- -
- 100%
- +
Глава 1. Две подписи (Алина)
На фотографии у Вани нет переднего зуба.
Он потерял его позавчера, за ужином, и теперь улыбается в камеру так широко, будто отсутствие зуба — личное достижение. В поднятой руке зажат крошечный белый треугольник. Второй рукой Ваня придерживает край стола, потому что воспитательница фотографировала его на ходу, и мальчик не успел нормально усесться.
Я увеличиваю снимок двумя пальцами. На футболке размазано картофельное пюре. Волосы торчат на затылке. За спиной виден зелёный пластиковый стакан, который Ваня терпеть не может и всё равно каждый раз берёт именно его.
Под фотографией сообщение от Светланы Андреевны:
«Просил не выбрасывать. Сказал, положит под подушку уже дома».
Дома.
Я перечитываю последнее слово и гашу экран.
В коридоре суда одиннадцать одинаковых стульев. На восьми сидят люди: женщина с папкой на коленях, двое мужчин в рабочих куртках, пожилая пара, девушка с младенцем и ещё кто-то у окна. Свободный стул рядом со мной предназначен Павлу, но уже восемь минут остаётся пустым.
Заседание назначено на десять тридцать. На часах десять двадцать три.
Я снова открываю переписку с мужем.
Вчера, 22:48.
«Ты паспорт положил?»
«Да».
«Справку с работы?»
«В папке».
«Паш, проверь, пожалуйста. Завтра из-за одной бумажки всё перенесут».
«Алин, я не дебил. Всё взял».
Последнее сообщение он прислал утром:
«Буду вовремя».
Я набираю его номер. Несколько секунд слушаю гудки, затем вызов обрывается. Не сброшен — просто истекло время. Павел так делает, когда ведёт машину: выключает звук и кладёт телефон экраном вниз, чтобы не отвлекаться.
Я всегда считала это хорошей привычкой.
— Не отвечает? — спрашивает сидящая напротив женщина.
Ей лет пятьдесят. На папке у неё наклеена бумажка «иск Коваленко», и мне хочется сказать, что всё в порядке, мой муж сейчас войдёт, у него клиника на другом конце города, утром наверняка пробка. Вместо этого я улыбаюсь.
— За рулём, скорее всего.
Женщина кивает и отворачивается. Мы обе сделали вид, что объяснение убедительное.
На коленях у меня лежит наша папка. Прозрачные файлы, документы в двух экземплярах, чеки об оплате пошлины, заключение опеки. В боковом кармане — две одинаковые синие ручки. Я купила их специально, потому что вчера представила, как одна перестаёт писать в самый неподходящий момент.
Павел рассмеялся.
«Мы не ипотеку на Марсе оформляем. В суде найдётся ручка».
Конечно, найдётся. Но мне хотелось, чтобы у нас были свои.
Я достаю одну, проверяю на обороте старого чека. Паста ложится ровно. На коже большого пальца остаётся синяя точка.
— Алина Сергеевна?
Ко мне подходит Ольга Николаевна, представитель опеки. Невысокая, с короткими седыми волосами и в тёмном платье, которое я уже видела на двух последних встречах в её кабинете. Тогда мы приносили недостающие документы и обсуждали, как пройдёт заседание. Павел сидел рядом, держал меня за колено и шептал, что я перестану нервничать только после того, как нам выдадут Ваню вместе со свидетельством и инструкцией по применению.
Я смеялась слишком громко. Сотрудница за соседним столом даже подняла голову.
— Доброе утро, — я встаю, прижимая папку к животу. — Павел задерживается. Уже едет.
Ольга Николаевна смотрит на пустой стул, потом на часы.
— Судья освободилась раньше. Вас могут пригласить минут через пять.
— Он будет.
Я произношу это быстрее, чем нужно.
— Хорошо. Я пока зайду к секретарю.
Она не спрашивает, уверена ли я. За пять месяцев люди из опеки успели понять, что все вопросы, связанные с Ваней, я задаю сама. Павел присутствовал на первых встречах, потом у него начался ремонт в клинике, заболел ортопед, сорвалась поставка кресла. Причины были вескими и всегда звучали правдоподобно.
В прошлую субботу он не поехал выбирать кровать, потому что принимал пациента с острой болью.
Кровать я заказала одна.
Белый деревянный каркас, два выдвижных ящика, бортик, чтобы Ваня не падал. Павелу не понравилась цена. Мне не понравилось, что он так и не спросил, какую выбрал Ваня.
На экране снова десять двадцать три. Я понимаю, что смотрю на старую минуту: телефон завис на фотографии. Провожу пальцем вверх. Десять двадцать семь.
Звоню ещё раз.
На этот раз Павел сбрасывает.
Я не успеваю решить, что это означает. В конце коридора открывается дверь, впуская вместе с холодным воздухом троих человек. Первым входит мужчина с портфелем. За ним — высокая женщина в светлом пальто. Павел придерживает для неё дверь.
Секунду я смотрю только на его руку.
Пальцы лежат на металлической ручке. Манжета рубашки видна из-под рукава пальто. На запястье часы, которые я подарила ему на десятилетие клиники.
Женщина оборачивается и что-то говорит. Павел наклоняется к ней, чтобы расслышать. Его ладонь перемещается с двери на её спину — привычно, точно он делал это не один раз.
Я узнаю Кристину Раеву, администратора клиники.
Мы виделись на новогоднем корпоративе и ещё несколько раз, когда я приезжала к Павлу на работу. Кристина всегда поднималась из-за стойки, улыбалась и предлагала кофе. Павел говорил, что она толковая, но слишком медленно соображает в стрессовых ситуациях.
Сегодня она идёт медленно.
Светлое пальто расстёгнуто. Под ним свободное вязаное платье, которое не скрывает округлившийся живот. Не огромный и не такой, чтобы его можно было заметить с другого конца улицы. Но я замечаю сразу.
Потому что смотрю туда, куда Павел кладёт руку.
Он видит меня. Останавливается. Кристина делает ещё шаг, замечает, что осталась одна, и тоже замирает.
Мужчина с портфелем проходит мимо.
— Ты опоздал, — говорю я.
Голос нормальный. Даже спокойнее, чем пять минут назад.
Павел подходит ближе. Его рука больше не касается Кристины, но расстояние между ними остаётся слишком маленьким. В таком расстоянии люди стоят в лифте, если он переполнен. Коридор пуст наполовину.
— Нам надо поговорить до заседания.
— Через три минуты нас вызовут.
Я смотрю на Кристину. Она не здоровается. Прижимает к боку небольшую чёрную сумку и проводит языком по нижней губе, стирая с неё блеск.
— Почему она здесь?
Павел оглядывается. Женщина с папкой напротив уже не притворяется, что занята документами.
— Не в коридоре, Алин.
Он берёт меня под локоть.
Я отдёргиваю руку так резко, что папка соскальзывает. Нижний край ударяется о пол, один из файлов вылезает наружу. Павел наклоняется помочь, но я успеваю первой.
— Не трогай.
Синяя ручка катится под соседний стул. Кристина делает движение в её сторону и останавливается.
— Паша хотел сам тебе всё сказать, — произносит она.
У неё низкий голос. Я вспоминаю, как слышала его из динамика автомобиля. Кристина звонила по поводу расписания, Павел включил громкую связь и раздражённо спросил, не способна ли она самостоятельно передвинуть двух пациентов.
Это было в воскресенье. Мы ехали покупать Ване зимнюю куртку.
— Я спрашиваю мужа.
Кристина отводит взгляд.
Павел расстёгивает пальто. В коридоре жарко, но он делает это медленно, словно нам действительно предстоит обычный разговор и можно начать с удобства.
— Я сегодня отзову заявление.
Слова не складываются.
Я смотрю на папку у себя в руках. На первой странице под прозрачным пластиком написаны наши фамилии. Белов Павел Андреевич. Белова Алина Сергеевна.
— Какое заявление?
Он сжимает губы.
— Не начинай.
— Какое заявление ты отзовёшь?
— На усыновление.
Из кабинета выходит секретарь, оглядывает коридор и снова скрывается за дверью. Наверное, ищет нас. Ольга Николаевна говорила, что позовут через пять минут.
Прошло четыре.
— Зачем?
Я всё ещё жду другой причины. Ошибки в документах. Проблемы с клиникой. Болезни, о которой он не сказал. Чего угодно, что можно исправить, перенести, вылечить.
Павел смотрит на Кристину. Не на живот — ей в лицо. Она едва заметно кивает.
— Кристина беременна.
Синяя ручка лежит под стулом у женщины с папкой. Я вижу её совершенно отчётливо: прозрачный корпус, белый колпачок, тёмная полоска пасты. Нужно нагнуться и поднять, пока кто-нибудь не наступил.
— Я вижу.
— Тогда понимаешь, почему всё изменилось.
— Нет.
Павел шумно выдыхает через нос. Так он делает, когда пациент опаздывает и потом просит принять его между записью.
— У нас будет ребёнок, Алина.
— У кого — у нас?
Кристина закрывает пальцами край пальто. На безымянном пальце тонкое кольцо, не обручальное. Я зачем-то отмечаю это и сразу злюсь на себя. Будто отсутствие кольца способно вернуть разговору нормальный смысл.
— Не устраивай сцену, — тихо говорит Павел. — Я хотел сообщить после заседания, но получилось бы ещё хуже.
— После заседания?
— Я не это имел в виду.
— Мы должны были сегодня стать родителями. Ты собирался сообщить мне после?
— Никем мы сегодня не должны были стать. Суд мог перенести решение. Потом ещё срок вступления в силу. Не делай вид, будто ребёнок уже жил у нас.
Я смотрю на него и впервые замечаю, что он пришёл без папки.
Вчера он написал: «Всё взял».
— Где документы?
Павел морщится.
— Какая теперь разница?
— Ты вообще собирался их приносить?
— Я собирался прийти и сказать судье, что не поддерживаю заявление.
— А Ване?
Павел проводит ладонью по подбородку. На коже у него проступила тёмная щетина, хотя перед важными встречами он всегда брился дважды: сначала дома, потом подравнивал возле ушей в кабинете.
— С Ваней поговорят специалисты.
— Ты обещал приехать к нему в субботу.
— Я ничего ему не обещал.
— Обещал. Ты сказал, что привезёшь самолёт, который он выбрал.
— Значит, передадим через воспитателя.
Передадим.
Как коробку с обувью, которая не подошла.
— Павел Андреевич, Алина Сергеевна? — зовёт секретарь. — Приготовьтесь, пожалуйста. Через минуту заходите.
Ольга Николаевна появляется за её плечом, видит нас троих и останавливается.
— Всё хорошо?
— Да, — отвечает Павел раньше меня. — Возникли новые обстоятельства.
Я перевожу взгляд на Кристину.
— Какой срок?
Она не сразу понимает, что вопрос адресован ей.
— Двадцать две недели.
Почти пять с половиной месяцев.
Столько же времени мы ездим к Ване.
Первую фотографию Кристины с новогоднего корпоратива я нахожу в памяти без телефона. Серебристое платье, тонкая талия, бокал в руке. Павел стоит через двух человек от неё. В тот вечер он вернулся домой после трёх, лёг на край кровати и сказал, что устал слушать пьяных сотрудников.
Через неделю мы впервые увидели анкету Вани.
— Ты знал, — говорю я.
Павел поправляет ворот рубашки.
— Недавно подтвердили, что всё в порядке.
— Ты знал, когда мы выбирали кровать.
— Алин, сейчас не время.
— Когда проходили школу приёмных родителей, ты уже с ней спал?
Кристина отворачивается к окну. Павел наклоняется ко мне, понижая голос:
— Следи за тем, что говоришь.
Я почти смеюсь. Он изменяет мне с сотрудницей, приводит её беременную в суд в день усыновления и всё равно уверен, что неприлично веду себя я.
— Ответь.
— Наши отношения давно закончились. Ты просто не хотела этого замечать.
— Вчера они ещё не закончились. Ты ел приготовленный мной ужин и спрашивал, погладила ли я белую рубашку.
Павел опускает глаза на белую рубашку.
— Мы живём как соседи.
— Соседям обычно не врут, что едут на конференцию, чтобы спать с администратором.
— Я не обязана это слушать, — говорит Кристина.
Она поворачивается к Павлу. Не ко мне.
— Ты сказал, что всё уже решено.
— Решено.
— Тогда объясни ей и пойдём.
В её голосе нет торжества. Только усталость и раздражение человека, который приехал по делу и не рассчитывал задерживаться. От этого становится хуже. Я не соперница, которую она победила. Я препятствие в расписании.
— Идите, — повторяет секретарь. — Судья ждёт.
Я прижимаю папку к груди. Пластиковый угол упирается под ключицу.
— Зайдёшь со мной.
Павел качает головой.
— Я затем и приехал.
— Нет. Ты зайдёшь и скажешь судье, что поддерживаешь заявление.
— Не скажу.
— Мы заберём Ваню. А дома ты соберёшь вещи и уйдёшь к ней. Можешь разводиться, можешь делать что хочешь, но мальчика ты сейчас не бросишь.
На лице Павла появляется жалость. Та самая, с которой он объясняет взрослым пациентам, что зуб уже не спасти.
— Ты не понимаешь. Мне не нужен чужой ребёнок, когда через четыре месяца родится мой.
За спиной кто-то втягивает воздух. Кажется, женщина с папкой.
Я не оборачиваюсь.
— Ваня пять месяцев называет твою фотографию папиной.
— Не надо было разрешать.
— Ты сам подписал её.
— Потому что ты просила.
— Я просила тебя стать ему отцом?
Павел берёт Кристину за руку. Не демонстративно — будто забывает, что я смотрю.
— Ты хотела ребёнка, Алина. Я пытался тебя поддержать. Но обстоятельства изменились.
Дверь в зал остаётся открытой. Секретарь ждёт, придерживая её плечом.
Я нагибаюсь, достаю из-под стула ручку и вытираю корпус о ладонь. Женщина напротив поднимает ноги, освобождая место. Теперь она смотрит на меня без любопытства.
С жалостью.
— Пойдём, — говорю я.
Павел отпускает руку Кристины.
Я захожу первой.
***В зале четыре окна, но открывается только одно. Из щели тянет холодом. На подоконнике лежит дохлая муха, и секретарь несколько раз проходит мимо неё, раскладывая бумаги.
Судья просит нас сесть.
Павел занимает стул справа. Между нами остаётся расстояние сантиметров двадцать, но я чувствую от его пальто запах парфюма. Утром он пользовался моим феном, пока я завязывала волосы. Я стояла возле шкафа, выбирала блузку, и он сказал, что синяя делает меня бледной.
Я надела молочную.
Теперь рукав этой блузки касается его локтя.
Кристина остаётся в коридоре. Так правильно. Закрытое заседание. Вопрос, который касается только семьи.
Семья сидит по одну сторону стола, а любовница ждёт за дверью.
Судья называет дело и проверяет явку. Потом просит паспорта. Я кладу свой на стол. Павел достаёт паспорт из внутреннего кармана пальто.
Значит, хотя бы его он взял.
— Заявители Белова Алина Сергеевна и Белов Павел Андреевич, — произносит судья, сверяясь с документами. — Представитель органа опеки присутствует. Прокурор присутствует. До начала рассмотрения имеются ходатайства, заявления?
Я поворачиваюсь к Павлу.
Он смотрит прямо перед собой.
— Имеется, Ваша честь.
Судья поднимает глаза.
— Слушаю вас.
— Я не поддерживаю заявление об усыновлении и прошу его в отношении меня не рассматривать.
Он говорит ровно, без пауз. Наверное, репетировал в машине. Возможно, Кристина слушала и поправляла формулировки.
Секретарь начинает печатать.
— Причина? — спрашивает судья.
— Изменились семейные обстоятельства.
— Вы понимаете правовые последствия своего отказа?
— Да.
— На вас оказывается давление?
— Нет.
Я жду, что дальше спросят меня, но судья продолжает смотреть на Павла.
— Решение добровольное?
— Полностью.
Каждый ответ отделяет его от Вани аккуратнее, чем ножницы режут бумагу. Без крика, без объяснений, без лица мальчика перед глазами.
— Я поддерживаю заявление, — говорю я.
Секретарь перестаёт печатать. Судья переводит взгляд на меня.
— Алина Сергеевна, подождите. Я предоставлю вам слово.
— Я не отказываюсь. Все документы действительны, условия у меня есть. Я работаю. Я прошла подготовку. Заключение опеки положительное.
Ольга Николаевна сидит сбоку, сцепив руки на столе. Я пытаюсь поймать её взгляд, но она смотрит на судью.
— Заявление подано вами совместно, — говорит судья. — Вопрос об усыновлении ребёнка одной вами не может быть разрешён автоматически в рамках совместного заявления.
— Тогда я подам другое.
— Вы состоите в зарегистрированном браке. Для усыновления одним из супругов требуется согласие второго, за исключением предусмотренных законом случаев.
Я поворачиваюсь к Павлу.
— Дай согласие.
Судья хмурится.
— Алина Сергеевна, обращайтесь к суду.
— Простите.
Павел сдвигает паспорт ближе к себе.
— Я согласия не дам.
Вот теперь судья смотрит на него иначе. Не осуждающе — судьи, наверное, быстро учатся не показывать отношение к людям. Просто дольше, чем прежде.
— Вы возражаете против усыновления ребёнка супругой?
— Да.
— На каком основании?
— Мы разводимся. Я не считаю, что она справится одна.
Мои пальцы сжимаются на ручке. Колпачок трескается с тихим щелчком.
— Ты вчера считал, что я справлюсь, — говорю я.
— Вчера мы обсуждали другой состав семьи.
— Павел Андреевич, — останавливает его судья. — Суд не рассматривает сейчас ваши брачные отношения. Отвечайте на поставленные вопросы.
— Я ответил.
— Есть ли обстоятельства, связанные непосредственно с заявительницей, которые, по вашему мнению, препятствуют усыновлению?
Павел молчит.
Я вижу, как он выбирает. Может сказать, что я пью, бью детей, не работаю или не в состоянии отвечать за себя. В его распоряжении несколько секунд и моя жизнь, которую он знает до мелочей.
— Нет, — наконец произносит он. — Но я не согласен.
Секретарь снова печатает.
Я разжимаю пальцы. Сломанный колпачок впился в кожу, оставив белую полоску.
Судья задаёт ещё несколько вопросов. Я слышу отдельные слова: прекращение производства, совместное заявление, интересы ребёнка, повторное обращение. Ольга Николаевна объясняет, что Ваня пока остаётся в центре и ему потребуется психологическая поддержка.
Пока остаётся.
Будто потом его всё равно отдадут мне.
— Можно перенести заседание? — спрашиваю я. — На неделю. На месяц. Мы решим вопрос с разводом, и я подам заявление одна.
— Усыновление не является способом разрешения конфликта между супругами, — отвечает судья. — Суд не может игнорировать позицию второго заявителя и новые семейные обстоятельства.
Новые семейные обстоятельства сидят за дверью и, возможно, сейчас гладят живот.
— Я не использую Ваню для решения конфликта.
— Я этого не сказала.
— Но он ждёт. Мы подготовили комнату. Я обещала приехать за ним после суда.
— Ему сообщили, что сегодня вы его заберёте? — быстро спрашивает Ольга Николаевна.
— Нет. Не прямо. Я сказала, что скоро всё решится.
Она едва заметно выдыхает.
— Хорошо, что не сообщили точную дату.
Хорошо.
Сегодня всё наполнено хорошими новостями. Хорошо, что Ваня не успел переехать. Хорошо, что Павел привёл любовницу до заседания, а не после. Хорошо, что мальчику не придётся распаковывать вещи в комнате, которую уже пообещали другому ребёнку.
— Алина Сергеевна, — голос судьи становится мягче, — сейчас вам нужно спокойно обсудить дальнейшие действия с органом опеки. Это заседание продолжать невозможно.
— А если Павел даст согласие позже?
— Я не дам, — говорит муж.
Не судье. Мне.
Судья объявляет решение по нашему заявлению, но я не запоминаю точную формулировку. Подписывать ничего не приходится. Две ручки лежат в боковом кармане папки — одна целая, другая со сломанным колпачком.
Я приготовила их для двух подписей.
Не понадобилась ни одна.
***В туалете пахнет хлоркой и дешёвым яблочным мылом. Из трёх кабинок закрыта крайняя. Я встаю перед раковиной и держу руки под водой, пока пальцы не начинают ломить от холода.
Синяя точка на большом пальце не смывается.
Зеркало висит слишком низко. Я вижу себя до середины лба: выбившиеся волосы, серую кожу, ворот молочной блузки. На ткани возле ключицы осталась красная полоска от папки.
Дверь открывается.
В отражении появляется Кристина.
Она останавливается у входа, будто ошиблась туалетом. Потом всё же заходит и закрывает дверь.
— Паша ждёт тебя возле зала.
Я беру бумажное полотенце. Оно расползается в мокрых пальцах.
— Передай Паше, что я знаю дорогу домой.
Кристина подходит к соседней раковине, но воду не включает.
Вблизи она выглядит старше, чем за стойкой клиники. Под глазами тонкий слой консилера собрался в складках. На воротнике пальто прилип светлый волос.
Мой или её — не определить.
— Я не хотела, чтобы получилось так.
— А как ты хотела?
Она поджимает губы.
— Чтобы он сначала поговорил с тобой.
— До того, как ты забеременела?
— До суда.
Я бросаю полотенце в урну. Оно цепляется за край и падает на пол.
— Очень бережно с твоей стороны.
— Я понимаю, что ты сейчас…
— Не понимаешь.
Кристина кладёт ладонь на живот. Не защищаясь от меня — скорее по привычке. Павел тоже держал её там, когда они вошли.
— Возможно, — соглашается она. — Но ребёнок уже есть. Нельзя делать вид, что ничего не произошло.
— Ваня тоже есть.
Она смотрит на меня через зеркало.
— Он не ваш ребёнок.
— Поэтому его можно вычеркнуть за минуту?
— Я не это сказала.
— Это сказал отец твоего ребёнка. Ты стояла рядом.
Кристина впервые опускает глаза.
— Павел не хотел усыновления.
— Он подал заявление.
— Потому что боялся тебя потерять.
Я поворачиваюсь к ней.
— Откуда ты знаешь, чего он боялся?
Молчание длится недолго, но ответа уже не требуется.
Она знает, как я плакала после второго ЭКО. Знает, что Павел согласился на усыновление не сразу. Наверняка знает, сколько раз мы занимались сексом и когда перестали. Всё, что муж не говорил мне за ужином, он рассказывал женщине за стойкой администратора.
— Сколько?
— Что?
— Сколько вы вместе?
Кристина поправляет ремешок сумки.
— Больше года.
— Год и сколько?
— Алина, какая разница?
— Мне хочется знать, на каком месяце нашего брака я стала единственным человеком, который не в курсе, что он закончился.
Она смотрит на дверь.
— Год и три месяца.
Я киваю.
Пятнадцать месяцев назад Павел повёз меня в санаторий после обследования. Сам выбрал номер с балконом, заказал шампанское, хотя врач просил исключить алкоголь. На второй день ему позвонили из клиники. Он час разговаривал в ванной, чтобы не мешать мне спать.
Кристина тогда уже существовала.
Не как администратор.
— Вы останетесь в нашей квартире? — спрашиваю я.
Она хмурится.
— Это лучше обсудить с Павлом.
Значит, останутся.
— Комната с голубой стеной уже свободна. Кровать привезут в четверг. Только она рассчитана до восьмидесяти килограммов, младенцу придётся немного подрасти.
— Я не собираюсь с тобой ругаться.
— А что ты собираешься делать?
— Родить ребёнка.
Простой ответ. Честнее всего, что я сегодня слышала.
Кристина выходит. Я остаюсь перед низким зеркалом.
На безымянном пальце кольцо сидит плотно. Утром я пыталась снять его, чтобы намазать руки кремом, но сустав не пропустил. Наверное, нужно мыло.
Я нажимаю на дозатор. Растираю скользкую пену по пальцу, прокручиваю кольцо один раз, второй. Кожа краснеет. Металл проходит через сустав и падает в раковину с коротким звоном.
Несколько секунд я смотрю, как вода огибает его и уходит в слив.
Потом выключаю кран, достаю кольцо и кладу в карман.
Выбрасывать пока рано.
Оно тоже куплено в браке.
В коридоре Павел стоит возле окна. Кристина рядом, но теперь между ними полшага — наверное, она успела сказать, что я вышла из себя и опасна для беременных.
— Поехали домой, — говорит он. — Там спокойно поговорим.
— Я на своей машине.
— Ты не в состоянии вести.
— Зато в состоянии подписать документы об усыновлении. Удивительный организм.
Он оглядывается на Кристину.
— Хватит.
— Я приеду домой. Заберу вещи и документы. Потом поговорим.
— Куда ты собралась?
— Пока не решила.
— Алина, не занимайся демонстрациями. Никто тебя сегодня не выгоняет.
Сегодня.
Слово он произносит не случайно.
— Отдай ключи от моей машины, — продолжает Павел. — Я вызову тебе такси.
— Машина оформлена на меня.
— Куплена на мои деньги.
— На наши.
— Потом разберёмся.
Он протягивает руку, ожидая ключи. Я смотрю на ладонь, которой двадцать минут назад он держал Кристину за спину.
— Убери.
— Не заставляй меня делать это здесь.