Цветы лазоревые. Юмористические рассказы

У старшего дворника

С лестницы ворвался в дверь морозный воздух и в виде пара клубами закружился по комнате. В дверях показалась фигура околоточного с портфелем под мышкой.

– Антип Самсонов дома? – спросила фигура.

– Дома… Дома… Ах ты господи! Антип Самсоныч! – засуетилась толстая женщина в ситцевом платье и в ситцевом платке на голове, возившаяся около русской печки. – Пожалуйте, милости просим, – обратилась она к околоточному.

– Где же он?

– Да дрыхнет вон за занавеской. И сколько в него этого сна лезет, так просто ужас!

Из-за ситцевой занавески, разделявшей комнату на две части, раздавался храп.

– Старший дворник, и дрыхнет в непоказанные часы! Да ведь это не по положению…

– Антип Самсоныч!.. Антип Самсоныч! Вставайте! Господин околоточный пришел! – бросилась дворничиха за занавеску.

– Не замай… Оставь… – пробормотал сквозь сон дворник. – Пусть другой раз…

– Как не замай, коли такой гость! Да очнись ты…

– Скажи, что я в участок с паспортами ушел.

– Что ты говоришь, бессмысленная твоя рожа! Да ведь господин околоточный здесь стоит. Сами господин околоточный тебя спрашивают! – крикнула дворничиха.

– Околоточный? Фу!.. Да ты не врешь?

– Вставай, вставай, Антип Самсонов! Это я! – заговорил околоточный.

Тон переменился.

– Простите, ваше благородие… Виноват… Сейчас, только сапоги надену.

Из-за занавески вышел старший дворник в рубашке и жилетке.

Он позевывал и почесывался. Околоточный принял его несколько строго.

– Хоть я, брат, тебе и кум, но должен сделать по всем строгостям взыскание. Тротуары песком не посыпаны, а ты дрыхнешь… – сказал он.

– Неужто не посыпаны? Ах, черти! Да ведь я велел подручным…

– Ты велел, а они по портерным да по кабакам разбрелись. Смотреть надо.

– Как тут усмотришь за анафемами! Просто хоть сам посыпай. Ведь вот только прилег, а тут такие действия… Сейчас велю-с! Наталья! Давай кафтан!

– Погоди… Надо тебя и о другом деле порасспросить.

– Чайку не прикажете ли? Жена живо самовар поставит.

– Некогда мне с твоими чаями возиться. Я на минутку.

– Ну, с бальзанчиком рюмочку? Жена! Беги сейчас в лавочку и спроси семушки кусочек… Да пусть отрежут получше. Для нашего, мол, околоточного.

– Ага! Теперь с бальзанчиком и семушки… А давеча: «В участок ушел».

– Виноват-с… Спросонков… Я так полагал, что это кто-нибудь из жильцов по пустякам тревожит. Ведь у нас поминутно: то печка дымит, то насчет прачешной. Неужто бы я такие слова, ежели бы чувствовал, что такой дорогой гость?.. Прошу покорно садиться… Наталья!

Живо за семгой…

Околоточный сел.

– Что у вас вчера ночью такое освещение в третьем этаже? – спросил он.

– А это у господина Голованова. Зачастую у них.

– Кто этот Голованов?

– По паспорту – отставной чиновник… А вот где он служит – пес его ведает. Пытал я у прислуги – и та не знает. В черном теле они, этот Голованов, у супруги, а барин хороший, щедрый… Супруга у них главным манером действует, и ежели приглядеться, то не то она как бы в воспитальницах у одного старичка-генерала состоит, не то в содержанках у купца-меховщика. Оба они наезжают… Как приедут – муж сейчас со двора сбежит. Ездит еще третий барин амуры к ней распускать… Как его?.. Мудреная такая немецкая фамилия. Горенбиров… Нет, не Горенбиров… Одни говорят, что он из портных, другие – что из адвокатов.

– Так это у содержанки? – протянул околоточный. – А я думал…

– Вы думали, что у поляка? Нет, там спокойно… Никаких этих действий он у нас не распространяет. Уж я смотрю в оба, а ничего… Старичок только один старенький обедать ходит. Поест и уйдет… Сами они разве в киятер… А то все дома, и все тихо… Ребят разве иногда просекать прутом начнут, так визжание начинается… Ну, и шум…

– Что ж, картеж у этой содержанки? – расспрашивал околоточный.

– Да она, Клим Иваныч, не настоящая содержанка, а на манер как бы в крестницах у старичка и в дочках посаженых у купца этого самого. А за квартиру платит портной или адвокат этот… Ходим, ходим за деньгами – все завтра да завтра… а наедет портной, вечер пересидит – ну, наутро и за квартиру заплочено.

– В карты вчера играли, что ли? У них непременно картеж.

– Нет, больше пьянство. Швейцар сказывал, что под утро начали выходить, так все пьяные. Двугривенных по два за сохранение калош ему давали. Лакей сказывал, что сели и в карты было играть, но такое умоисступление от вина началось, что стали двойками валетов да тузов крыть – ну и бросили.

– Ты говоришь, пьянство?

– Шибко пьют. После гостей лакей ихний иной раз на целый рубль пустых бутылок продаст. Коли хотите, то можно внушение сделать: что, мол, так и так… пейте поменьше…

– Пусть пьют. Это не возбраняется. Лишь бы только дебоширств не было.

– Купец ноне у нас в семнадцатом номере спутался, – доложил дворник.

– В каких смыслах? – спросил околоточный.

– Да коли ежели один и впотьмах, то всякую небель стал за черта принимать. Увидит, к примеру, чугунку-печку, ну и кричит, что черт. Под кровать от страха лезет. Призывали старика с кладбища, отчитывали.

– С чего же это он?

– Ослаб. От вина ослаб. Дела в расстройство пришли. В лавку-то не ходит, чтоб по запискам долгов не платить, сидит дома, никому не сказывается и пьет. Да вот и допился.

– Пусть пьет… Лишь бы не дебоширил.

Явилась дворничиха из лавки и принесла семгу.

– Целый фунт отрезал, когда я сказала, что для их благородия, – проговорила она. – Самый лучший кусок…

– Ну, еще бы он посмел дрянь-то… – отвечал дворник.

Появился на столе графинчик с бальзамной водкой.

– Ну, скорей, скорей… – торопил околоточный. – Мне еще в Семиглотов дом надо.

– Без парочки рюмочек, Клим Иваныч, не отпущу, а то захромаете, – сказал дворник и налил две рюмки.

Новожены

Молодые супруги Николай Ларионович Замесов и Настасья Давыдовна Замесова на другой день после свадьбы взбирались по лестнице в квартиру отца Настасьи Давыдовны с визитом. Впереди бежал ливрейный лакей, взятый на время визитов вместе с каретой от извозчика. Молодая путалась в длинной чернобуро-лисьей ротонде, крытой синим бархатом.

– Легче шагай, Настенька… Торопиться незачем. Даже шику больше будет, ежели прислужающий лакей позвонит в колокольчик, двери отворят, а мы еще все по лестнице идем, – заметил молодой супруг супруге. – Александра! – крикнул он лакею. – Звонись с градом и при всем своем остервенении, чтоб, значит, чувствовали.

– Как в графских домах-с… Я уж эту политику-то знаю-с… – отвечал лакей.

– Пожалуйста, Настенька, с шиком входи в прихожую и без всякого промедления сбрасывай с себя салоп на руки лакею. Как вас по-французски-то обзывать?

– Анастаси.

– Фу, как легко! Совсем как бы и по-русски. Так я вас и буду звать.

Лакей уже дернул за ручку звонка, но дверей еще не отворяли.

– Перегодить надо, – сказал молодой. – Пусть отворят двери, и мы начнем взбираться по лестнице… Готово-с… Пожалуйте… – прибавил он, когда заслышал, что щелкнула щеколда дверей.

Молодые вошли в прихожую. Прихожая была битком набита чадами и домочадцами, вышедшими встречать молодых. Виднелись какие-то старухи с подвязанными скулами, прыгали ребятишки – братья и сестры молодой. Молодая сбросила с себя салоп, но лакей не успел его подхватить, и салоп упал на пол. Она протянула ногу, чтобы лакей стащил с ноги теплый сапог, но покачнулась и ухватилась руками за супруга.

– Совсем весь фасон церемонии испортила! – шептал тот.

– С законным браком! С законным браком! – слышалось со всех сторон.

Тесть заключил зятя в свои объятия.

– Давно ждем, давно… В отчий-то дом, кажется, можно бы и пораньше привезти женушку, зятюшка… – заметил тесть.

– На аристократический манер долго с кофеями проклажались, папашенька, – отвечал зять. – Здравствуйте, мамашенька! – расцеловался он с тещей.

И началось великое чмоканье уст.

– Ребятишек-то, маменька, подальше… А то у Настеньки светлое платье лапами захватают, – упрашивал он.

Молодых ввели в гостиную и усадили на диван за стол. На столе стояли бутылка шампанского и коробка конфет. Тут же помещались бокалы. Вбежал приказчик, схватил бутылку и хотел подрезать пробку.

– Дайте нашему прислужающему лакею. Он с шиком пробку пустит, – сказал молодой.

– Помилуйте, Николай Ларивоныч… Неужто уж мы не сможем? – обиделся приказчик.

– Однако при графских домах служить или из железной лавки?..

Пробка хлопнула, и нагревшаяся шипучка брызнула из бутылки потоком.

– Полным домом жить… полным домом… – сказала теща.

– По-вашему – полным домом, а по-нашему – карманный изъян. Вон Настеньке на светлое платье брызги попали.

– Ну, что тут! Новое наживете, Николай Ларивоныч…

– Да ведь наживать-то придется нам, а дочка-то ваша.

– Наша дочка, а ваша супруга. Теперь уж она у нас отрезанный ломоть, – сказал тесть.

– Верно-с. Но надо и тот сюжет в головное воображение взять, чтобы так разговаривать – сколько вы шелковых-то платьев за вашей дочкой изволили дать? В приданой росписи показывали пять, а дали три… – уколол молодой зять тестя.

– Николай Ларивоныч… – дернула молодая супруга за рукав мужа.

– Пардон-с, Настенька, но я дело говорю. А вы, Давыд Панфилыч, не обидьтесь, это я только так, к слову. Опять же, возьмем самовар парадный… Обещались серебряный, а всучили мельхиоровый.

– Николя… Лессе… – еще раз остановила мужа супруга.

– Молчу, молчу… Только уж из-за того, Анастаси, и молчу, что вы по-французски пустили, – улыбнулся молодой супруг и взял бокал.

Взял бокал и тесть.

– Ну-с… С законным браком!.. – сказал он. – Дай Бог в мире и согласии… А насчет всего прочего: кто старое вспомянет – тому глаз вон, – проговорил он.

– Как-с? Стало быть, нет моей обязанности, чтобы я вам и насчет тех пяти тысяч напоминал, которые за вашей дочкой вчера мне недодали?

– Ты, брат зятюшка, что-то на ссору лезешь! Я к тебе всей душой, а ты как супротив медведя… – покачал головой тесть.

– Медведи, папашенька, таких поступков…

– Николя… же ву при, лессе… – пробормотала молодая супруга.

– Только из-за французского языка оставлю я, Настенька. Извольте… – проговорил супруг. – На сегодня, папашенька, довольно…

Тесть и зять выпили по бокалу и поцеловались. Стали подходить чады и домочадцы. Началось опять чмоканье. Лезла прислуга с поздравлением. Она входила в гостиную и кланялась. Молодой супруг вытащил из брючного кармана пачку кредитных билетов и оделял прислугу по трехрублевой бумажке.

– В нас вон этого сквалыжничества нет, чтобы ужилить. Где какое положение существует, мы от правилов не отступаем, – хвастался он, раздавая деньги. – А вы, папашенька, и для родной-то дочери правилами пренебрегли. Недодать-то вы приданый чистоган недодали, да и то, что дали-то, и то городскими кредитными облигациями по номинальной цене всучили.

– Нет, ты, я вижу, совсем на ссору лезешь!

– Николя… же ву при, ассаже назад… – уже сквозь слезы говорила супруга.

– Молчу, моя тре канифоль.

– Выкушай, зятюшка Николай Ларивоныч, еще бокальчик шипучечки-то, – упрашивала его теща.

– Выкушал бы, мамашенька, да шампанское у вас не настоящее, а из того сорта, который на задний стол музыкантам подают.

– Да что ты, Николай Ларивонов, белены объелся, что ли! – гаркнул тесть.

– А она какого вкуса? Может быть, вы ее пробовали, так расскажите.

– Николя… Бросьте, же ву при…

– Только для вас… Ну-с, папашенька и мамашенька, прощайте. Посидели у вас, и будет. Надо и другим сродственникам почет отдать… – сказал молодой, поднимаясь с дивана. – Настаси, алон! – обратился он к жене. – Алон, моя тре канифоль. Отсюда прямо к генералу Разгромову с визитом… А насчет всего прочего, папашенька, я к вам в лавку поговорить зайду. Адье, маменька!..

Опять чмоканье. Лица у всех были мрачны. Начали уходить. Лакей накинул на молодых шубы.

– Александр! Беги вперед и кричи карету Замесова! Да погромче! – скомандовал молодой. – Каков лакей-то? – кивнул он ему вслед. – Один лик чего стоит! Изволили вы ему дать, папашенька, хоть рубль серебра на чай?

– Не видел надобности, зятюшка.

– А я видел надобность всю вашу свору по зелененькой оделять? Вот и здесь сквалыжничество.

– Николя!

– Алон, Настаси! Прощенья просим, папашенька и мамашенька.

Молодые начали спускаться с лестницы.

Молодые супруги Замесовы только что отобедали у себя дома. Молодой супруг Николай Ларионович подошел к своей жене и сказал:

– Мерси вас за хлеб, за соль, Настенька. А теперь взаместо четвертого блюда дозвольте вам безешку влепить в уста сахарные, и будет это как бы бламанжей.

– Целуйте… Я вам никогда в этих смыслах препятствовать не могу, – отвечала молодая супруга.

– Не тот вкус-с… Мне желательно так, чтобы вы сами сдействовали. – Супруг подсел к супруге. – Извольте бархатной ручкой взять меня за шею, притянуть к себе на грудь и самым чувствительным манером прямо в губы… значит.

Супруга исполнила.

– Нет, не тот коленкор-с! – воскликнул супруг. – Не умеете надлежащим манером. А вы потрафьте мне так, как французинки трафить умеют.

– Откуда же вы знаете, как французинки целуются? – удивленно спросила мужа жена.

– Я-то-с? Ах ты господи! Да нешто?.. Что с вами, Настенька? – переменил тон муж. – Позвольте… Зачем же вы глазами-то заморгали? Слезиться тут нечего. Я от приятелев слышал, как французинки целуются. Сеню Грамотова знаете? Так вот он одну французинку около себя на хлебах держал и мне про ейные поцелуи рассказывал. Вот и все. Да и французинка-то у него не настоящая была, а из немецких повивальных бабок, так, может быть, он и врал даже. Ну полноте, Настенька… Позвольте вас пощекотать. Авось через это самое у вас и солнце красное на физиономии взойдет. В каком месте вы всего больше щекотки боитесь? Ну, я под шейку… Вот так.

Жена улыбнулась.

– Ах, какие коварства, надо полагать, вы до свадьбы выделывали! – сказала она.

– Вольный казак был-с, оттого… – отвечал муж. – А уж теперь вы будьте без опаски. Коли у нас такая краля у себя дома, зачем мы по чужим нациям мотаться будем! А что насчет поцелуев самых пронзительных, то я научу вас, как надо потрафлять. Во-первых, обнимайте крепче за шею… Ну-с? Что же вы! Я командую, а вы отвертываетесь.

– Мне стыдно, Николай Ларивоныч… – зарделась молодая жена.

– Ничего, ничего… В супружеском счастии стыда не полагается. Обхватывайте руками на манер кренделя…

– Извольте.

– Вот так… Чудесно… Теперь извольте к себе на грудь притягивать. Ты ведь у меня понятливая, а только брыкаться любишь. С твоей понятливостью я тебя живо на французский манер выучу! Ну, тяни!

– Да ведь уж я притянула, Николай Ларивоныч.

– Тяни крепче! Поддавай пару-то! Жми…

– Крепче уж и сил не хватает, Николай Ларивоныч… Ведь вы грузные.

– Первое дело ты то себе на нос заруби, что во время любовных поцелуев не модель говорить «вы» и «Николай Ларивоныч». Ни одна французинка этого не скажет. «Ты» и «Николя» – вот как при любовной аллегории следует. Теперь целуй. Сама целуй… Чего ты стыдишься-то, дура! Ведь уж две недели как свадьбу сыграли. Пора привыкнуть. Две недели в браке живем, да две недели женихом я к тебе бегал. Итого месяц. За месяц-то сколько воды утекло… Ну, скажи французское любовное слово и потом целуй попронзительнее.

– Же ву зем, Николя…

Раздался звонкий поцелуй…

– Не так, совсем не так!.. – воскликнул молодой. – Вот как французинки делают. А ты словно горшок об горшок… Да поцелуешь, а потом за щеку укуси. Эх, бывало, на этот счет Сюзета!..

Жена толкнула мужа в грудь.

– Подите от меня прочь, коли так… – сказала она.

– Что опять за антресоль такой? В чем дело? – выпучил на нее глаза муж.

– Не хочу я с вами и разговаривать!

– В каких смыслах? Что я такое особенное сделал? Сижу на стуле, как овца…

– Как же вы вдруг такие слова… «Эх, бывало, Сюзета»… Какая это такая Сюзета? Значит, вы с Сюзетой любовь водили…

– Ах, Настенька, Настенька! Сколь ты при своей красоте распречудесной глупа есть. Да Сюзета эта уж год как померши. Выпила лишнее, поехала на тройке, застудилась и Богу душу отдала. Человек промахнулся и лишнее слово сказал, а вы через это самое вампира ревностного супротив меня пущаете. Быль молодцу не укор, Настенька. Вы разочтите только то, что в те поры я холостым бегал. А теперь женился на эдакой амурной девице, которую можно приучить французским манером чувства свои распространять, так по мне хоть все французинки сдохни – так и то плевое дело.

Муж встал и прошелся по комнате. Жена сидела отвернувшись.

– Полно вам козыриться-то! Скажите лучше какое-ни будь французское слово почувствительнее да попронзительнее. Вас в гимназии не обучали тем куплетам французским, что Луиза Филиппо в «Демидроне» поет? – спросил он.

– В гимназиях таким мерзостям не обучают, – огрызнулась она.

– Отчего же мерзостям? Куплеты гладкие. Ну, скажите мне такие куплеты, каким вас обучали. Мне ведь все равно. Я французской словесности не понимаю. А мне что дорого? Мне дорого, чтоб вот при вашей ласке и французские слова… – рассказывал супруг и прилег на диван. – Настюша! Пожалуйте сюда… Сядьте около меня. Я буду после обеда засыпать, а вы мне французские стихи пущайте.

– Я все французские стихи давно уже перезабыла.

– Возьмите книжку и читайте по книжке. Ведь французские книжки у вас после науки остались.

– Вот еще, стану я у себя всякую дрянь держать! Все сожгла, как меня папенька с маменькой из гимназии взяли.

– Ну, так, без книжки присядьте… Взбейте мне прическу на голове и скажите на французский манер: «Ва, полисон!»

– И этого не желаю.

– Ну женушка! А ежели мы, как супруг, командуем вам в этих смыслах?

– Я не солдат, а вы не офицер.

– Ловко! В таком разе пустите хоть издали ласковое французское слово. Ну что вам стоит сказать: «Ва, полисон»!

– А вот не хочу Сюзетины слова повторять.

– Да это вовсе и не Сюзетины, а Лифосинины. Так Лифосина говорила, а не Сюзета. Сюзета говорила: «Мон шьян, шьян… О, бриган!»… Вот как Сюзета-то говорила.

Жена плакала.

– «Дождик, дождик, перестань, мы поедем на Ердань», – запел муж. – Из моей пронзительной любви к вам и вдруг слезы… Помилуйте, я из-за этого только и женился на вас, что вы французские слова знаете. А вы мне потрафить не хотите… Бог с вами, Настенька! Папенька ваш меня на пять тысяч в приданом обсчитал, а вы французские слова утаиваете. Что ж это такое, в самом деле?

– Разведитесь, да и переезжайте к вашим Альфонсинам да к Сюзетам.

– Благодарю покорно. За что ж мы на свадьбе-то проели полторы тысячи рублей? Да наконец, куда ж ты-то денешься, ежели я к Лифосинам пойду? Ведь мне тебя жаль. Ты у меня бабенка совсем разсупе деликатес, а ежели в тело войдешь и раздобреешь, так еще лучше будешь, но одно – насчет французских слов артачишься.

Ну что тебе значит?.. Ведь не отвалится у тебя язык… Скажи что-нибудь по-французски.

– Ля сигаль е де фурми… – произнесла супруга.

– Это что же обозначает?

– Любовные слова.

– Ну, вот и мерси, вот с меня и довольно. Теперь я спокоен… Ручку, Настенька! Видите, даже ручку целую. Адье… Я часочек соснуть хочу. Адье, Настенька!

– Адье, адье…

Супруг перевернулся на диване лицом к стене. Через минуту он начал слегка всхрапывать.

Зимний сад «Аркадия», в Новой деревне. Гремит военный оркестр. Гроты, фонтаны, развесистые пальмы… За столиками сидят компании мужчин. Кой-где есть и дамы. Виднеются бутылки со смолеными горлышками. Мелькают лакеи во фраках, с салфетками под мышками, перебегая от стола к столу; бродят цыганки в пестрых нарядах.

В зимний сад входит молодой человек с белокурой бородой и в бобровой шапке. Под руку с ним молодая женщина. Они останавливаются.

– Изволите видеть, Настенька, какой здесь капернаум аристократический… – говорит молодой человек. – Поди, тебе в таких палестинах никогда быть и не трафилось?

– Само собой, – отвечает молодая дама, озираясь по сторонам. – Откуда же мне, коли я жила при папеньке с маменькой на манер тараканьего положения? Ведь мы только разве в театр на Масленице, на Рождестве да на Пасхе, да и то всегда с прокламацией… Папашенька, бывало, ругается; мамашенька тоже супротив их ругательную критику подводит. Ах, как здесь чудесно!

– Ну, вот видите… А теперь супруг ваш законный на все эти гулевые палестины глаза вам открывает. Смотрите и чувствуйте, сколько влезет.

– Очень вам благодарна, Николай Ларивоныч.

– Теперь, Настенька, после пожара здесь все возобновили, но на этом самом месте прошлой зимой много я денег посеял. Такие карамболи выкидывал, что уму помраченье! Ей-ей… Даже раз что же… Побился об заклад с приятелями и во всей, как есть, одеже вместе со стерлядями и налимами в фонтале плавал. Фонтал бьет, а я плаваю.

– И не стыдно вам этим хвастаться! – покачала головой молодая жена.

– Отчего же-с? Воспоминания своих собственных карамболей всегда чувствительны. Ведь до полиции тогда дело не дошло, и вся эта антресоль кончилась без протокола, – отвечал молодой супруг.

– Ну, все-таки… Не знала я, что вы такой безобразник.

– Было, да прошло и быльем поросло. Вы только то возьмите, что ведь тогда я был холостой саврас без узды, а теперь сделался женатым солидарным мужем. Теперь уж аминь насчет этих хмельных колен! Пожалуйте к столику… Меня здесь все прислужающие лакеи знают. Эй, эфиоп! Гражданин! – крикнул молодой человек.

Подскочили два лакея.

– Здравствуйте, ваше сиятельство Николай Ларивоныч! Белоголовочки парочку?..

– Настенька! Чувствуете, как они меня величают? – отнесся супруг к супруге. – В прошлом году я был здесь большой завсегдатель.

– Добрых господ мы завсегда уважаем, – отвечали лакеи.

– А ну-ка, кто я? – подбоченился супруг.

– Именитый купеческий сын Николай Ларивоныч Замесов.

– Ну, то-то… В струну!.. И живо первоначальным манером нам чаю!

– Как новую мамзель-то вашу звать? Прежде ведь вы изволили с Катериной Митревной компанию водить, – наклонился к уху молодого человека лакей.

– Вот афронт неожиданный! Настенька! Можете вы думать, что у сего прислужающего гражданина такое воображение, что вы не супруга моя, а девица на мамзельном положении!.. Во фрунт! И поздравляйте с законным браком! Это моя настоящая законница на каменном фундаменте.

– С законным браком, ваше сиятельство… Извините, мы не знали, – проговорил лакей.

– Тащи сюда скорей чаю, да чтобы со всеми премиями.

– Сливочек от бешеной коровы прикажете?

– Вали! Только чтобы у меня живо. Одна нога здесь, а другая там!.. Настенька! Каково с их стороны действие-то насчет вашего сословия! – тронул жену муж за плечо.

– Подите… Я не хочу с вами и разговаривать! – отвернулась от него та. – Верно, вы сюда в прошлом году только с бесстыдницами и ездили.

– Ревность с вашей стороны? А нам-то как это приятно… – улыбнулся супруг. – Винограду с дюшесой не прикажете ли?

– Не смейте и разговаривать со мной после такого коварства чувств.

– О-го-го! Как это чудесно! А вы должны не козыриться, а приятные улыбки делать, что я в нынешнем году с беззакония совратился и на законную зарубку попал. Пожалуйте ручку… Вот так… Ведь уж вся та «Аркадия», где я при беззаконных мамзелях карамболи выкидывал, дотла сгорела и на оном месте новая выстроена.

Подали чай.

– Предварительное глотание хмельной сырости дозволите сделать? – спросил супруг и указал на графинчик с коньяком.

– Да ведь вам в голову вступит, – отвечала супруга.

– Ради согревания телесности только… Ехали и зазябли, так надо же… Настенька! Изволите видеть, какие цыганочки мимо нас основу снуют… Ведь это все знакомые. Вот это Маша, вот это Груша, это Танюшка… Дозволите им пару комплиментов при вас сказать?

– Говорите, но тогда я уеду одна домой, а вы оставайтесь здесь… – надула губки супруга.

– Позвольте… зачем же такая пронзительность с вашей стороны? Ведь цыганочки не из мамзельного сословия, они соблюдают себя в аккурате и здесь на актерском положении.

– Делайте что хотите…

– Грушенька… Машенька… Пожалуйте с вашими купоросными глазками.

Цыганки подскочили.

– Угостите нас шоколадом или глинтвейном… – заговорили они.

– Цыц! Теперь уж я не тот. Теперь уж я Фауст наизнанку… Тот из старого в молодые превращение свое сделал, а я из прежних саврасов солидарным человеком стал. Видите сию даму… Вот это моя супруга законная… Кланяйтесь ей, фараоночки… Настенька! Дозволите для них порцию глинтвейну на задний стол потребовать?