- -
- 100%
- +
— А ты по-прежнему уверена, что Бессонов хочет посадить первого попавшегося Соколова, просто теперь разрешаешь ему проверять свой замок.
— Замок проверяют руками, а не характером.
Уголок её рта дёргается, но улыбка не получается. Она переворачивает страницу.
— В полицию идём вместе. Сегодня. Сначала я перенесу заседание, ты соберёшь бумаги и найдёшь человека, с которым останется Матвей. Не мать Павла.
— Я и не собиралась ей звонить.
Это неправда. Номер Галины Аркадьевны я открывала ночью трижды. Она оплакивала сына вместе со мной и приносила на кладбище искусственные гвоздики, потому что живые зимой замерзают. Я не знаю, можно ли сообщить матери, что её ребёнок жив, и одновременно попросить молчать. Лида видит ложь, но только пододвигает блокнот ко мне.
— Запиши по часам всё, что произошло с момента съёмки. Без красивых формулировок. Кого видела, что сказала, куда поехала. И ещё: если он выйдет на связь, не договаривайся ни о чём сама.
— А если скажет, что хочет увидеть Матвея?
— Особенно тогда.
За дверью комнаты скрипит стул. Мы обе замолкаем, и через несколько секунд Матвей нарочно громко спрашивает, можно ли ему взять печенье. Я отвечаю, что можно, хотя банка стоит на кухне в двух шагах от нас. Он не выходит. Лида проводит большим пальцем по краю блокнота и уже тише добавляет:
— Я не запрещаю тебе быть матерью. Я прошу не позволять ему снова решать, что для твоего сына лучше, пока ты приходишь в себя.
***К полудню стол исчезает под бумагами. Я нахожу договор в синей папке, решение суда — между справкой о прекращении поисков и свидетельством о смерти, которое Павел теперь превращает в плохо оформленную шутку. Лида раскладывает всё по прозрачным файлам, а я открываю банковские выписки. Возле каждого платежа вспоминается не день, а запах: в клинике пахло мокрыми бахилами, в ритуальной конторе — дешёвой ванилью, в банке — новым пластиком. Лида не спрашивает, зачем я сохранила чек за объектив. Просто кладёт его к остальным, будто стекло и металл тоже могут быть уважительной причиной не вернуть мёртвому деньги.
Матвей уходит к соседке снизу — сам, не дожидаясь, пока я попрошу. Говорит, что поможет ей настроить телевизор, хотя тот прекрасно работал ещё вчера. В прихожей натягивает отцовскую бейсболку и держится за козырёк дольше обычного. Я хочу попросить снять её, потом понимаю, что это будет ещё одним решением, принятым за него, и только проверяю, взял ли телефон.
Когда дверь закрывается, Лида отодвигает папки и разворачивает ко мне ноутбук.
— Теперь покажи Киру.
Её страница находится сразу. На фотографии профиля Кира стоит на набережной в светлом пальто, рядом обрезано чужое плечо. Страница закрыта; видны имя, город и четыре общих подписчика. Вчера я не заметила бы плечо, сегодня увеличиваю снимок, хотя уже готова узнавать Павла в каждом мужчине, который оказался рядом с Кирой и не попал в кадр целиком.
— Не надо смотреть на фотографию, — говорит Лида. — Смотри, что она оставила открытым.
— Ничего.
— Люди всегда оставляют что-нибудь открытым. Обычно потому, что шесть лет назад ещё не знали, от кого будут прятаться.
Она вводит имя Киры в поиск вместе с городом. Сначала появляются старые объявления о продаже комбинезонов, отзыв о детской стоматологии и поздравление бухгалтеру от компании, где Кира работала до декрета. Потом — ссылка на страницу маленькой фотостудии, которая давно закрылась. Сайт не открывается, зато в строке поиска сохранились несколько слов: «Кира и ожидание Даниила». Я чувствую, как ладони становятся влажными, хотя в кухне прохладно.
— Это может быть другой Даниил.
— Может, — соглашается Лида и добавляет к запросу фамилию.
Выпадает старый пост магазина детской одежды. На снимке годовалый мальчик сидит в жёлтом дождевике, а под ним написано: «Нашему Дане Лебедеву сегодня год». Дата публикации — двенадцатое июня, пять лет назад. До его следующего дня рождения остаётся девять дней.
Я пересчитываю дважды, потому что первое число не может быть правильным. Павел погиб два года и три месяца назад. Даня родился почти шесть лет назад, когда Павел каждое утро пил чай на моей кухне, спорил с Матвеем из-за мультиков и ставил ботинки посреди коридора, чтобы я о них спотыкалась.
— Ему шесть, — говорю я.
Лида не поправляет: «почти». Она закрывает вкладку с фотографией ребёнка, как будто мальчик может почувствовать наш взгляд.
— Да.
— Матвею тогда было пять. Павел водил его в подготовительную группу. — Я слышу собственный голос и не узнаю в нём ничего, кроме счёта. — Он говорил, что не хочет второго ребёнка, потому что мы едва справляемся с одним.
Последнюю фразу я не собиралась произносить. Она выходит сама и остаётся между кружкой, папками и свидетельством о смерти. Лида протягивает руку, но я убираю ладонь под стол. Не из злости на неё — просто сейчас любое прикосновение похоже на жалость, а я ещё не решила, имею ли на неё право. Где-то существует женщина, которая была беременна от моего мужа, пока я принимала таблетки и радовалась, что он хотя бы честно сказал о своих страхах. Возможно, Кира в то же время радовалась, что Андрей хочет ребёнка. Одному мужчине для двух жизней понадобились разные имена и две правды, причём обе женщины должны были считать его испуганным, но порядочным.
— Посмотри дату студийной съёмки, — говорю я.
— Сайт не работает.
— Картинки могли остаться в поиске.
Я пересаживаюсь на её место и открываю поиск по изображениям. Маленькие квадраты грузятся медленно: чужие беременные женщины в одинаковых молочных платьях, детские пятки, деревянные кубики. Кира появляется в третьем ряду. На ней тёмно-зелёное пальто, живот почти незаметен, ладони лежат на нём слишком бережно, чтобы принять позу за случайную. Она стоит возле витрины закрытого кафе, а в стекле напротив отражаются улица и мужчина с телефоном.
Открыть исходник нельзя. Я сохраняю маленькую копию, увеличиваю её в программе и убираю цвет, чтобы блики не съедали лицо. Изображение рассыпается на квадраты. Лида ждёт, не задавая вопросов, пока я вытягиваю тени и затемняю светлую полосу неба. Мужчина проступает не сразу: высокий лоб, прищур, телефон перед грудью. Правое плечо поднято выше левого. Так Павел держал камеру, хотя я тысячу раз объясняла, что горизонт завален и локоть надо опустить. На запястье тёмные часы с широким ремешком. Я подарила их ему после первой большой рекламной съёмки и потом долго злилась, что потратила весь гонорар.
— Это он? — спрашивает Лида.
— Да.
— По отражению ты уверена?
Я увеличиваю лицо ещё на один шаг, и вместо глаза появляется серый квадрат. Уверенность нельзя распечатать и приложить к заявлению. Она живёт в том, как человек переносит вес на левую ногу, когда правая болит после старой травмы, как держит телефон, как чуть втягивает голову в плечи, ожидая замечания фотографа. Я знаю эти мелочи лучше, чем дату нашей свадьбы.
— Для суда — нет. Для себя — да.
Под снимком сохранилась дата: ноябрь, за полгода до рождения Дани. Тогда Павел уезжал на три дня: срочная проверка, чужие отчёты, гостиница возле вокзала. Я помню Матвеев кашель и пластиковый таз у кровати. Ночью сына вырвало лекарством, я позвонила Павлу и услышала в трубке музыку. Он сказал, что коллеги отмечают окончание проверки, и раздражённо спросил, почему я не могу один раз справиться без него.
Я встаю так резко, что стул задевает батарею. В ванной открываю холодную воду и держу руки под струёй, пока пальцы не начинают ломить. Эта боль хотя бы не требует названия. Я смотрю на светлую полоску от кольца: его давно нет, а кожа всё равно хранит привычку. Павел не завёл другую семью после того, как не смог вернуться. Не очнулся на берегу без памяти, не встретил Киру в больнице, не решил начать заново, пока мы с Матвеем учились произносить слово «погиб». Вторая жизнь уже существовала. У неё был живот под зелёным пальто, фотографии возле кафе и мужчина, которому мешал звонок из первой.
Вернувшись, я открываю ящик под книжным шкафом и достаю старый телефон. Экран пересекает трещина от угла до кнопки — Матвей уронил его в тот год, когда Даня учился ходить, хотя тогда я ещё не знала, что где-то есть Даня. Телефон долго не включается. Лида находит зарядку, протирает штекер салфеткой и спрашивает:
— Что ищем?
— Сообщения из той командировки.
— Вера, фотография ничего не доказывает. Дата могла сохраниться неверно, часы могли быть похожими.
— Я знаю. Хочу увидеть, как он мне врал.
— Зачем?
— Потому что сейчас я помню только свою версию. В ней Матвей заболел, Павел был далеко и я злилась на себя за то, что мешаю ему работать. Если я прочитаю, что он писал, это хотя бы станет его ложью, а не моей глупостью.
Лида хочет возразить, но телефон оживает короткой вибрацией. В старой переписке нет признания, только мой снимок градусника, просьба позвонить Матвею перед сном и ответ Павла через сорок две минуты: «На ужине с заказчиком. Не раздувай, температура небольшая». Ниже он обещает вернуться в пятницу и привезти сыну поезд. Поезда в пятницу не было. Павел сказал, что забыл купить, и Матвей дулся до вечера, пока отец не отдал ему фонарик из машины.
— Я думала, он был плохим мужем три дня, — говорю я. — Оказывается, в эти три дня он был хорошим мужчиной где-то ещё.
— Мы этого не знаем.
— Знаем. Посмотри на фотографию. Она не прячется, не оглядывается. Она стоит перед ним так, как стоят перед человеком, который имеет право запоминать твой живот.
Лида сохраняет копию снимка, адрес страницы и результаты поиска в отдельную папку. Потом собирает документы, дважды напоминает не выходить из дома одной и уезжает переносить своё заседание. Мы договариваемся встретиться через час у отдела, но после её ухода я не одеваюсь. Сижу возле ноутбука и перелистываю старую переписку дальше, хотя уже поняла главное: командировки Павла не были промежутками между нашей семейной жизнью. Они и были семейной жизнью — только другой. В одной Матвей ждал игрушку-поезд, в другой Кира позволяла фотографировать свой живот. Между ними Павел успевал раздражаться, уставать и возвращаться домой, ни разу не перепутав ключи.
Старый телефон лежит на зарядке рядом со свидетельством о смерти, когда экран внезапно загорается. Сначала я думаю, что пришло одно из запоздалых уведомлений: после включения они сыпались десятками, заслоняя переписку. Но телефон не замолкает, ползёт по столу от вибрации и разворачивается ко мне треснувшим экраном. На нём нет сообщения, только входящий вызов и имя, которое я когда-то выбрала вместо обычного «Паша», потому что так было короче и правильнее. Так звонил человек, который должен был возвращаться ко мне из любой командировки. Над зелёной кнопкой дрожит одно слово: «Дом».
Глава 5. Свидание на собственной могиле
Я принимаю вызов не потому, что успеваю решить, а потому, что большой палец помнит зелёную кнопку лучше меня. Телефон сразу прижимается к уху, и несколько секунд мы оба молчим. В трубке шуршит ветер, далеко проезжает машина, кто-то хлопает дверью. Обычные звуки вокруг человека, который два года существует только в прошедшем времени.
— Вер, не клади трубку.
Голос не изменился. В детском саду я услышала одну фразу и могла убедить себя, что память дорисовала остальное; теперь Павел говорит прямо мне, чуть тише обычного, с той домашней хрипотцой, которая появлялась, когда он хотел прекратить ссору, не признав себя виноватым. Плечи расслабляются раньше, чем я успеваю напомнить им, кто звонит. Хочется дослушать, не перебивать, потом объяснить спокойнее — всё то, чего Павел обычно добивался этим голосом.
— Ты прислал сообщение про Матвея?
Павел выдыхает, будто первый неправильный вопрос задала я.
— Я не хотел тебя пугать. Нужно было, чтобы ты остановилась и подумала, прежде чем Бессонов втянет вас в свою месть.
— Ты написал, что Матвей сохранит хотя бы одного отца.
— Именно. Он уже потерял меня один раз. Если сейчас ты разнесёшь эту историю, он потеряет всё, что помнит обо мне. В школе узнают, соседи, твои клиенты. Его будут тыкать пальцем, а Константину всё равно, что станет с мальчишкой. Ему нужен виноватый за брата.
За дверью квартиры тихо. Матвей всё ещё у соседки, и я рада этому с такой силой, будто хотя бы одно решение за последние дни приняла правильно.
— Где ты?
— Давай встретимся.
— Я спросила, где ты живёшь.
— Сейчас это неважно. Я всё объясню, только без полиции и без Бессонова. Ты же понимаешь, после того как он ворвался в сад, я не мог остаться.
В его версии Константин ворвался, я не пришла, Кира не солгала, а Павел не убежал через служебную дверь. Он всего лишь снова был вынужден уйти.
— Лида ждёт меня у отдела через час.
— Не ходи пока. Дай мне полчаса. Потом делай что хочешь.
— Ты два года делал что хотел.
— Думаешь, я хотел так жить? — В голосе появляется обида, быстрая и знакомая. — Вер, я видел вас. Не каждый день, конечно, но следил, чтобы всё было нормально. Знал про Матвееву терапию, про студию, про твою машину. Я не бросил вас совсем.
Я смотрю на свидетельство о смерти возле зарядки. Оно лежит лицевой стороной вверх, печать расплывается сквозь прозрачный файл. Павел следил. Наверное, видел, как мы выходили из клиники, как Матвей садился на заднее сиденье и просил объехать мост, как я училась заводить машину зимой без его советов. Издалека всё действительно могло выглядеть нормально.
— Где встречаемся?
Он отвечает сразу, будто всё время держал адрес на языке:
— На кладбище. У моего камня. В половине третьего.
— У твоей могилы.
— Там нет могилы, ты же знаешь. Только плита.
Земля под его именем пустая, поэтому Павел считает, что и слова можно выбирать удобнее.
— Если увидишь Бессонова или полицию, я уйду. И в следующий раз ты меня не найдёшь.
— А Матвей?
Пауза получается короткой, но я слышу её.
— О Матвее и поговорим.
Он отключается первым. Старый экран темнеет, и в нём остаётся моё отражение, разрезанное трещиной пополам. Я должна позвонить Лиде. Именно это она велела сделать, именно так поступил бы человек, который ещё утром соглашался не устраивать ночных поездок и разговоров наедине. На нынешнем телефоне я пишу, что задержусь на сорок минут и приеду сама. Лида отвечает почти сразу: «Где ты?» Я переворачиваю телефон экраном вниз.
Это не доверие Павлу. Я не верю ни одному его слову, включая союзы и предлоги. Но если Лида узнает, она остановит меня или позвонит Константину, а Павел снова исчезнет, оставив после себя чужое имя и угрозу, которую можно толковать десятью способами. Я слишком долго получала его жизнь в пересказе: от спасателей, следователя, Константина, Киры, судебного решения. Теперь он живой и готов говорить. Мне нужно хотя бы раз услышать, какую ложь он выберет для меня.
Я беру нынешний телефон, включаю диктофон и проверяю, что резервное сохранение работает через мобильную сеть. Программа загружает записи частями: я поставила её после того, как однажды потеряла полуторачасовое интервью с семьёй перед съёмкой. Красная точка появляется в верхней строке. Телефон убираю во внутренний карман куртки, хотя на улице жарко, и только в лифте понимаю, что документы для полиции так и остались на кухонном столе.
***Кладбище в будний день почти пустое. У центральных ворот продают искусственные пионы слишком яркого розового цвета, женщина в ларьке смотрит сериал с телефона и не поднимает головы, когда я прохожу мимо. Дорожка после ночного полива влажная, к подошвам липнет песок. До участка Соколовых я могу дойти с закрытыми глазами: два года назад считала шаги от ворот, чтобы не смотреть на людей, которые пришли проститься с мужчиной без тела.
Павел стоит у плиты спиной ко мне. Серые брюки, тёмная рубашка с закатанными рукавами, на правой руке часы с другим ремешком. Он убрал седину на висках короткой стрижкой и выглядит не моложе, просто аккуратнее того человека, которого мы похоронили. Возле его ног лежат искусственные гвоздики Галины Аркадьевны. Мать протирает камень каждое воскресенье; сегодня на чёрной поверхности нет пыли, и Павел разглядывает собственную фотографию так, будто оценивает неудачный паспортный снимок.
— Ты быстро, — говорит он, оборачиваясь.
— Ты опоздал на два года и три месяца. На твоём фоне я пунктуальна.
Он морщится, но тут же улыбается. Не широко — осторожно, одними уголками губ. Именно так улыбался после ссор, когда заходил на кухню с чем-нибудь съедобным и ждал, что я устану злиться раньше, чем он произнесёт «прости».
— Всё та же.
— Нет. Та женщина принесла бы тебе чай в термосе. Ты всегда мёрз на кладбищах.
Павел перестаёт улыбаться и проводит пальцами по краю плиты. На камне выбиты его имя, год рождения и дата, после которой мы с Матвеем должны были научиться жить вдвоём. Дата теперь кажется не ошибкой, а подписью под чужим решением.
— Я часто думал, как вы это сделали, — произносит он. — Фото выбрала ты?
— Твоя мать. Я занималась долгами.
— Да, с деньгами вышло плохо. Я знаю.
— Следил?
— Мне передавали. — Он торопливо убирает руку с плиты. — Я хотел помочь, но любой перевод привёл бы ко мне. Потом ты получила страховку, стало чуть легче.
— Страховка почти вся ушла на твои долги.
— Я верну.
Это звучит так просто, будто у него до сих пор есть право обещать. Павел делает шаг ко мне, я отступаю с дорожки на сухую траву. Он замечает движение и поднимает ладони: смотри, я безопасен, я ничего не требую.
— Я потому и позвал. Можно всё решить без того, чтобы ломать жизнь детям. У меня есть деньги. Не сразу вся сумма, но достаточно, чтобы закрыть вопрос со страховой, ипотеку, терапию Матвея. Передам наличными или через человека, который не связан со мной.
— То есть предлагаешь мне деньги, которые нельзя показать ни страховой, ни полиции.
— Я предлагаю вернуть то, что должен семье.
— Какой из двух?
Он смотрит мимо меня, на соседний памятник, где в овальной фотографии пожилая женщина улыбается слишком молодо для дат под портретом.
— Я понимаю, что ты злишься.
— Нет, Паша, ты понимаешь только слова, которыми можно переждать мою злость. Объясняй. Как ты выжил?
Он проводит ладонью по затылку. На безымянном пальце правой руки остаётся светлая полоска от кольца или, возможно, от другого кольца; я не знаю, носит ли Андрей Волков обручальное и кто покупал его вместе с ним.
— Лодку развернуло у опоры, нас выбросило в воду. Сергей ударился, я пытался его удержать, но течение растащило нас. Меня вынесло ниже старой пристани. Телефона не было, нога почти не работала. Я добрался до дороги только ночью.
— И вместо больницы поехал к Кире.
Павел вскидывает глаза.
— Откуда ты знаешь?
Вопрос вырывается раньше, чем он успевает подобрать правильный ответ. На мгновение передо мной не Андрей, не покойник и не мужчина, пришедший всё объяснить, а Павел, которого застали у открытого холодильника ночью: виноватый только потому, что его увидели.
— Значит, поехал.
— Мне некуда было больше идти. Кира ждала меня. Даня был маленький, у него тогда снова начались проблемы с дыханием, она одна не справлялась. Я собирался пожить у них несколько дней, прийти в себя и решить, как сказать тебе. А утром увидел новости. Нашли вещи, искали уже двоих. Бессонов сразу начал кричать, что я убил Сергея. Если бы я вернулся, меня бы посадили прежде, чем кто-нибудь выслушал.
— Кира ждала тебя до аварии?
Он опускает взгляд. Возле носка его ботинка ползёт муравей, Павел отодвигает ногу, позволяя ему пройти, и от этой мелкой осторожности становится дурно. Сергею такой осторожности не досталось, нам с Матвеем тоже.
— Мы договорились, что после маршрута я приеду к ней. Я хотел наконец принять решение.
— Ты взял с собой Сергея, поехал на реку и уже знал, что домой не вернёшься?
— Не передёргивай. Я собирался вернуться и поговорить с тобой. Просто не в тот же день. Мне нужно было время.
— А Кира с шестилетним ребёнком должна была дать тебе это время в готовой семье.
— Даня мой сын, — резко говорит он и сразу смягчает голос. — Я не мог бросить его.
Плита за его спиной отражает кусок неба и наши ноги. Моего лица в чёрном камне нет, Павел закрывает его собой.
— Матвей тоже твой сын.
— Матвей был с тобой. У него был дом, бабушка, деньги после страховки. Кира зависела от меня полностью, а у Дани кроме меня никого не было.
— У Матвея тоже был только один отец. Ты заставил его этого отца похоронить.
Павел сжимает губы. Я знаю это выражение: сейчас он уступит в мелочи, чтобы не отвечать за главное.
— Я каждый день жалел, Вер. Но чем дольше всё тянулось, тем меньше оставалось нормальных выходов. Через месяц моё имя уже произносили только в прошедшем времени, через полгода Даня привык, что я каждый вечер дома. Я не мог однажды прийти к вам и разрушить обе семьи.
— Поэтому решил сохранить ту, где тебе было удобнее.
— Где без меня не могли.
Он произносит это без стыда. Наверное, именно так выглядит любовь Павла: не быть рядом с тем, кого любит, а выбирать место, где без него беспомощнее. Со мной он всегда сердился, когда я справлялась сама, а после смерти наконец получил доказательство, что был прав: я действительно справилась. Значит, можно не возвращаться.
— Что случилось с Сергеем?
— Я сказал. Несчастный случай.
— Ты вызвал помощь?
— Чем? Телефон утонул. Я сам едва стоял.
— На дороге не было ни одной машины? У Киры не было телефона?
Павел отходит от плиты и понижает голос, хотя вокруг никого нет.
— Когда я добрался до неё, прошло много часов. Сергея уже искали. Я не знал, где его вынесло и жив ли он. А потом нашли тело. Что изменил бы мой звонок?
— Для Сергея, возможно, ничего. Для его брата — правду о том, кто вышел из воды.
— Константину не нужна правда. Ему нужно, чтобы я оказался убийцей. Он два года кормил этим тебя, теперь увидел фотографию и решил, что получил шанс. Если отдашь ему оригиналы, он потащит вас за собой. Страховая, следствие, газеты — всё поднимут. Матвей узнает про Киру, про Даню, про мои документы не от нас, а от какого-нибудь мальчишки в школе.
— Поэтому ты угрожал ему?
— Я предупреждал тебя.
— И что предлагаешь?
Павел подходит ближе. Теперь между нами меньше шага, я чувствую знакомый запах туалетной воды, только раньше он смешивался с кофе и салоном машины, а сейчас — с нагретым камнем и пластиком материнских гвоздик.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.