Цветы лазоревые. Юмористические рассказы
- -
- 100%
- +
– По рукам, по ногам связал меня ребенок! У людей младенцы как младенцы, лежат себе смирнехонько на постели да покрякивают, а у меня из рук выпустить нельзя. Как положишь, так и заорет благим матом. Кушайте, гости дорогие, груздочков-то да рыжичков… Грибки отменные. Это мелочной лавочник Данилычу взаместо чашки именинной поклонился.
– Да попробуй ты попоить ребенка-то водкой – он и уснет, – советует городовиха, толстая, в чепчике с помятыми лентами и цветами. – Намочи булку вином да в соску – и распречудесное дело.
– А и то попробовать, – соглашается дворничиха. – Верите ли, ведь смучил он меня. Не идет от груди, да и что ты хочешь.
Гости сидят за столом, уставленным питиями и яствами. Тут пирог с капустой и пирог с черничным вареньем, на тарелках соленые грибы, селедка, мятные пряники и мармелад. Стол и подоконник уставлены бутылками пива и водки. На почетном месте, под образами, сидит городовой, рядом швейцар в ливрее. Подалее два лакея во фраках и белых жилетах играют на медные деньги в орлянку. Какие-то две бабы возятся около самовара, раздувая его хозяйским сапогом. У окна приютился солдат в гвардейском мундире нараспашку, плюет в колки гитары и налаживает струны. Тут же повар с поварихой. Повар лезет через стол к городовому и говорит:
– Емельян Трифоныч… Я так полагаю, что господа теперича ни шиша не стоят… Купцы главное… Как вы чувствуете?
– Купец на первом планте – это действительно, – отвечает городовой. – Теперича барин обнищал. Он только одни неприятности может делать.
– Правильно, – подхватывает дворник. – Барину нониче грош цена. Возьмем праздник – Новый год… Купец – три рубля, а барин на полтине норовить объехать.
– Лучше купца и содержанки на этот счет нет… – прибавляет швейцар. – Кабы у меня по лестнице одни купцы с содержанками жили, то и умирать не надо.
– Постой… – возвышает голос городовой. – Окромя всего прочего, барин кляузе заводка… Из-за них вся интрига… Теперича, ежели взять мирового судью… В каких смыслах у него разборка дел?.. Все господа судятся… Не будь барина – спокой. Офицер тоже нашего брата много тревожит.
– Емельян Трифоныч… Позвольте… Кабы мастеровой народ уничтожили – вот где спокой-то бы был.
– За что на нас такая критика? – послышался пьяный голос около печки, где на лавке полулежал, уткнувшись головой в баранью чуйку и шапку, пиджак с всклокоченной головой. – Коли я столяр, какую такую вы имеете праву?..
– Лежи, лежи, коли уже вино подкосило! – крикнула баба, суетившаяся около самовара, и погрозила кулаком.
– Нет, ты постой… Мастерового человека я не согласен, потому… Петр Великий как любил мастерового человека!
– Верно, верно… От мастерового человека больших препон нет, – согласился городовой. – Мастеровому человеку вдарил по шее – он и молчит. Забунтовал – волоки его в участок.
– Однако ты, брат, участок, иди-ка к себе на угол становиться, – напоминала городовому городовиха. – Сейчас пристав пойдет в обход.
– Врешь… Пристав еще через час… Вот ежели околоточный – так и тот у портерщика на именинах.
– Смотри, Емельян Трифоныч, будет тебе нахлобучка.
– Дура! Да нешто я не мог с поста за подозрительным человеком во двор зайти? Вот и вся механика…
– Врешь, врешь… Коли подозрительный человек во двор вошел – твоя обязанность к дворнику звониться. Иди, иди… А то Николин день, на улице столько пьяных, а ты…
– Иду, иду… Вот пристала-то словно банный лист… – поднялся с места городовой.
– Не пущу, не пущу без чаю с ромом… – заговорил дворник.
– Чудак-человек! Да ведь я приду потом… Пристав пройдет, я и приду… Без четверти в девять он на нашем угле бывает, ну а вот теперь четверть девятого… Прощай… Компании почтение.
– Господин городовой! Дайте с руки хоть копейку полицейского счастья, – сказал один из лакеев. – Говорят, полицейское не горит, не тонет! Совсем проигрался. На отыгрыш прошу.
– Получай две копейки.
– Мерси… Отыграюсь – пара пива за мной.
Солдат настроил гитару, заиграл и запел:
Ни папаши, ни мамаши,Нету дома никого,Нету дома никого,Полезай скорей в окно.Пьяный лежал в углу и вдруг заорал совсем не в такт:
– Пропадай моя телега, все четыре колеса!
– Тише ты, полоумный! Чего ты деликатность-то портишь! – крикнула на него баба.
– Мастерового человека обидели – не могу.
Дворник и швейцар провожали городового к дверям.
Распахнулась дверь на лестницу, и холодный воздух, ворвавшись в тепло, клубами закрутился по комнате.
– Действительно, купец теперь выше всякого графа стал, – все еще продолжал разговор дворник. – Вот у нас по угловой лестнице… Граф Дербадовский занимает квартиру в пять комнат и по рублю в праздник дворникам дает, а под ним купец Разносов в двенадцати комнатах существует – и синицу отваливает; так кто выше-то: граф или купец?
– Емельян Трифоныч!.. Вернешься сюда опять, так захвати из фруктовой лавки Николаю Данилычу в именинное поднесение виноградцу! – кричала городовому городовиха.
В дверях показалась кухарка. Она держала в руках форму заливного.
– Люди из гостей, а мы в гости… – затараторила она. – Уж извините, Николай Данилыч, раньше и управиться не могла. – Ведь у нас хозяева совсем подлецы… чем больше у Бога праздник, тем хозяйка больше стряпни по кухне заказывает. С ангелом! Вот уж это вам позвольте взаместо чайной чашки в день именин. Формочку рыбки заливной… Самые лучшие кусочки отобрала и залила.
– Да не студите вы комнату-то! Ребят простудите! – кричала дворничиха и начала целоваться с кухаркой.
За кухаркой ввалилась горничная с завитками на лбу и в шелковом платье.
– Фу! Как здесь накурено-то! Словно немецкий клуб! – возгласила она. – С ангелом, Николай Данилыч… А вас с именинником…
Скинь мантилью, ангел милый,И явись как Божий день… —запел солдат.
– Это вы мне? Мерси вас, – сказала горничная, сняла платок с плеч и села.
В Варварин день
Утро 4 декабря. Шурча шелковой юбкой платья, только что вернулась домой от ранней обедни купеческая жена Варвара Федуловна Люнючева. В руках она держала просвиру.
– Бог милости прислал… – сказала она встретившему ее мужу.
– С ангелом… – проговорил муж, чмокнул жену в щеку и подставил ей свою щеку.
– Можешь ты себе представить: как ни билась, а ведь пришлось батюшку отца Кирилла вечером к себе позвать! Подхожу после молебна к кресту приложиться, а он подает мне просвиру и поздравляет с ангелом. Подает просвиру, а сам говорит: «Приду, приду, беспременно приду вечерком после всенощной у именинницы по маленькой сразиться». Что тут делать? Ну, разумеется, сейчас: «Милости просим, батюшка»… Ведь не сказать же: нет, мол, не приходите.
Муж почесал затылок.
– Делать нечего, надо будет посылать на садок за мороженым судаком, – сказал он. – Отварить его к ужину, что ли… Ох, не по нынешним временам гостей-то звать! Судаки-то вон гдовские восемнадцать копеек за фунт.
– Так меня этот отец Кирилл расстроил, так расстроил… – говорила жена. – Ведь на одном судаке не отъедешь. Надо леща чиненого жарить.
– Вот тебе, Варвара Федуловна, тут на платье двадцать аршин, – подал муж пакет. – Материйка-то она немного позавалявшись, даже чуточку мышами погрызена, но у своей-то именинницы сойдет. Не хотел ничего тебе дарить по нынешним тугим временам, да так уж… Все равно в лавке пришлось бы этот остаток за ничто продать…
– Ведь и Катерину Петровну с мужем пришлось позвать на чашку чаю… – прибавила хозяйка. – И он, и она были у ранней обедни. Дочка у них, Варенька – именинница, так причащали. Вместе и ко кресту прикладывались. Я отцу-то Кириллу говорю: «Милости просим», а она сзади стоит. Ну и ее пришлось позвать.
– Ну, уж это напрасно. Отец духовный – еще туда-сюда… А посторонних-то лиц зачем же приглашать?
– Да я, собственно, из-за мужа Катерины Петровны. Кто же иначе с отцом Кириллом в преферанс-то будет играть? Ты да отец Кирилл. Вдвоем нельзя… А вот теперь третий – Варсонофий Степаныч.
– Матушка, да ведь мы никого не хотели звать, а ты вдруг… Икра-то паюсная вон – рубль сорок копеек… Брал за рубль двадцать, а теперь рубль сорок.
– Для Катерины Петровны надо будет хоть яблок и винограду на десерт купить. Кроме того, она ром от живота пьет, – сказала жена.
– Ну, вот видишь… Ром, виноград, яблоки… Эх! – вздохнул муж.
– Пойдем чай-то пить. Чего уж тут!.. Именинница без расходов не бывает.
В столовой встретилась кухарка. Она несла сладкий пирог.
– От Глеба Иваныча Густомесова прислали. Кланяются и поздравляют с ангелом.
– Ну вот и этот!.. – воскликнул хозяин. – Неужели и его звать вечером?
– Пирог от него берем, так уж, само собой, пригласить надо, – отвечала именинница.
– Там посланный от Глеба Иваныча дожидается, – сказала кухарка.
Хозяйка выскочила в кухню. Стоял дворник.
– Кланяйся, благодари и проси Глеба Иваныча и Еликониду Гавриловну к нам вечером чаю откушать. Запросто, мол, никого не будет… – говорила хозяйка посланному.
Дворник переминался с ноги на ногу, вопросительно глядел и чесал затылок.
– На чаек, что ли? С Васильевского острова шел, сударыня.
– Мирон Мироныч… Дай мне двугривенный. Дворнику Глеба Иваныча на чай надо дать!.. – крикнула хозяйка мужу.
– О, чтоб вас!.. И хозяев в гости зови, и дворникам их на чай давай! Возьми.
Хозяйка вернулась из кухни.
– Ну, теперь, по крайней мере, вас будет четверо для преферанса, – сказала она мужу. – Ты, отец Кирилл, Глеб Иваныч и муж Катерины Петровны. Я Глеба-то Иваныча с супругой звала. Нельзя звать мужа и не звать жену.
– Да ведь уж это пять человек, а мы не хотели никого звать.
– Нет, не пять, а шесть, даже семь. Вчера я еще Онисима Николаевича с женой звала. Зашла я в булочную к Филиппову, а он там. Прямо подходит ко мне и говорит: «С наступающим ангелом, сударыня. Хоть уж вы и не зовете к себе, а завтра вечерком к вам забегу на чашку чаю». Ну что тут было делать? Сказала: милости просим. А он уж ежели прийти, то придет с женой.
Звонок. В прихожей послышался возглас:
– Где именинница-то? Веди, веди к имениннице-то!
В столовую влетел средних лет мужчина с бакенами и со сладким пирогом в руках.
– С ангелом, Варвара Федуловна… С именинницей, Мирон Мироныч… – заговорил он. – Вот-с, вместо хлеба-соли… пирожок… Думал, вечером к вам… но порассудил и решил, что неловко, не побывавши утром… Еще раз с ангелом… А вечером зовите, не зовите – я все равно зайду к вам.
– И не хотели звать, потому времена-то нынче тугие, да вот протопоп навязался… – сказал хозяин. – Грехи!.. Осетрина-то вон шесть гривен…
– Мне уж позвольте прийти не одному. У меня брат женатый из Луги приехал, так я уж с ними. Мне брата дома оставить нельзя. Он у меня остановился… – говорил гость. – Жена моя и свояченица свидетельствуют вам свое почтение, а уж вечером сегодня поздравят вас сами лично.
– Чайку стаканчик? – предложила хозяйка.
– От чайку-то увольте, а вот ежели бы ваша милость была рюмку водки и чего-нибудь солененького, так я с удовольствием… Животом все страдаю.
– Матрена! – крикнула хозяйка кухарку. – Очисть скорее селедку…
– Я попросил бы лучше икорки паюсной. Живот – вот моя Сибирь.
– Можно и за икрой послать…
Хозяин был мрачен и молчал. Молчал и гость.
– Впрочем, ежели с коньяком угостите, то я и чаю стакан выпью, – сказал гость.
– Сейчас я пошлю за коньяком… Давай денег, Мирон Мироныч…
– Ох, денежки, денежки!.. Трудно вы нынче наживаетесь-то! – вздохнул хозяин.
– Мирон Мироныч! Позволь, брат, привести к тебе сегодня на пир одного регента, – сказал гость. – Очень уж он желает с тобой познакомиться. Голос, я тебе доложу, восторг у него какой. Тенор. Он бы и гитару с собой взял.
– Да ведь мы, изволите видеть, никого не звали сегодня. Времена-то тугие, – вырвалось у хозяина.
– Да много ли ему нужно? Он только водку одну и пьет. Только уж ежели он придет, то с товарищем. Товарищ у него бас. Вот они дуэтец…
Хозяин вздыхал и чесал затылок.
– Милости просим. Пусть приходят… – сказала хозяйка, не глядя на мужа.
Актрисничать хочет
Кончился клубный спектакль. В зале раздавались еще вызовы. Аплодировали и вызывали актрису, которая играла главную роль в пьесе и очень эффектно умерла на сцене от чахотки. Устроитель спектаклей, лысый человек, стоял в первой кулисе и кричал плотнику:
– Занавес! Давай… Варвара Герасимовна! Пожалуйте… Выходите на сцену.
Актриса в белом шитом пеньюаре, набеленная, как гипсовая статуя, выходила на сцену и кланялась, прижимая руку к сердцу. В это время вошел из залы за кулисы веселого вида кудрявый купец средних лет, улыбался во всю ширину румяного лица, поросшего редкой рыжеватой бородкой, и говорил:
– Браво, браво… Совсем браво… Вот где александринским-то актрисам носы утирают. Посмотрела бы на эту игру Савина, так в кровь расцарапалась бы… Где господин здешний антрепренер? Антрепренера нам требуется… Познакомиться желаем… – обратился он к плотнику, оттаскивавшему декорацию.
– Кузьму Алексеича? А они сейчас на сцене были… Загляните в уборную. Надо полагать, туда пошли, – отвечал он.
– Ну-с, Матильда Федоровна, ползи… – обратился купец к рослой, дебелой, но сильно накрашенной нарядной женщине, следовавшей за ним.
По подведенным глазам, по дорогому светлому шелковому платью, пестреющему кружевами, и по бриллиантам всякий сейчас бы сказал, что эта грузная дама – «из легких».
– Так вот где они играют-то… Вообрази, Капитон, я первый раз на сцене, – сказала она. – Никогда не бывала. Фу, какая грязь здесь!.. Надо платье подобрать. Удивляюсь, как здесь актрисы с платьями со своими…
– Господина здешнего антрепренера видеть желательно! – возгласил еще раз купец.
– В уборной… В мужской уборной… – отвечали ему. – Вот дверь…
Купец отворил дверь.
– Ах, какой срам! Мужчина в дезабилье! – взвизгнула грузная дама «из легких».
– Умереть теперича тебе от стыда надо – вот какой ты невиданный сюжет для своей невинности увидала, – обернулся к ней купец.
– Пожалуйста, не остри. Уж что другое, а это к тебе совсем не идет, – сделала дама гримасу.
– Нет, я к тому, что вы, Матренушка, мужчин-то в таком виде никогда не видали.
– Послушай… Я уйду, ежели ты будешь меня конфузить. Ведь это срам.
– Не уйдешь. Господина антрепренера можно видеть? – постучался купец в дверь уборной.
– Кузьма Алексеич! Вас зовут… – послышалось за дверью.
– Сейчас… сейчас…
В коридор выскочил антрепренер.
– Купец Капитон Сергеев Властнов. Хлебом торгую… Прошу любить да жаловать… Познакомиться желаю… Дельце одно есть… – отрекомендовался он. – А вот это – наша собственная дама Матрена Федоровна… – указал он на дебелую женщину.
– Матильда Федоровна… – поправила та. – Матрена, знаете, такое неловкое имя, а потому я и не люблю его… Переменила… Меня все Матильдой…
– Очень приятно… – раскланялся антрепренер.
– Прежде всего вот что, брат… Игра у вас – первый сорт. Даром что клуб, а александринцев и тех за флагом оставляете. Ей-ей… Браво, браво!
Купец слегка захлопал в ладоши. Антрепренер поклонился.
– Так как же насчет дела-то переговорить? – спросил купец. – Здесь неловко. Вы вот что… Вы приходите в столовую… А там уж я распоряжусь насчет разных разностев… Выпьем, закусим, и переговоримте.
– Переговорить и здесь можно. Пожалуйте вот в эту каморочку. Тут у меня на манер конторы.
– И выпить можно? – задал вопрос купец.
– Сколько угодно. Пошлите, нам и принесут. Мы иногда тут и в карты играем.
– Ну?!
Купец, дебелая дама и антрепренер вошли в маленькую комнатку, уставленную бутафорскими вещами, и сели.
– В актрисы вот просится… – указал купец на даму. – Ну, кланяйся, Матильда Федоровна… Проси… Подъезжай к антрепренеру-то с ласками.
– Да… Я хотела бы играть. Сплю и вижу, чтобы на сцене… – проговорила дама.
– А вы прежде изволили играть где-нибудь? – задал вопрос антрепренер.
– Да что тут разговаривать сухим-то манером! – воскликнул купец. – Человек! Принеси сюда две бутылки редеру… Или тащи три! Три…
– Куда же столько?.. – проговорил антрепренер.
– А господ актеров созовете. Те выпьют для первого знакомства за успех будущей товарки… Тащи, тащи троицу… Да захвати портерцу парочку…
– Вы играли прежде-то где-нибудь? – снова спросил антрепренер.
– Нет, я не играла, но я чувствую, что могу… – отвечала дама. – У меня есть одна подруга… Она у Лентовского служила, а теперь у Коровякова, так мы с ней сколько раз репетицию делали. Я даже и падать могу, ежели, например, с убийством…
– Надо будет вам себя в маленькой рольке попробовать.
– Ах нет… В маленькой я не хочу… Вы мне дайте большую… – сказала дама. – Маленькой ролькой не стоит и мараться… Уж играть так играть.
– Все-таки для первого раза я вам советовал бы…
– Да вы чего сомневаетесь-то? Ежели насчет дорогих платьев – так у меня их сколько угодно. Ежели понадобятся какие-нибудь особенные, так я и новые сошью. Насчет платьев я Глебовой двадцать очков вперед дам.
– У ней этого тряпичного добра хоть отбавляй… Распотрошила она меня совсем… – поддакнул купец. – Уж мы истинник-то из этого самого места вынимали-вынимали, да и счет потеряли, – указал он на боковой карман.
– Только я вас попрошу… дайте мне такую роль, чтобы в бриллиантах… У меня бриллиантов много… Я хотела бы… есть пьеса… «Дама с камелиями»… Там и от чахотки умирает… и платья дорогие… и бриллианты…
– Ой, обробеете для первого раза…
– Она-то? Да ее перед крокодилом выпустить, так и то не сробеет, а не токмо что перед публикой! – воскликнул купец.
– Публика страшнее крокодила.
– Вот этого зверя хватит для храбрости, – щелкнул купец себя по галстуку.
– Капитон Сергеич… И не стыдно вам даму конфузить! – сказала дама. – Так могу я надеяться? – обратилась она к антрепренеру.
– Да что тут разговаривать! – порешил купец. – В чем разговор? Публика будет недовольна? Все зало скупим. Своих засадим. Да что ж вина-то не несут? Выпить надо прежде, а потом и разговаривать. Ну вот что, господин антрепренер: все расходы по пьесе я на свой счет принимаю. Ставьте ей, что она просит. Полно думать-то! Решай! – хлопнул он антрепренера по плечу.
Внесли вино.
– Откупоривай! Надо запивать новую дебютантку, – сказал купец и, схватив антрепренера за руку, прибавил: – Не будешь перед ней гордиться – так от меня тебе хорошо будет.
Рассказ земляка
Хозяин, приземистый и коренастый купец в затасканном халате, выглянул в маленькую прихоженькую при кухне. У дверей, ведущих с лестницы, стоял полный и лысый мужчина с еле растущей бородой на жирном лице. Енотовая шуба с меховой подпушкой на подоле изобличала в нем провинциального человека.
– Мирон Максимыч! – воскликнул хозяин.
– Евлампий Калистратыч! – отвечал пришедший. – Здоров ли, батюшка?
Оба расцеловались.
– Какими судьбами к нам в Питер?
– Да вот, сидел-сидел в деревне да и надумал. Делишки кой-какие здесь очутились.
– Милости просим… Очень рад… Скидай шубу-то. Матрена! Бери… Вот и кстати. Прямо к самовару поспел. А мы сидим с женой да чаи распиваем. Жена! Манефа Евстигнеевна! Иди сюда… Земляк приехал. Вот это, брат Мирон Максимыч, моя супруга… Кланяйся, Манеша Евстигнеевна, проси земляка в горницы… Семь верст он от нас по деревне.
– Шесть, ноне сказывают, – поправил земляк.
– Ну, да ведь в деревнях-то версты бабы клюкой меряют, – махнул рукой хозяин. – Прошу покорно, Мирон Максимыч.
Через минуту хозяин и гость сидели за самоваром. Хозяйка доставала из шкафа водку и закуску.
– Ну, как там у вас в деревне? – спрашивал хозяин. – Шесть годов ведь я не бывал.
– Да так себе, из кулька в рогожку… Живут… – отвечал земляк, глотая с блюдечка чай. – Облесимово сгорело.
– Ну?
– Почитай, все дотла выгорело. Тридцать дворов как языком слизнуло. В ночь на Кирика и Улиту это случилось. У Рождества-то был праздник, придел там во имя Кирика и Улиты; многие позаночевали там; дома-то, почитай, никого не было – ну, все под корень и скосило. Один кабак Бог помиловал.
– Кабак-то цел остался? Скажи на милость!
– Цел. Сам Софрон Михайлыч его и отстаивал. Загоре лось-то с другого конца. Ну, он как увидал, что к нему огонь подходит, – сейчас это три ведра выставил – весь народ-то, что был в деревне, к нему и бросился на подмогу. Отстояли…
– Богатеет Софрон-то Михайлов?
– В гору лезет. Ризы новые ноне по весне к Рождеству сшил, запрестольный крест новый пожертвовал. Пожар-то ему много помог. Как только село погорело – он сейчас у всех мужичков хлеб на корню скупил, а урожай-то вышел хороший. Погорелый-то человек, известно, ошалевши. Ему что ни дай – он все возьмет. Дал за хлеб два гроша, а выручил денег целую уйму. Медаль ноне ему вышла за ризы-то да крест. Теперь щеголяет.
– Ну а отец Иоанн как? – спросил хозяин.
– Здоров. Что ему делается… Он ноне овсом торгует. Разбогател. После пожара-то он тоже у всех крестьян пчел скупил. Ноне у него, говорят, сын в лекаря вышел. Только непочтительный… Приехал на побывку, три дня прожил с отцом, поругался и уехал.
– Непочтительный? Скажи на милость! У этакого достойного отца и сын непочтительный. Вот оно говорят, что яблоко-то недалеко от яблони падает… Нет, видно, совсем напротив.
– И какую гордость на себя взял. Это, то есть сын-то. Кабатчику Софрону Михайлову, известно, лестно с доктором в эполетах познакомиться – ну, он сейчас угощение затеял, стал к себе отца Иоанна с сыном звать. Отец Иоанн-то пришел, а сын дошел до кабака, свернул к учителю в хатку, да с учителем-то весь вечер и просидел. Софрон Михайлов посылает за ним одного посланца – нейдет; посылает другого, вместе с учителем зовут – ни учитель, ни он нейдет. Сам отправился звать – сидят, распивают чаи и не идут. Так и не пошли оба. А кабатчику-то совестно, потому – у него были наприглашены и урядник, и Назар Тимофеич. А Назар Тимофеич у нас теперь на всю волость первый человек.
– Ну?!
– Ей-ей… В какие-нибудь пять годов так поднялся, так поднялся, что и Боже упаси. Начал со шкур; шкуры крестьянские стал скупать, а теперь какой есть лес в уезде – весь, почитай, его… – повествовал земляк, откусил кусочек сахарку и звонко схлебнул с блюдечка чай.
– Ну а школа как?
– Школа плохо… Пожары-то как в округе начались, так и не до школы. Еще пока прежний учитель действовал, она держалась, а как прежнего учителя согнали и взяли нового, так совсем вразрозь. Прежний-то ведь сам старался, сам, бывало, уговаривал мужиков, чтоб те ребят учиться посылали.
– За что же его согнали?
– А вот Софрон Михайлыч его съел… За непочтительность съел. Очень уж ему тогда было обидно, что учитель ни сам к нему на пир не пришел, ни поповского сына не уговорил идти.
– Скажи на милость, какие дела-то! – дивился хозяин. – Значит, Софрон Михайлов теперь совсем силу забрал.
– И рукой не достанешь. Помещиков в руках держит. Все у него в долгу как в шелку. Ведь у него окромя кабака и бакалейная лавка, ну так вот по книжкам за бакалею. Опять же, и убоиной он торгует. Сила у него большая… А как, брат, живет! Орган ноне самоигральный из губернии привез. Привез и в чистой горнице у себя поставил. Летом, это, в праздник окна отворит, орган заведет, а сам ляжет на диван; орган играет, а он лежит на диване да по брюху себя хлопает. А народу-то около окон – страсть!.. Сам-то он во втором этаже живет, а внизу кабак, – ну, публика слушает, слушает музыку, да в кабак и повалит. Жена у него без банки варенья и за самовар не садится.
– Сам-то ты как теперь? – задал вопрос хозяин.
Гость откинулся на спинку стула, побарабанил себя по животу и сказал:
– Ничего… Слава тебе господи!.. Не жалуюсь… Я теперь на всю нашу округу благодетель… Как мужичок маленько свихиваться начнет – сейчас помогу. Я больше насчет шерсти и льна… Клочок шерсти или льна – и то мимо моих рук не пройдут. Я теперь у барышень Хрусталевых усадьбу за долг взял. Вот надо будет выживать их. А то усадьба два месяца моя, а они, старушки Божии, все живут да живут. Хочу картофельный завод в ней устроить. Крестьянишки-то окрестные все мне должны, так вот бы и отрабатывали.
– Скажи на милость, как, брат, ты!.. – дивился хозяин.
– Господь благословил, Евлампий Калистратыч! – вздохнул земляк. – Ведь это все свыше… А сам я вот настолько за свои таланты павлина в голове не держу.
– Ну, а Михей Селиверстов как? Хороший мужик, честный… Помнишь, как он с братьями-то поделился… Без спора, без всяких неудовольствий…
– Ослаб… Совсем от вина ослаб…
– А Трифон Емельянов? Ведь он тогда насчет школы-то хлопотал. И что ему эта школа далась!
– Сгорел, от вина сгорел. Попадала тут у него скотина… Со старостой потом вышла неприятность. Начал его староста грызть… Под станового подвел. Становому тот не уважил… Посадили… Вышел на волю, стал вином заниматься и сгорел… Неудержимо пил.