На заработках. Роман из жизни чернорабочих женщин

Когда работа на огороде покончилась и рабочие пришли ужинать, Арина сейчас же объявила Акулине, что ей, Арине, хозяин отказал от работы. Акулина даже изменилась в лице.

– Ну не подлец ли человек! – воскликнула она. – Не захотела девушка быть к нему склонна, так он и вон гнать. Тогда и я с тобой вместе уйду. Не хочу я тебя оставить. Ну как ты, молоденькая девушка, будешь одна? Ну куда ты пойдешь? Как одна будешь искать работу? Нет, я с тобой… Я тебя одну не оставлю. Будем вместе искать местов, по другим огородам пойдем и поспросим. Нельзя тебя оставить. Я и твоим отцу с матерью сказала, что не оставлю тебя и буду за тобой смотреть.

Когда к ужину явился в избу хозяин, Акулина объявила ему, чтобы он и ее уволил и выдал ей паспорт.

– Ну вот… С какой же стати я твой паспорт в прописку отдал! Ах, ведьма, ведьма! Вот черти-то! Спервоначалу нанимаются, а потом пятятся. Ну как уж и рублевую больничную марку налепили на паспорт? Тогда как хочешь, тогда я тебя ни за что не отпущу, пока рубля тридцати копеек ты не заживешь. Ладно, я завтра утречком схожу в участок и узнаю, можно ли паспорт без прописки взять, – закончил он и стал молиться в угол на икону, приготовляясь ужинать.

Рабочие, отужинав, по обыкновению, начали укладываться спать кто под лавку, кто на лавку, подкладывая под головы мешки или котомки со своим немудрым имуществом, но четыре боровичские женщины вышли из избы на огород потолковать об Арине и Акулине.

– Чего ты-то, дура, уходишь с огорода?! Тебя ведь хозяин не отказывал, – говорили две землячки Акулине.

– Не могу я, милые, Арину одну оставить, – отвечала Акулина. – Как я ее одну по Питеру пущу слоняться, место искать, коли я выбожилась и выклялась ейным отцу с матерью, что до тех пор при ней буду, пока ее на место не предоставлю. Да и что за радость здесь за пятиалтынный служить! Авось найдем что-нибудь получше. А найдем получше, так, может быть, и вас переманим отсюда, может быть, и вам что-нибудь хорошее найдем. Ведь хлеба ищут, матери мои, хлеб хороший так, зря, не дается. Ведь мы, как пришли в Питер, то только на три огорода и сунулись, на двух нам отказали, а на третьем мы и остались. Поищем еще где-нибудь. Вы оставайтесь покуда, заживайте прописку паспорта и больничные, вам нет расчета уходить, а мы побродим.

– Да конечно же, поживем, – согласились две другие женщины. – При месте ли или без места! Здесь все-таки харчи и пятиалтынный в день, а бродить по городу, так ведь проедаться надо. Вот заживем прописку и больничные, тогда другое дело.

Порешив таким образом, землячки отправились в избу укладываться спать. Арине следовало еще до спанья убраться с посудой, ополоскать чашки, ложки и котел. Лишь только они вошли в избу, как Ардальон Сергеев, лежавший уже на койке за перегородкой, заслыша их шаги, крикнул Арине:

– А ты что ж это, красавица толстопятая, посуду зря бросила! Или уж хозяин протурил с места, так хочешь сложа руки сидеть? Протурил с завтрого, а сегодня-то ты все-таки служишь, поденную плату получаешь, хозяйские харчи до отвалу ела.

– Уберу, уберу, хозяин, – отвечала Арина. – Будь покоен.

– Ну, то-то. Барышню из себя не разыгрывай.

– Не беспокойся, хозяин. Я ей помогу, и вдвоем живо все уберем, – сказала Акулина.

– Уберем!.. Раньше следовало убрать, а уж потом идти на огород язык чесать, – продолжал Ардальон Сергеев. – Ведь керосин-то в лампе горит да ее ждет, пока она уберется. Керосин денег стоит. Зачем ему зря гореть!

Арина и Акулина начали греметь посудой, прибирая ее, смели со стола крошки и вынесли их за двери, припрятали оставшиеся объедки хлеба. Когда кончили уборку, вся изба уже спала, не исключая и хозяина, всхрапывающего за перегородкой. Только работник Спиридон сидел у стола, позевывая, и при свете жестяной лампочки читал десятикопеечные святцы московского изделия.

– Любопытная книжка, – сказал он Акулине и Арине, когда они покончили с уборкой, и хлопнул рукой по книжке. – Все имена здесь обозначены, как есть все. Также показано, на какой день тепло, на какой холод, когда дождь, снег или ветер. И как явственно. Вот на сегодня сказано, что утренник, – утренник и был. Вам огонь гасить и спать укладываться, что ли? – спросил он. – Постой, я в мешок книжку уберу, потому зря валяться ей не след, книжка правильная.

Он вынул из-под лавки свой мешок, сунул туда книжку и стал укладываться на полу около стола.

– Тушить, что ли? – спросил Спиридон.

– Туши, – отвечала Акулина.

Лампа погасла, и вся изба погрузилась в сон.

Наутро, когда встали рабочие, за стряпушество принялась уже одна из новоладожских баб, назначенная Ардальоном Сергеевым в стряпки с вечера. Она и воду таскала, и дрова принесла для печи, охапку кочерыжек притащила и начала громыхать железной трубой, ставя самовар. Рабочие принялись пить чай, но уж Арина и Акулина не присоединялись к ним. С сегодня они уже не состояли в числе рабочих огорода, стало быть, не могли пользоваться и хозяйскими харчами. У Акулины осталась еще в котомке горбушка черствого хлеба, купленного в дороге. Она поделилась им с Ариной; вдвоем они вышли из избы, подошли к колодцу и здесь, около колодца, принялись есть хлеб, размачивая его в воде и запивая водой, черпая ее из ведра ковшом, который захватили из кадки, стоявшей около крыльца избы.

– Как бы хозяин не заругался за ковш-то, – заметила Арина.

– Ну вот… Не лютый зверь. Да и что ковшу сделается?! – отвечала Акулина.

Позавтракав, Арина и Акулина пошли просить у хозяина расчет и паспорты, дабы идти странствовать по Петербургу для поисков мест. Рабочих уже не было в избе. Они работали на огороде. Хозяин один сидел за самоваром, курил трубку и приказывал стряпухе. Арина и Акулина, войдя в избу, остановились у дверей и низко поклонились хозяину. Хозяин сделал вид, что не замечает их, и продолжал разговаривать со стряпухой. Акулина поклонилась еще раз и проговорила:

– За паспортами, милостивец. Рассчитай нас, выдай паспорты и отпусти.

– Девке могу отдать паспорт, а что до тебя, то про это старуха еще надвое сказала, – отвечал Ардальон Сергеев. – Твой паспорт в участке и, может статься, уже прописан, и на него больничная марка налеплена. Коли ежели что, то я тебе паспорта не отдам, пока не заработаешь рубля с двумя пятиалтынными.

– Да как же это так, голубчик?..

– Очень просто. Чего ж ты в батрачки лезла!.. Я паспорт в прописку отдал. Может быть, мне его теперь из участка и не выдадут. Погоди до десяти часов. Я схожу в участок и справлюсь. Не прописан, так какой мне расчет тебя держать?! Вашей голодной шкуры ноне в Питере не оберешься. Из одних харчей будут работать.

– Господи Иисусе, как же это так…

– Нечего было рядиться на место, коли ты такая сума переметная. Тебя по шеям не гнали. Я только белоручку, маменькину дочку согнал.

– Да не могу же я, милый человек, девушку оставить, ежели она мне от родителей препоручена.

– Да отпущу я тебя, ежели не прописанный паспорт из участка отдадут. Вчера вон Аришкин выручил.

– А ежели мой прописан?

– Фу ты, пропасть! Вот беспонятливая-то! А прописан, так отдавай мне рубль с тремя гривенниками за прописку и больничные.

– Да откуда же у меня такие деньги, коли из голодного места мы пришли?

– Ну, заживай у меня эти деньги, вот тебе и весь сказ. Эй, Арина! На, получай твой паспорт и расчет… – обратился хозяин к Арине и подал ей паспорт и три медных пятака заработной платы.

Акулина совсем растерялась. Выйдя из избы, она в ожидании, пока хозяин сходит в участок за паспортом и решит ее участь, бродила по огороду, уныло опустя руки.

– Ежели хозяин меня не отпустит, то просись тогда у него из-за одних харчей при мне остаться, – говорила она Арине. – Ведь он теперь поворотил от тебя оглобли, приставать не будет. Ну куда ты одна по Питеру бродить пойдешь? Девушка молодая, глупая, несмышленая, ничего ты не знаешь!..

– Ох, Акулинушка, тяжко!

– На заработках, мать моя, никогда сладко не бывает. Надо ко всему притерпеться, – отвечала Акулина.

Побродив по огороду, они отправились к парникам, где работали женщины.

– Уходите? – участливо спрашивали бабы Акулину и Арину.

– Уходим, да вот не знаю, как хозяин паспорт мне выдаст, – отвечала Акулина.

– Прощайте, сударки, не поминайте лихом. Вы знаете ли, куда идти-то надо? – вмешалась одна из новоладожских бывалых баб. – Вы ступайте к Никольскому рынку. Там наймы бывают. Туда хозяева сходятся, которым ежели рабочие требуются. Там и цена на мужика и бабу ставится. Ежели цены-то на бабу поднялись выше пятиалтынного на хозяйских харчах, то и нас уведомьте, а то ведь наш хозяин нам не скажет, будь баба хоть по три гривенника.

– Да уж знамо дело, уведомим.

– Так вот, на Никольский рынок… Поспрошаете, где Никольский рынок, и пройдете. Это далече от нашего огорода, ну да язык до Киева доведет.

– Сначала-то, умница, мы думаем все-таки по огородам походить. Ведь тут поблизости огороды есть.

– Да, да, походите, – подхватила другая новоладожская баба. – На Никольский-то успеете, Никольский от вас не уйдет. Ведь тебе нужно так, чтобы с Ариной вместе к одному хозяину поступить, а на Никольском ноне наймы вразброд.

– Да, да, умница, не оставлю я покуда Аришу. Надо, чтоб она со мной вместе недельки две пожила, пока к Питеру малость попривыкнет.

Часов в десять утра явился из участка Ардальон Сергеев.

– Возьми и подавись своим паспортом, – сказал он, подавая Акулине паспорт. – Только паспорт твой прописан, хоть и без больничной марки. Прописали, что ты проездом… Только поденного пятиалтынного, что у тебя за мной есть, ты уже не получишь. Он у меня за прописку останется.

Акулина опешила.

– Да как же это так, милостивец? – проговорила она. – На что же я сегодня жевать-то буду? Ведь у меня денег-то от дороги всего только шесть копеек осталось.

– А уж это твое дело. У меня даже правило, чтобы за прописку паспорта три гривенника с души взыскивать. Ну да уж бог с тобой – иди на все четыре стороны, пускай мы будем при убытке.

Разговаривать больше уж не приходилось. Акулина печально покачала головой и отправилась в избу надевать котомку, чтобы тронуться в путь. Арина последовала за ней.

– Что ж за хлеб-то за соль хозяина не бладарите? Неотесы! – крикнул им вслед Ардальон Сергеев.

Акулина и Арина обернулись и ответили на слова хозяина низким поклоном.

– Благодарим покорно за хлеб, за соль, господин хозяин, – сказала Арина.

Акулина сказала то же самое и прибавила:

– Не поминай лихом, Ардальон Сергеич. Прощайте, землячки, прощайте, товарки! Прощайте, мужички! – крикнула она рабочим на огороде.

– Прощайте! Счастливо! С Богом! – приветствовали те от парников Акулину и Арину.

Надев душегреи, привязав на спины котомки, Акулина и Арина вышли из ворот огорода на улицу и остановились в нерешимости, куда им идти, направо или налево. Улица или, лучше сказать, переулок, на который выходил огород, был хоть и замощенный, но пустынный, ибо находился на окраине города. Кой-где только виднелись ветхие деревянные строения.

– Куда идти? – задала Акулина вопрос Арине. – Вот мы и не спросили у новоладожской-то бабы: на Никольский рынок направо иль налево?

– Да ведь мы порешили, Акулинушка, прежде по огородам походить.

– И по огородам, милая, тоже надо знать, направо или налево. Ведь вот третьего дня мы тут где-то поблизости были на огороде.

– Да пойдем направо на счастье. Вон там у ворот дома мужик стоит, у него и спросим.

– Постой… Прежде надо помолиться, – сказала Акулина, увидав вдали блестящий крест какой-то церкви.

И Акулина, и Арина начали набожно креститься на церковь. Покрестившись, они отправились направо. У покосившихся ворот ветхого дома действительно стоял мужик в полосатой шерстяной фуфайке и курил самодельную папироску, свернутую из газетной бумаги. Акулина поклонилась ему и спросила:

– Голубчик! Где тут огороды есть поблизости, окромя Ардальона Сергеева огорода?

Мужик, затянувшись папироской, сплюнул длинной слюной и отвечал:

– Да тут повсюду огороды, а только еще не везде работают, потому рано еще. Вам наниматься, что ли?

– Вот, вот… Работки ищем. День проработали вон на том огороде у Ардальона Сергеева, да не поладили малость, так ушли.

– Знаю Ардальона Сергеева. Пятый год он этот огород снимает. Мужик основательный. Мы с ним в один и тот же трактир чай пить ходим.

– Да что ж поделаешь, коли не поладили!

– Ноне с хозяевами вообще ладить надо. Заработка-то поискать да поискать. Вы ступайте все прямо и поверните направо в другой переулок. Там тоже есть огород, и навоз уж возят. Так вот и толкнитесь туда.

– Спасибо, голубчик, спасибо тебе.

Арина и Акулина поплелись по указанному направлению. Вот и ворота на огород, распахнутые настежь с приставшим к столбам их соломистым навозом. В воротах виднелись вдали три воза и три мужика, сбрасывающие с возов навоз. Арина и Акулина потоптались около ворот и вошли в них, направляяся к мужикам. Мужики, завидя их, еще издали крикнули:

– Чего вам, тетки?!

– А работки ищем, голубчики, по огородам. Понанятися бы нам!.. – в свою очередь крикнула им в ответ Акулина.

– У нас наймы только после Пасхи, а тепери пока еще не работают. После Пасхи приходите. Теперь наймы по огородам только у тех, кто парниковое дело водит.

– Да ведь вон и у вас парнички есть.

– Велики ли эти парники! Тут только под капустную рассаду. Нас трое работников есть для возки навоза – вот мы за парниками и присматриваем. А огурцового и салатного дела у нас нет в парниках. У нас толико грядное дело.

– А где ж тут парниковое дело?

– А вот тут за углом налево, у Ардальона Сергеева.

– Да у Ардальона Сергеева мы были и не поладили.

– Ну так долго придется искать. У Кокоркина были?

– Нет. А это где?

– А вот как из наших ворот выйдешь, так возьми налево, пройдешь переулок, и будет большая улица, так сверни в эту улицу налево, и тут желтый забор будет. Вы каковские будете? Из каких мест? – спросил другой мужик, опираясь на вилы.

– Боровичские, – отвечала Акулина.

– Не думаю, чтобы Кокорин взял боровичских. Он гдовских обожает. Я у него работал летось. Говорит, что гдовская баба крепче и работящее.

– Господи Иисусе! Да уж баба – все баба. Конечно, с лошадь не вынесет, а уж мы постарались бы ему.

– Поди вот, поговори с ним. Мужик нравный. Обожает гдовскую бабу, и шабаш. Впрочем, толкнитесь к нему. Летось у него и три лугские бабенки работали. Кокоркин, Иван Семенов Кокоркин. Желтый забор.

– Спасибо тебе, голубчик, спасибо. Пойдем и толкнемся. Надо искать работы. Без работы да без денег в Питере жить нельзя, а мы в дороге страсть как проелись.

Акулина и Арина поклонились мужикам и стали уходить с огорода.

Акулина шла и твердила:

– Кокоркин, Кокоркин, Иван Семенов. Как бы не забыть.

Акулина и Арина шли по указанному пути. Было уже около одиннадцати часов утра. Рабочему человеку, встающему в пять часов утра, в эту пору всегда хочется есть, так было и с Акулиной и Ариной. Маленькая горбушка черствого черного хлеба, которую они съели, встав от сна, не могла считаться настоящим завтраком, и потому, естественное дело, что им очень захотелось есть. Вопрос о еде всегда соединяется с вопросом о деньгах, и Акулина решила сообразить, сколько у них есть денег.

– Ведь вот надо будет пообедать, а капиталов-то у нас не завалило, – сказала она Арине. – У меня всего шесть копеек; как хочешь, так и расправляйся. У тебя, Ариша, сколько денег-то с тем пятиалтынным, что тебе хозяин дал?

– Тридцать семь копеек, – отвечала Арина.

– Ну, вот видишь. Надо порассчитать да и порассчитать. Здесь в Питере хлеб-то – две с половиной копейки. Не найдем работы сегодня, так нужно, чтобы и на ужин и на ночлег хватило. Ох, Мать Пресвятая Богородица, как трудно в Питере! Ежели, к примеру, на обед мы возьмем себе по два фунта хлеба – то вот уж два пятака вон… – начала рассчитывать Акулина. – А у нас у обеих сорок три копейки… Ежели теперича гривенник вычесть на обед, да потом на ужин…

Арина молчала.

Свернули в большую улицу, и показался желтый забор, виднелись распахнутые ворота.

– Вот он, желтый-то забор, Акулинушка, вот тот огород, о котором нам сказывали, – заговорила Арина.

– Да, да, да… – отвечала Акулина. – Надо сворачивать в ворота.

Они вошли на огород. На огороде было топко. Очевидно, тут зимой была свалка снега. И посейчас еще кой-где виднелись темные труды навозной земли, и в ней белелись комья снега. К разделке огорода еще и не приступали. Из прошлогодних гряд торчали черные капустные кочерыжки. Впрочем, вдали виднелись парники, около них сложенные груды соломистого навоза, и бродили два мужика и несколько баб. Один мужик был в полосатой фуфайке, другой в синем суконном кафтане нараспашку и полы кафтана держал перекинутыми через левую руку. Ярким пятном краснела кумачовая рубаха, выпущенная из-под жилетки. Мужик в кафтане, завидя Акулину и Арину, тотчас же приложил к козырьку правую ладонь зонтиком и стал смотреть на них.

– Вам кого?! – крикнул он наконец.

– Кокоркина, Ивана Семеныча, милостивец, – сказала Акулина. – Нас к нему послали.

– Я Кокоркин. Вы наниматься, что ли?

– Наниматься, наниматься, голубчик. Приехали вот из деревни…

– Рано приехали на огородную работу. На огородную работу надо после Пасхи приезжать. Вы из каких мест будете?

– Боровичские.

Кокоркин помолчал, покрутил головой и сказал:

– Из Боровичского уезда – баба неважней. Я только гдовских баб к себе беру.

– Возьми и нас, голубчик. Стараться будем, – поклонилась Акулина.

– Возьми!.. Своих гдовских у меня после Пасхи ступа непротолченная понаедет. Боровичскую бабу я вообще не люблю.

– Заслужим, кормилец.

– Работы на огороде теперь самая малость. Как тут брать-то? Я и гдовским отказывал. Положим, у меня теперь бабы только из харчей работают, которые ежели…

Хозяин замолчал. Молчали и Акулина с Ариной.

– У Ардальона Сергеева вон по пятиалтынному работают, – сказала наконец Акулина.

– А нешто уж были там? – спросил Кокоркин.

– Проработали день у него, да начал вот он к девушке приставать, так мы и ушли. Хозяин-то есть… Вот к ней…

Акулина кивнула на Арину.

– На это его взять. Он таковский. Он молодую девку не пропустит. От него редкая девка или баба увернется. Ну а вот я с женой живу. У меня своя законница на каменном фундаменте из деревни привезена. Она и хозяйство водит. У меня огород большой. Летом бабья артель до пятидесяти штук доходит.

– К тебе-то нас и послали. Положи на первых порах по двугривенному и оставь нас при себе, – кланялась Акулина.

– Как? По двугривенному?! – воскликнул Кокоркин. – Да ты хлебала ли щи-то сегодня? По двугривенному…

– По пятиалтынному мы, истинный Христос, у Ардальона Сергеева нанявшись были.

– Ардальон Сергеев мне не указ. У него свои порядки, у меня – свои. Вообще я с гдовской бабой дела делаю, ну а ежели хотите оставаться, то оставайтесь до Фомина воскресенья из харчей, а с Фомина воскресенья, которая ежели будет старательная да работящая, я по шести рублей в месяц положу. У меня работа до Покрова. Даже и после Покрова все еще капусту прибираем. Вон у меня подвалы-то понастроены… И посейчас еще в них прошлогодняя капуста висит. Так вот… До Фомина воскресенья из харчей, а там ряда будет. Ну, по субботам на баню давать буду. К Пасхе двугривенничком порадую. Хотите, что ли, из харчей-то? Тогда оставайтесь.

– Да как же это так – только из харчей, милостивец? – недоумевала Акулина.

– Очень просто. Работы теперь мало. Гряды начнем копать только с Фомина понедельника, а теперь работа только около парников, – отвечал Кокоркин.

– Положь по пятиалтынному, благодетель.

– Нельзя, тетка. По пятиалтынному я теперь только своим гдовским даю, говорю прямо, а постороннюю бабу я принимаю покуда из харчей, чтобы приглядеться к ней, какова она в работе, и потом выбрать. Которую ежели отберу, то у меня с Фомина воскресенья шесть рублей ей в месяц, как по писаному. На Троицын день платком дарю. А поденной бабы у меня летом нет. Разве в засуху когда – для поливки принанимаю. Ну что ж, думайте….

Акулина переглянулась с Ариной и сказала:

– Не расчет из одних харчей оставаться.

– Ну, как знаете. Скатертью дорога от нашего огорода. Главная статья, что мне баба-то не особенно нужна.

Кокоркин кивнул в знак прощанья. Акулина и Арина стали уходить с огорода. Минуту погодя Кокоркин крикнул им вслед:

– Хлеба-то ведь теперь по огородам наищетесь!

– В другую какую-нибудь работу пойдем, – отвечала Акулина, обернувшись.

– И другой бабьей работы повсюду умаление. Вот после Пасхи – другой разговор.

Акулина и Арина направлялись к воротам. Кокоркин еще раз крикнул им вслед:

– Слонов-то по Питеру поводите, да как брюхо с голодухи подводить начнет, то приходите ко мне! Из харчей я приму. Все-таки харчи и квартира. А там после Пасхи и жалованье. Слышите?

– Слышим, слышим, голубчик. Спасибо тебе, – проговорила Акулина, на этот раз уже не оборачиваясь.

Арина и Акулина вышли на улицу, посмотрели друг другу в глаза и остановились в раздумье.

– Ой, девушка, как плохо насчет заработков-то! – печально сказала Акулина Арине. – Чем дальше, тем хуже. Еще у Ардальона-то Сергеева был, стало быть, рай.

Арина хоть и видела неудачу, но бодрилась.

– Надо, Акулинушка, к Никольскому рынку идти. Все говорили, что к Никольскому рынку. Ведь новоладожские-то бабы знают. Они бывалые, – отвечала она. – Надо поспрошать, где этот Никольский рынок, да и идти туда.

– А вдруг как и на Никольском рынке ничего? Что тогда?

– Ну вот… В Питере работы много. Да, может быть, по дороге и еще огород попадется, так там наймут. Вон на углу солдат стоит. Пойдем и спросим его – нет ли тут еще огорода?

На углу улицы стоял городовой. Акулина и Арина подошли к нему.

– Миленький! Землячок! Не укажешь ли нам огород, где женского полу в работу требуется? – начала Акулина.

– Вам в полольщицы, что ли? – спросил городовой.

– Да, в полольщицы. Да и вообще на всякую работу. Деревенские мы. Работы ищем.

Городовой стал указывать на те огороды, на которых женщины уже побывали.

– Были мы туточка, землячок, были, да все неладно. Нет ли еще где огородов? – задала вопрос Акулина.

– Как не быть. Есть. Надо будет вам только на большую дорогу, на шоссе выйти и дальше идти. Там ягодные огороды пойдут.

– А к Никольскому рынку от тех огородов далеко?

– Никольский рынок совсем в другой стороне. Никольский рынок в городе, а ежели вы на ягодные огороды пойдете, то выйдете за город.

– За город?

– Да, за город.

– А куда лучше-то идти для найма: на Никольский рынок или на ягодные огороды?

– Никольский рынок будет отсюда далече, а ягодные огороды – версты две пройдете, так тут они и будут. Толкнитесь прежде на ягодные огороды.

Городовой указал путь. Акулина и Арина отправились к ягодным огородам, то и дело спрашивая у встречных прохожих, где тут ягодные огороды. Пришлось идти с полчаса. Наконец они пришли к одному ягодному огороду. Огород был обнесен крашеной решеткой. Сквозь решетку виднелись гряды с начинавшей уже зеленеть клубникой, но на огороде никого не было. Даже шалаш, стоявший у запертых ворот огорода, был заколочен досками.

– Поди ж ты, какая незадача! Не работают еще на ягодном-то огороде, – покачала головой Акулина. – Да и мы-то, дуры, перед Пасхой сунулись на клубничный огород. Ну какие теперь ягоды!

– Я говорила, Акулинушка, что надо было к этому самому Никольскому рынку идти, – отвечала Арина. – Пойдем назад. Спросим у кого-нибудь, как к Никольскому рынку пройти.

– Шагай… У меня, девушка, живот подвело. Хлебца поесть надо. Вот даве мимо лавочки-то шли… Разыщем эту лавочку, купим себе хлебца, поедим и пойдем на Никольский рынок.

Лавочка вскоре была найдена, хоть и не та, которую Акулина и Арина видели раньше. Она была на шоссе в деревянном расписном доме. В окна лавочки виднелись чайные чашки, расставленные на подоконниках, апельсины и лимоны, положенные на рюмки. Тут же лежали большие ситные белые хлебы.

– Эх, ситники-то важные! – слегка облизнулась Арина при виде ситных хлебов.

– До ситников ли нам, милая, теперь! – оборвала ее Акулина. – Дай бог и черным-то хлебом зобы набить.

– Да ведь я, Акулинушка, только так… Я знаю, я понимаю. Такие ли наши капиталы, чтобы ситный хлеб есть! Быть бы живу.

У крыльца лавочки стояли две крестьянские телеги, из которых торчало что-то увязанное в рогожи. Разнузданные лохматые лошаденки ели сено, положенное прямо на землю. Сами владельцы этих телег – мужик и баба – сидели на крыльце и уписывали с бумаги изрезанную на куски астраханскую селедку, заедая ее хлебом. Акулина и Арина зашли в лавку и, купив себе три фунта хлеба, уселись тут же на крыльце и стали жадно пожирать хлеб. Проезжие мужик и баба, съев селедку, принялись пить квас, который им вынес в жестяном ковше лавочный мальчишка. Арина соблазнилась квасом и спросила бабу: