, что делала это по глупости.