На заработках. Роман из жизни чернорабочих женщин

– А почем здесь, тетенька, квас? Мы не здешние, так не знаем.

– Да вот на копейку-то даже не полный ковш дали. Здесь все дорого, – отвечала баба.

– Кваску-то, Акулинушка, на копейку все-таки купим, – шепнула Арина Акулине.

– Эка ты, девка, лакомка, посмотрю я на тебя, – пробормотала Акулина. – Ну, да уж ладно, купим. Вот только хлеб дожуем.

Проезжая баба, посмотрев на Акулину и Арину, спросила их, откуда они, куда идут, и, узнав всю подноготную, сказала:

– Трудно ноне в Питере насчет заработков. Да и рано вы пришли в Питер насчет заработков. Надо бы позже, так к началу мая месяца. Конечно, вы от голодухи, но все же лучше было бы до Еремея-то Запрягальника промаячить.

– Нам бы хоть какую-нибудь работу, – проговорила Арина. – Мы вот на Никольский рынок пойдем, так зарываться не станем. На огород так на огород, поломойничать так поломойничать, на фабрику так на фабрику.

– От Никольского рынка, милая, на фабрики не берут. Там либо на огород рядят, либо в прислуги.

– Ну, в прислуги.

– А ты делать-то что-либо по домашеству умеешь ли? Ведь в прислуги берут, так тоже спрашивают, чтоб все умела, что около господ требуется.

Уезжая от лавочки, мужик и баба рассказали Акулине и Арине, как пройти к Никольскому рынку. Напившись квасу, Акулина и Арина отправились в путь. По дороге им попались еще два-три огорода. Они заходили на них, но там жили только хозяева с двумя-тремя работниками, которые и исполняли первоначальные весенние огородные работы. Женщин же работниц покуда еще не требовалось.

Только часу в четвертом дня пришли Акулина и Арина к Никольскому рынку и расположились под навесом на скамейке среди десятка баб и мужиков, так же, как и они, ожидающих найма. Акулина и Арина были сильно уставши. Сегодня им пришлось пробродить более десяти верст.

Как только Акулина с Ариной появились под навесом около Никольского рынка, на них тотчас же было обращено внимание всех присутствовавших там мужчин и женщин. Все начали коситься на них и осматривать их с ног до головы.

– А бабья-то-таки подваливает, – произнес рослый старик-носильщик типа николаевских солдат с пробритым, начинающим порастать седой щетиной подбородком, – и кивнул на Акулину и Арину бродячему сапожнику, чинившему ему сапог. Так как один сапог был у сапожника, то носильщик вследствие этого был на одну ногу бос. Одет он был в рваную кожаную куртку, опоясанную в несколько раз толстою веревкой, на одном конце которой висел кожаный набитый мочалой тюфячок для ношения тяжести на голове. Сапожник, постукивавший молотком по подошве сапога, отвечал:

– Да, брат, голодуха-то – не свой брат. Из всех щелей лезут. Страсть, что этой самой бабы нынешним летом в Питер припрет. Ведь вот наши, тверские, еще не тронулись, а и наши полезут. Вы каковские, сестрицы, будете? – спросил он Акулину и Арину.

– Боровичские, Новгородской губернии, милый человек.

– Пешком в Питер-то пришли?

– Ино пешком, ино по железной дороге.

– Так. Порядок известный. Многие ноне из-за голодухи пешком придут.

Разговор пресекся. Находившаяся под навесом баба-торговка, продававшая с лотка соленую рыбу и хлеб, крикнула Акулине и Арине:

– Трески, тресочки, умницы! Рыбки с хлебцем позоблить не хотите ли?

– Обедали уж, благодарим покорно, – отвечала Акулина.

– А ты так, без обеда поешь. Ох, чтой-то у меня ноне за покупатели скупые! И десяти фунтов рыбы с утра не продала.

– Продай в долг без отдачи, так куплю, а то на какие шиши, коли вот я второй день без найма здесь сижу! – откликнулась пожилая баба с головой закутанной в серый байковый платок.

– Плохи наймы-то, милая? – спросила бабу в платке Акулина.

– Да, почитай, что никто не рядит, а вот уж я со вчерашнего сижу. За четыре рубля бы, кажись, в месяц на своем горячем куда-нибудь в кухарки пошла.

– Господи Иисусе! Да что же это так?

– Такое время. Время теперь такое плохое для найма. Всякая прислуга перед Пасхой на месте крепится и не соскакивает с места, чтобы подарок на праздник заполучить. Разве уж которую сами хозяева прогонят за пьянство. Да перед праздником-то и не пьянствуют, а все тише воды ниже травы.

– А непременно трафишь прислугой, а не на огород?

– На огород не могу. Там пропалывать, так надо либо на корточках сидеть, либо на коленках стоять, а у меня в коленках ломота и слабы они. Застудила я, милая, ноги себе нынешней зимой, на плоту белье полоскавши. Зиму-то всю поденно по стиркам проходила – ну и застудила.

– Зиму-то тутотка в Питере жила?

– В Питере. Я уж с прошлого лета из деревни: тверские мы. Вдова я, милая. Все жила в деревне, муж по летам на барках ходил, а я дома хозяйством занималась, а вот как муж два года тому назад около вешнего Николы утонул с барки – все хозяйство у нас по деревне прахом пошло. Сдала я свою девочку невестке… Девочка у меня по шестому году… Сдала я девочку невестке, а сама – в Питер на заработки… Да, плохо, очень плохо… А ведь вот придется в конце мая или деньги на паспорт в деревню посылать, или здесь отсрочку брать. А денег-то, люди говорят, надо три рубля да на больничное рубль. Откуда четыре рубля взять?

Вместо ответа Акулина только покачала головой. Через минуту она спросила бабу:

– Ну а как наймы на огород?

– Да тоже плохо. Сегодня вот я с утра здесь сижу, ни один хозяин не приходил и не спрашивал. Рано ведь еще на огород-то. Огород так, к примеру, около Николина дня.

– Спаси, Господи, и помилуй! – ужаснулась Акулина и прибавила: – А мы ведь вот с этой девушкой на огород трафим.

– Коли ежели на город трафите, то надо самим по огородам походить, да поспрашать. Ноне все сами ходят. Хозяева-огородники до Николина дня сюда редко заглядывают.

– Да уж ходили мы, умница, по огородам-то, но все неудачно.

– Работы нет? Ну вот… А здесь еще неудачнее сидеть будете. Здесь теперь место вот какое: здесь место стряпушье, кому ежели в стряпки или по поломойной части, а насчет огорода это после Пасхи.

– Ариша, слышишь? – окликнула Акулина девушку, которая сидела, грустно опустя голову и задумавшись.

– Слышу, слышу, Акулинушка… – отвечала та и прибавила, обращаясь к бабе в платке: – Да нам, милушка, покуда хоть бы и по поломойной части работки найти. Нам только бы живу быть.

– По поломойной части работа наклевывается. Теперь время передпраздничное. Все по квартирам чистятся и полы и окна моют. Даве утречком приходили, рядили. С пяток женщин ушло на работу поденно, а я не могу, не могу я, милая, по полу ползать, потому у меня ноги застужены. Еще один пол понатужиться и вымыть – туда-сюда, а так чтобы целый день с утра до вечера, согнувшись, по полам мочалкой елозить – этого не могу.

– Ну а как ряда за поломойничанье была?

– Да кто за полтину, кто за сорок копеек ушел.

– Это то есть, стало быть, харчи уж свои?

– Само собой, свои. Разве хозяева чайком попоят.

– Что ж, Ариша, пойдем поломойничать… – опять отнеслась Акулина к Арине.

– Куда хочешь, Акулинушка. Я во всякую работу готова.

– Ну, вот и пойдем. Что ж, полтину серебра в день заработать – это хорошо. Двугривенный на харчи, пятачок на ночлег, пятачок даже на чай можно, а двугривенный все-таки на руках останется.

– Так-то оно так, милая, но ведь на один день поломойничанье-то. Сегодня наймут, а завтра опять без работы останешься и должна приходить сюда, – заметила баба.

– А завтра опять наймут, на другое место наймут.

– Не так-то это легко, ангелка, делается. По два да по три дня без найма сидят. А ты также разочти, что вот Пасха будет, праздники начнутся, так и совсем здесь наймов не будет.

– Да, да, да…

Акулина вздохнула и снова покрутила головой.

– Нейдут что-то нанимать-то. Никто не идет, – прибавила она, помолчав.

– Кому же идти-то об эту пору? Об эту пору никогда наемщиков не бывает. Вот уж разве что к вечеру, чтобы с утра заказать поденщице на работу прийти. Каждый хозяин тоже рассчитывает, чтобы поденщица у него целый день отработала.

Акулина и Арина сидели под навесом уже больше часа, а наемщики все еще не являлись. Баба с головой закутанной байковым платком, соскучившись сидеть, подняла ноги на лавку, легла свернувшись калачиком и, закрыв глаза, стала похрапывать.

День клонился к вечеру, а нанимать рабочих, ожидающих заработка, никто не приходил. Только носильщика наняли за двадцать копеек отнести куда-то большую корзину с посудой из лавки Никольского рынка. Под навесом распространилось уныние. Это уныние особенно было заметно среди женщин. Некоторые, впрочем, бодрились и утешали себя, что наймы происходят главным образом утром.

– Судите сами, милые, кто ж пойдет на вечер глядя народ нанимать. Утром это дело делается, – говорила женщина городского типа, одетая чуть не в рубище, с грязным подолом ситцевого платья и с синяком под глазом.

– Ну, не скажи. Задастся день, так и утром ничего не наклюнется, – откликнулась баба с головой окутанной байковым платком. – Вот я с шести часов утра здесь сижу, а только четырех женщин в поломойки взяли. Плотников утром нанимали – это точно, а насчет женщин просто умаление. Приходила еще жидовка прислугу за три рубля в месяц нанимать, но кто же к жидовке пойдет, да к тому же и за три рубля! Конечно, это перед праздником, оттого оно так и выходит, но все-таки…

Кой-кто из ожидающих найма стал ужинать, покупая себе хлеб и астраханскую селедку, или треску, или пару соленых огурцов. Все это продавалось тут же под навесом с лотков, поставленных на разноски, и с ларьков. На некоторых ларьках задымились корчаги щей, вареный картофель, горшки каши, но горячую еду, как более дорогую, ели не ожидающие найма, разумеется, очень стесненные в денежных средствах, а заходившие под навес прохожие. Акулина и Арина, приценившись к щам и узнав, что они стоят по пяти копеек чашка, купили себе только на три копейки картофелю и стали его есть с оставшимся у них еще от обеда хлебом. Оставшегося хлеба было, впрочем, мало, и пришлось прикупить еще на три копейки. Повсюду слышались разговоры о ночлеге.

– Еще милость Божья, что у меня угол есть и за него до послезавтрого вперед заплачено, а то была бы просто беда, – продолжала баба с головой укутанной платком.

– Тоже, должно быть, издержалися, милая? – поинтересовалась Акулина.

– Да ведь, почитай, неделю без работы живу, так как же… Останусь на Пасху без места, так уж не знаю, что и делать. Есть у меня, кроме этого платка, еще один платок на квартире, этот платок можно и побоку, но за него больше полтинника никто не даст, потому платок – дыра на дыре. Разве что уж на подушку придется жить, потому, рассуждаю я так, что можно и без подушки спать, а платье под голову.

– Наймешься еще к Пасхе-то. Полно тужить, тетенька, – успокаивала ее Арина.

– Ну, не скажи. По вчерашнему и по сегодняшнему найму просто колодой заколодило. Идти в контору и там записаться на наем – сейчас деньги потребуют за записку. А где их взять? Беда, чистая беда.

– Акулинушка, где же нам сегодня переночевать-то, ежели не наймемся на места? – спрашивала свою землячку Арина.

– Да уж теперь какие наймы! – отвечала та. – Действительно, надо о ночлеге подумать. Милушка, а где же здесь, к примеру, постоялый двор, коли ежели переночевать нам? – отнеслась она к бабе с головой окутанной платком.

– Да переночевать-то можно и у нас в углах, коли ежели у вас паспорты в порядке.

– В порядке, в порядке, милая.

– Ну так хозяйка пустит. Пойдемте со мной. По пятачку она пустит.

– По пятачку с каждой?

– Ну да.

– Фу, как дорого!

– Как дорого? Да ты, умница, должно быть, цен питерских не знаешь. В ночлежном доме и то берут по пяти копеек с носа.

– В ночлежном доме за пять копеек с угощением, – откликнулась женщина с синяком. – Там вечером кружка чаю с куском сахару и с куском хлеба полагается.

– Так ведь в ночлежный-то дом, где с угощением, не всегда и попадешь, коли попозднее придешь. Там, милая, спозаранку места караулят – и всегда все места заняты, особливо на женской половине, – отвечала баба с головой окутанной платком. – Женское отделение маленькое – ну и умаление всегда. Я по зиме раза три туда совалась – и все полно да полно. Придешь – и поворотишь оглобли назад. Пять копеек за ночлег и в таких домах берут, где вовсе без всякого угощения.

– Врешь. Есть и за три копейки. Вот я три дня подряд ночевала за три копейки, да и сегодня туда пойду.

– Голубушка, нельзя ли с тобой нам идти? Проводи нас, – обратилась Акулина к женщине с подбитым глазом.

– Отчего же? Очень просто. Пойдемте.

– Да уж пожертвуйте вы по пятачку-то и идите к нам, – приглашала Акулину баба с головой укутанной платком. – У нас квартира, у нас, по крайности, спи спокойно и чувствуй, что у тебя все твои вещи целы будут. А ведь за три копейки не ведь где ночевать, так того и гляди, что или чулки у тебя украдут, или платок стащат.

– Сделай, брат, одолжение… Коли хозяину что отдашь – все цело будет, – отвечала женщина с подбитым глазом.

Баба с головой укутанной платком, продолжала звать к себе Акулину и Арину:

– Пойдемте, землячки, к нам. По пятачку отдадите, так уж, право, спокойнее будет.

– Умница, да откуда денег-то взять? Ведь нам надо тоже тот расчет держать, что ежели завтра не наймемся, так было бы на что поесть.

– Ну, Бог не без милости. Авось завтра и найметесь. Ведь вы вот со здоровыми ногами, вы на поломойство наняться можете, так вам с полгоря. Хозяйке по пятачку отдадите да ежели на копейку сахару купите, то я вас и чайком дома попоить могу. Чай у меня есть. Заваривать у хозяйки буду, так и вас попою за милую душу.

Акулина и Арина колебались, куда им идти на ночлег. Напиться чаю, не видав целый день горячей пищи, было заманчиво. Они стали шептаться друг с дружкой, рассчитывая, сколько у них останется назавтра денег, ежели они позволят себе это удовольствие.

В это время под навес зашел какой-то бакенбардист в потертом пальто и в войлочной рыжей шапке, посмотрел направо и налево, обозревая присутствующих, и сказал:

– Двух поденщиц нам на завтра с утра требуется. На Гороховую улицу. Будем рамы зимние выставлять, так чтобы все окна перемыть, двери, полы, которые ежели не паркетные, и все прочее.

Под навесом просияло. Почти все женщины поднялись со скамеек и приблизились к нему.

– Прийти к семи часам утра. Я сейчас адрес дам, – продолжал бакенбардист.

– Давай, голубчик, давай. Вот я могу, да вот и она, – послышалось со всех сторон, и несколько рук протянулось к нему.

Все протискивались, стараясь быть впереди. Подскочила к бакенбардисту и Акулина.

– Нас возьмите, барин, нас! – кричала она. – Мы вот две из одного места. Арина! Иди сюда! Чего ты, дура, там сзади-то торчишь!

– Постой! Постой! Не напирай! Чего вы лезете-то! – крикнул бакенбардист. – Цена?

– Да ведь уж положение известное: шесть гривен, – раздалось где-то.

– Врет, врет она. Положение – полтина. Чего ты запрашиваешь-то!

– Я считаю, что и полтину-то дорого.

– Как дорого? На стирку по полтине-то в поденщину ходим, так там кофеем поят и харчи дают.

– У нас и работы-то всего часов до трех-четырех дня. Ну ладно, и мы чаем попоим. А только сорок копеек. Нам двух женщин требуется.

– Хоть шесть штук, а только меньше полтины нельзя, – слышалось со всех сторон.

– Бери нас, барин, бери… Мы вот двое и за сорок копеек пойдем, – тронула Акулина бакенбардиста за рукав и указала на себя и Арину.

Бакенбардист посмотрел на них и сказал:

– Ну ладно. Приходите. Гороховая улица, № 117. К господину Крылину. Да вот я сейчас запишу. Только приходите к семи часам утра.

Бакенбардист вынул из кармана клочок оберточной бумаги и карандаш и стал писать адрес.

На Акулину и Арину со всех сторон сыпались ругательства, зачем они цену сбили. Женщины не жалели ни горла, ни отборных слов.

– Вот плакались, что нет найма, ан оказывается, что и с заработком, – приветливо сказала Акулине с Ариной женщина с головой окутанной платком. – Это только моя такая доля несчастная, что я из-за моих проклятых ног ни на поломойство, ни на стирку идти не могу. Как наклонишься к полу – ломят, да и что ты хочешь! Не наймусь завтра или послезавтра в прислуги, так в больницу лечь, что ли, на праздник? Да не возьмут и в больницу с моей болезнью. Скажут: какая ты больная, коли ходить можешь! – рассуждала она и прибавила: – Ну что ж, милушки боровичские, пойдемте к нам в углы ночевать, прожертвуйте по пятачку-то, ведь уж завтра по два двугривенных заработаете.

– Можно, можно теперь по пятачку за ночлег прожертвовать. Пойдем к вам, коли у вас так хорошо. Веди нас, – радостно отвечала Акулина. – Сейчас пойдем или еще здесь сидеть будешь?

– Да сиди или не сиди – все равно ничего вечером не высидишь. Вон уж темнеет. Кто же на ночь глядя будет прислугу нанимать, – сказала баба с головой окутанной в платок и, кряхтя, стала вставать со скамейки. – Ох, ноженьки мои, ноженьки! Совсем вы меня обезручили! – вздохнула она.

Встав на ноги, она покачнулась. Видно было, что ноги ее действительно мучили.

– Еще разойдусь – ничего, – прибавила она. – А вот встать да на первых порах идти – так просто наказание! Пойдемте, милые.

Акулина, Арина и женщина с головой окутанной байковым платком отправились на ночлег. По дороге Акулина и Арина узнали, что женщину с головой закутанной в байковый платок зовут Фионой, и сами сказали ей свои имена.

– Ежели уж чайком нас попоишь на ночлеге, то пусть будет так, что чай твой, а сахар наш и для тебя. Из-за этого я уж на две копейки сахару-то куплю, – сказала Акулина.

Она зашла в мелочную лавочку, и на две копейки ей дали четыре кусочка сахару.

– Сложиться разве по две копейки да ситничку фунтик купить? – предложила Фиона. – Вы на завтра с заработком, а у меня хоть только пятачок на все про все остался, но завтра все равно, как ни бейся, а один платок или подушку надо будет побоку.

– Нет, нет. Что ты! Какой тут ситник! Праздник, что ли, сегодня! Вот разве черного хлебца к завтрому немножко… А то вдруг эдакие деньги за ситный платить! – отказалась Акулина.

Фиона, однако, склонила их купить фунт полу белого хлеба за три копейки. Они купили и уже отправились на ночлег.

Идти было неблизко. Квартира, где жила Фиона, была близ Калинкина моста, в одном из переулков, и помещалась на дворе в полуразвалившемся деревянном домишке.

Когда женщины вошли, их встретила хозяйка – здоровая, полная женщина в линючем ситцевом платье, с засученными по локоть рукавами. Она стояла около закоптелой русской печки и жарила на щепках, на тагане, поставленном на шестке, картофель.

– А я, Марья Тимофевна, к тебе ночлежниц привела, – начала Фиона. – Пусти их переночевать. Женщины хорошие, смирные. По пятачку с них взять тебе не мешает.

Хозяйка оглядела Акулину и Арину с ног до головы и отвечала:

– Да разве в проходном коридорчике улягутся, а то ведь больше негде. У меня, сама знаешь, все углы заняты.

– И, милая! Нам только бы где-нибудь приткнуться, – сказала Акулина.

– Смотрите, ведь ночью через вас жильцы ходить будут, так как бы не наступили.

– Ничего, голубушка, как-нибудь посторонимся. Ведь уж на живого человека нарочно ступать не будут, а только разве споткнутся.

– Ну, не скажи. У меня коридор темный, а жильцы могут быть и хмельные.

– Никто, Бог, ангелка… Все под Богом… А мы не привередливы.

– Ин оставайтесь тогда, давайте паспорты. Без паспортов чужих людей не пущу. У меня тоже добро есть, а вы кто вас знает, какие такие…

– Возьми, возьми, душечка, паспорты…

И Акулина, и Арина полезли в котомки за паспортами и передали их хозяйке.

– Только уж ты, Марья Тимофевна, пусти их в нашей комнате к столику чайку напиться, – сказала Фиона.

– Что ж, пусть пьют. Только бы жильцы не заругались, что навела чужих.

– За что же ругаться-то? Они мои гостьи. К жильцам гости же ходят.

Фиона повела Акулину и Арину в комнату, где она занимала угол. Комната была очень небольшая, и в ней стояло пять коек. На одной из коек лежала уж какая-то босая женщина и спала. На другой койке сидела старуха с седой косматой головой и в полутьме, наобум вязала чулок. У окна помещался простой некрашеный стол и около него две такие же табуретки. На столе горела маленькая жестяная керосиновая лампочка и тускло освещала комнату.