Воскресные охотники. Юмористические рассказы о похождениях столичных подгородных охотников

Весенняя охота

Был апрель в половине. Нева только еще вскрылась ото льда. По воде то там, то сям плыли большие белые ноздреватые льдины. К одной из промежуточных пристаней шлиссельбургского пароходства подошел большой пароход, пришедший из Петербурга, и, шипя парами, начал выпускать пассажиров. Вышли на пристань четыре мужика в рваных полушубках и с большими пилами за плечами, вышла баба с котомкой, с закоптелым котелком и жестяным чайником, выпрыгнул и охотник, средних лет мужчина, и стал высаживать собаку, таща ее на цепочке. Охотник был одет в чрезвычайно причудливый наряд, состоящий из желтой замшевой куртки на лисьем меху и из меховой шапки с ушами на манер капора. Плоские пуговицы куртки поражали своей величиной, были чуть не двух вершков в диаметре и имели на себе изображения собачьих голов. Кожаные сапоги с войлочными от икр до колен голенищами оканчивались раструбами и походили на средневековые испанские сапоги. К охотнику тотчас же бросился старик-егерь, в заплатанной серой куртке с зеленой облинявшей оторочкой, принял от него собаку и стал стаскивать с него ружье в чехле, перекинутое через плечо.

– Ивану Павловичу доброго здоровья! Первым из охотников изволили обновить навигацию, – заговорил он. – И Фингалка с вами… Здравствуй, Фингалка… Кажись, Фингалка-то у вас, Иван Павлыч, немного похудел.

– Чудак-человек. Собаке худоба не мешает. Нарочно выдерживал его зиму, чтобы не разжирел, – отвечал охотник и спросил: – Неужто и в самом деле я первый на пароходе?

– Как есть первый. Ведь вчера только и пароходы-то начали ходить. Пожалуйте саквояжец-то ваш. Фляжечку не снимете?

– Что ж фляжку-то снимать! Велика ли в ней тяжесть!

Они начали взбираться по ветхой скрипучей лестнице на берег. В береговых рытвинах лежал еще снег, деревья и кустарники были голы и не успели даже надуться почками.

– И зимой ни разу не приехали к нам, как есть ни разу…

– Да что же было делать при таких страшных снегах? – отвечал охотник. – На лыжах я ходить не умею. К тому же и морозы… Ведь смучали зимой двадцатиградусные морозы.

– Беда… Чистая беда. У нас и не двадцатиградусные морозы, а по тридцати пяти градусов стояли. Углы от морозов трещали, право слово. Не натопиться было – вот до чего. Бывало, так в полушубках и спали. Лежу я раз ночью на плите – вдруг удар, словно из пушки. А это мороз об угол…

– Ну?! Неужто так сильно?

– С плиты чуть не свалился – вот до чего. Немного погодя опять. А потом в третий раз. А за задворками волки воют.

– Неужто волки на деревню приходили? – удивился охотник.

– За нашей охотничьей сборной избой все ночи простаивали, – отвечал егерь. – Все собак караулили. Запах-то собачий чуют – ну, и караулят.

– Стоят и воют?

– Стоят и воют. Да ведь как воют-то! В трель.

– С голоду?

– Само собой, с радости не завоют. Ведь на деревне всех мужицких собак переели, а потом уж и к нашим собакам подбираться стали.

– Что ж ты их не стрелял?

– Позвольте… Как же их стрелять, коли ничего не видать? Ночь темная, зги не видать, а волк – он хоть и воет, но сидит, притаившись за углом, сидит и собаку караулит. – Охотничьих-то собак не попортил?

– Как возможно попортить! Берег я их пуще глазу. Чуть после сумерек – сейчас уж выводил на цепочке. Да у меня, правда, зимой-то только две собаки и было: докторова да Семена Гаврилыча.

– Приезжал доктор-то зимой?

– Приезжал раз, попробовал на лыжах, провалился – и уж больше ни ногой… А только и снега же были! Господи! И посейчас снегу в лесу на аршин, где его солнцем не хватает, а ведь уж река разошлась.

Они вышли на деревню.

– В сборную избу прикажете? – спросил егерь.

– А то куда же? Ну что, какие у вас в деревне новости? – задал вопрос охотник.

– Новый кабак открылся.

– Здравствуйте! Мало было. Это который?

– Да ежели две штофные лавки считать, то пятый. Теперича, Иван Павлыч, у нас канканерция на деревне началась. Такую водку везде продают, что просто шаль. Иван Родионов так воспламенился, что новое сукно в трактире на бильярде сделал. «Пущай, – говорит, – буду я на отличку…» Это перед новым кабатчиком-то. Тот шарманку у себя поставил, а Иван Родионов говорит: «Я ему органом нос утру». Красные занавески в чистой половине на окнах повесил, в углу купидона поставил. К каждому стаканчику кильку даром предоставляет. Новый кабатчик сад на дворе разводить собирается. «Пусть, – говорит, – господам охотникам будет в свое удовольствие». А Родивонов вчера такие слова говорил: «Заведу, – говорит, – маркитанта для селянок и дутых пирогов – пусть господа охотники кушают на питерский манер».

– Вот это хорошо. А то ведь прежде у него ничего, кроме крутых яиц, на закуску достать было нельзя, – сказал охотник.

– Бикштесы с гарниром будет стряпать, фрикадель…

– Ну, ну, ну…

– Верно-с. «Я, – говорит, – сам в погибель войду, а уж его погублю». Это то есть нового-то кабатчика. Страшная канканерция! Тот соловья над стойкой в клетке повесил, а этот – канарейку. У того новая вывеска с чайниками, а этот говорит: «Я, – говорит, – флаг повешу». Теперича друг дружку иначе и не называют, как «подлец» и «мерзавец». Иван Родионов: «Что, – говорит, – у того подлеца, как?» А этот: «Нового чего не придумал ли мерзавец-то?» Так и разговор у них. Словно у друг дружки и имени христианского нет. Даже и не кланяются. Встретятся – друг перед дружкой козырем. А жены их – так даже потеха!.. Пройдет одна мимо другой – тьфу! А та ей в ответ: тьфу! А разговора никакого. Вот оно, наше новое-то заведение. Не желаете ли зайти? – предложил егерь.

– Мимо.

– Ей-ей, водку такую дают, что просто одно воображение.

– Иди, иди в сборную избу.

– Пиво – тоже первый сорт… – продолжал егерь, умильно поглядывая на расписную вывеску трактира и постоялого двора, но, видя, что охотник не сочувствует его словам, отвернулся и прибавил шагу.

Май в начале. В селе Ивановском, на берегу реки Невы, близ пароходной пристани сидит, поджидая шлиссельбургский пароход, пожилой человек в охотничьих сапогах, с пустым ягдташем и двумя ружьями в чехлах за плечом. Одет он в войлочную шапку и подпоясанный ремнем серый, солдатского сукна, пиджак с когда-то зеленой, но ныне окончательно выцветшей оторочкой. Он изрядно выпивши, покуривает окурок папиросы, поминутно сплевывает и говорит двум стоящим перед ним мужикам:

– Ты думаешь, егерь – дело плевое? Нет, брат, шалишь! Егерь должен быть человек умный, да и образованность нужна. Теперича нужно знать, как с собакой обойтись, как что… а она у хороших господ только на французском диалекте и понимает. Так вот ты и учти… И все эти французские слова надо знать. Понял?

– Ну, и по-русски поймет, – отвечает мужик в замасленном зипуне.

– Английская собака да по-русски?.. Ну, значит, ты не знаешь. Попробуй, прикажи ей по-русски – ну, никакого толку и не выйдет. Когда я егерем к графу Калатуеву определился, я сам так думал, ан вышло совсем напротив. И когда граф, дай Бог им царство небесное, обучили меня иностранным собачьим словам, то тут я и увидел свет. Русская собака – она и по-русски поймет, ей все равно, а попробуй ты с иностранной… И вот с тех пор господа стали меня наперерыв рвать: Игнатий, иди к нам. Игнатий, соблюди собаку… И всем угодить стараешься. Кроме того, нужно вино знать. Нужно знать, что коньяк, что ром. А ты отличишь ли ром от коньяку? – Ну вот… Под городом живем, а не захолустные, – отвечает мужик. – Пивали.

– Ты кабацкий ром от коньяку отличишь, а господский тебе не отличить, ни в жизнь не отличить. Опять же ром есть красный и белый, и обязан ты знать, что к чему идет. Я вот знаю… Знаю и собак… Я собаку зажмурясь узнаю, стоит мне ее только за нос потрогать – сейчас я и отрапортую, какая она. А собак есть, может статься, двадцать сортов. Я и не одни собачьи слова знаю. Пусть господа промеж себя по-французски заговорят – сейчас пойму. Знаю и хмельные слова, знаю и слова об женском поле. Двадцать семь годов, братец ты мой, промежду господ, так, стало быть, слава тебе господи… Теперь вот купцы среди охотников появились… С купцом надо особо… Он особое обхождение любит, и баб он любит круглых и рыхлых… У меня был охотник такой, что я за ним стул таскал и складной стол… От докторов ему вышло предписание, чтобы насчет моциону – ну, он и взялся за охоту. А сам грузен, ходить не может. Протащишь его версты с полторы, да и посадишь на стул, а сам застрелишь ему птичку-другую – ну, он и рад, сейчас рубль в зубы. Так вот все это, друг любезный, надо знать, – закончил егерь, обернулся и стал смотреть по сторонам. – Однако наши-то охотнички что-то не едут. Не сделали ли где опять перепутье, да не застряли ли?

– Не дураки выпить, надо статься? – спросил мужик в пиджаке, опоясанном красным кушаком.

– Каждый охотник уж, знамо дело, выпить не дурак. Что и за охота, коли насухую! Сырость, ветер… Как тут не выпить! Того и гляди, ревматизму схватишь, коли не пить. Сегодня вот всю ночь прохороводились. Две четверти было у них на пятерых, да я шестой.

– И прикончили?

– Прикончили. На воздухе да в холодке-то ведь пьется. Опять же колбаса эта у них с перечком…. селедки копченые… С соленой закуской чудесно. Выпили и ни в одном глазе… Поспать вот только теперича нужно. Сдам ружья, да и на боковую.

– Убили ли что?

– Еще бы не убить! Тетерев есть. Убил я и им передал. Хотели они в лотерею его промежду себя разыграть, да не знаю, разыграли ли.

Егерь прислушался и сказал:

– Едут.

В отдалении послышался колокольчик. Минут через пять показались охотники. Двое из них были с собаками. Один был для чего-то в кавказской бурке, другой – в резиновом пальто, хотя погода была ясная. Егерь встал со скамейки и направился к ним.

– Рыбки, ваша милость, изволили по дороге купить? – обратился он к белокурому усачу, заглядывая в его ягдташ.

– Жене в подарок везу. Нельзя безо всего домой явиться, – отвечал тот. – Дичи нет, так уж хоть рыба. – Кому птица-то у вас досталась?

– Евстигнею Петровичу. За эту птицу он обязан всех нас на пароходе завтраком угостить, – отвечал рыжий бакенбардист, в бакенбардах которого торчала солома.

– А я думал, вам. У вас что-то ягдташ-то набит.

– А это у меня березовые почки в газетной бумаге. Везу домой, четвертушку настоять.

– На березовых почках чего лучше! Самый приятный настой.

– Еще бы, и лекарственный.

Мужик в пиджаке улыбнулся, толкнул в бок мужика в синем зипуне и сказал:

– Барин по березовым почкам охотился, почек настрелял.

– Ты не скаль зубы-то! Не твое дело! – крикнул на него рыжий бакенбардист. – В хорошую охоту я по десятку птиц стрелял. А теперь какая охота! Нешто теперь охота! Теперь скоро и совсем ее кончать надо. Николин день на носу. Почитай, уж в последний раз по весне и приехали-то. А ты зубы скалишь.

– Плюньте на них, Михаил Иваныч, – остановил его егерь. – Народ без понятиев. Нешто они понимают господский обиход! Собачку с собой возьмете или мне оставите?

– Возьму, возьму. А вон Алексей Сергеич муравьев бутылку набрал, – кивнул бакенбардист на человека в бурке.

– Муравьи – тоже прелестная вещь для домашнего обихода. От ломоты ли, спину ли разбить – первое дело. Надо только их в печке заморить – и когда из них спирт выйдет – им тереться. Пожалуйте вашу двустволку, Алексей Сергеич… Извольте получить. А только и двустволка же эта у вас новая! Прелесть одна.

– Влет по муравьям бьет, – пробормотал мужик в пиджаке, улыбнулся и отвернулся.

Егерь скосил на него глаза и, обратясь к охотникам, произнес:

– Покажите, господа, тетерева-то им… Пусть они посмотрят хорошенько, какой боров этой двустволкой убит, тогда и не станут говорить, что по муравьям влет бьет. Михаил Иваныч, у вас, что ли, тетерев-то?

– Нет, у меня сморчки в ягдташе. Птица у Евстигнея Петровича.

– Сморчки, – снова улыбнулись мужики. – По сморчкам стрелять еще лучше.

– Да разве я стрелял, чертовы куклы! Я сморчки у бабы купил.

– Вот тетерев, вот! – возгласил хриплым басом высокий черный охотник в клеенчатом пальто, полез в ягдташ, вынул оттуда птицу и потряс ее перед глазами мужиков.

– Пароход-с, – сказал егерь. – Извольте спускаться на пристань. Когда изволите к нам опять пожаловать? – Да разве уж после Николина дня в воскресенье на последях сюда приехать, – отвечал охотник в кавказской бурке.

– Ждать будем, ждать будем. Я для водки-то приготовлю черносмородинных почек.

Охотники начали спускаться на пристань.

Осенняя охота

– Фу ты, пропасть! Бродим, бродим по лесу и полянам, а хоть бы ворона попалась! Где же птица-то? Куда она делась, черт возьми! – плюнул толстый грузный охотник, в высоких сапогах, подвязанных выше колен ремнями, в серой куртке со светлыми пуговицами и с зеленой оторочкой, с франтовским ружьем за плечами и с ягдташем, в сетке которого виднелись три красных гриба. – Где же птица-то? – еще раз обратился он к сопровождавшему его мужичонке в рваном пиджаке, опорках на босую ногу и в замасленной, как блин, фуражке с надорванным козырьком.

– Распугали, ваше высокоблагородие. Очень уж здесь много охотников ходит, – отвечал мужичонка. – Опять же теперь осенью и бабья нация тронулась за грибами в этот лес. А за бабой солдат пошел. Сами знаете, здесь у нас солдаты стоят – ну, им и лестно. Изволили видеть даве парочку с подсолнухами? Птица ничего этого не любит.

– Хоть бы ворона, простая ворона, а то и того нет! – повторял охотник, снимая с головы фуражку с длинным козырем и отирая со лба обильный пот платком.

– Вороны, ваше высокоблагородие, теперь по деревням цыплят воруют. Зачем им тут быть! Вон дятел в сосну долбит. Если желаете позабавиться – стреляйте. – Ну, вот… С какой стати я буду зря ружье коптить? Ружье у меня двести пятьдесят рублей… А ты ведь повел меня на тетеревиных выводков.

– Будут-с. Имейте только терпение.

– А скоро?

– Да вот в глушь войдем. Версты две – две с половиной.

– Фу, даль! Я и так устал как собака.

– Так присядьте вот тут на пенечек. В лучшем виде отдохнуть можно, а я тем временем кругом и около грибков вам поищу.

Охотник грузно опустился на пень.

– Уж, само собой, у нас здесь господская охота больше для променажу, – сказал мужик. – Первое дело – для променажу, а второе – чтоб выпить и закусить на легком воздухе. Вот-с гриб. Пожалуйте… Все-таки не с пустым ягдташем. Теперь четыре гриба будет.

– Я думаю, брат Спиридон, сейчас выпить и закусить.

– Самое любезное дело, сударь. Выпейте – сейчас вам и силы поддаст. Отдохнете на пенечке, ружьецо мне передадите, чтобы не тяжело вам было идти, и побредем мы тихим манером к выводочкам-то.

– Да есть ли выводочки-то? Может, ты врешь? Трезор! Куш! Ляг тут!

Породистый сеттер с высунутым языком и в дорогом ошейнике, тяжело дыша, опустился у ног охотника. Охотник передвинул из-за спины фляжку, оплетенную камышом, и стал отвинчивать от нее стаканчик. Потом он достал из кармана куртки сверточек в бумаге и развернул из нее три бутерброда. Мужичонка стоял перед ним, улыбаясь, и говорил:

– И меня, егеря, ваша милость, не забудьте.

– Выпить дам, но закуски у меня мало.

– Закуски мне, ваше благородие, не надо. Я так… А то травкой… Вон щавель растет. Кисленьким куда приятно…

– В самом деле, щавелем хорошо закусить. Давай и мне щавелю, – сказал охотник.

– Щавель – первое дело. Пожалуйте… Полковника Кожухова изволите знать?.. Всегда щавелем закусывают. Прекрасный барин, такой барин, что поискать да и поискать. И всякий раз, как на охоту приедет – новая водка и самая что ни на есть особенная. То полынная, то на березовых почках, а нынче вот приезжал, так на персиковых косточках фляжку привез. Вкус – в рай не надо, и вкусная-превкусная.

Охотник выпил, крякнул и стал жевать листок щавеля. – А ведь щавель-то – в самом деле хорошая закуска, – произнес он.

– Первое дело, ваша милость. Теперича ежели кто из охотников лишнее переложит и кого мутит – первое дело щавель. Я уж так щавельку листики и подаю. Сельтерской воды в лесу нет, капель тоже никаких нет – чем господина выпользовать? Сейчас щавель.

– Пей.

Охотник подал мужику стаканчик. Тот, еще не пивши, облизнулся.

– Желаю здравствовать, ваше высокоблагородие. Дай Бог вам на многие лета всего хорошего, – поклонился он и медленно выпил стаканчик. – Ух, зажгло! И что это у господ всегда за водка такая чудесная да крепкая! Вот бы у нас в кабаке такую продавали, а то ведь воду, одну воду, чтоб им ни дна ни покрышки, дают, дьяволы. – Такой крепкой водки и в дорогих ресторанах не держат. У меня к каждой настойке спирт очищенный прибавляется. Ты знаешь ли, какая тут крепость?

– Да как не знать, сударь. Сейчас слышно. Это у вас настой-то какой?

– Листовый. На черносмородиновом молотом листе.

– Сад, совсем фруктовый сад во рту, – умилялся мужик.

Охотник съел бутерброд. Мужик, побродив около деревьев на полянке, принес еще гриб.

– Это, сударь, хоть и сыроежка, а гриб хороший. Возьмите и его, – сказал он, умильно взглянул на охотника и спросил: – Повторили по стаканчику-то?

– Думаю, не довольно ли? Стаканчик довольно большой.

– Хромать будете об одном стаканчике, ваша милость. Нехорошо.

– Ты думаешь?

– А то как же? Меньше двух охотники на привале никогда и не пьют.

– Ну, будь по-твоему.

– Егеря не забудьте, ваша милость. Егерь вам услужит. Вот-с пожалуйте щавелий листочек на закуску.

Опять последовала выпивка. Охотник съел три бутерброда и стал позевывать.

– Ты говоришь, версты две до тетеревиных-то выводков? – спросил он.

– Да, пожалуй, и больше будет, – отвечал мужик.

– Гм… Черт возьми, как здесь все далеко. Да есть ли еще выводки-то?

– Есть, есть. Насчет этого будьте покойны. Помилуйте, ведь мы для господ их разыскиваем.

– Да, может быть, ты с пьяных глаз их видел?

– Господи! Да что вы за невероятный человек такой! Трезвее вот этого гриба я был. Пожалуйте грибок… Положите в сумочку. Это уж красненький будет.

– Грибов много, а птицы нет, – зевнул охотник, пряча гриб в ягдташ. – А что, ежели теперь обратно, на деревню, в охотничью избу идти, ближе это будет, чем до твоих тетеревиных выводков?

– Ближе, ваша милость, как возможно.

– Ну, а по моему расчету, мы уж версты три прошли, а то и больше. Знаешь что? Не пойду я на выводков сейчас, а пойду после обеда. Пообедаю, посплю – и пойду. На телеге туда можно проехать?

– Можно, можно, сударь. С полверсты разве что пешком идти придется.

– Ну, так вот ты мне и тележку подряди, а теперь домой.

– В лучшем виде подряжу, ваша милость. Идем.

Охотник поднялся с пня.

– Пожалуйте мне ваше ружьецо-то. Чего его вам таскать! Пойдете вы полегоньку, будете грибки собирать. – Да, да… Хорошо бы к обеду грибов двадцать набрать на жаркое. Хозяйка бы сжарила мне их.

– Наберем-с, в лучшем виде наберем. Супруге в подарок еще свезете – вот сколько наберем. Теперь грибов много. Вот гриб-с… Да и какой большущий и ядреный!

Охотник и егерь возвращались в деревню.

Дождик захватил

Хрустит валежник под ногами, шелестит желтый опавший лист, посвистывает ветер между березовою и осиновою порослью. Пни, пни, гниющие и поросшие мохом пни без конца. Холодно, сыро. Сентябрь на исходе. Солнце то проглянет на минуту из-за туч, то опять скроется. Впереди бежит охотничья собака, останавливается и нюхает воздух; понюхает и опять побежит. Сзади следует барин в охотничьем костюме. Все на нем новое, казовое, хорошее. Прелестная двустволка висит на плече, у бедра пустой ягдташ и неизбежная франтовская фляжка с привинченным к ее горлышку серебряным стаканчиком. Рядом с барином идет красноносый гунявый мужичонка – егерь Панкрат с тульским ружьем на плече. На голове у него замасленный картуз с разорванным пополам козырьком. Одет мужичонка в какую-то рваную женскую кофту, опоясанную ремнем, из которой местами видна вата. Панкрат полупьян, ступает стоптанными сапожонками нетвердо и говорит без умолку, сообщая барину разные новости.

– А вчера вот тоже случай… Не думали и не гадали… Да и никогда этого у нас в нашей округе и не было. У Кокорихи в усадьбе флаг украли, – говорил он. – Кокорихину усадьбу знаете – так вот у ней. Вчера их работник в сережинском кабаке сказывал. Пришли, сняли с мачты и увели. Ни в жизнь у нас этого не случалось, чтоб у своих воровать. Чужих обворуют – это точно, а чтобы своих – ни боже мой. И куда им флаг? Впрочем, и то сказать: на кушак годится. Дозвольте, Алексей Павлыч, папиросочку закурить.

Барин вынул портсигар, достал папиросу и подал.

– Набаловался я с господами насчет папиросок. Своя-то трубка уж и не курится, – продолжал Панкрат. – Право слово. Да и вообще у нас ноне… Господин Портяев – уж на что мужчина строгий, за семью замками живет, а и у него с неделю назад кучерской кафтан из сарая ушел. На солдат полагают. Копали тут у него солдаты картошку. Испьянствовался ноне народ, ужасти как – вот это отчего. Пьянства да буянства такие пошли.

Барин улыбнулся, посмотрел на красно-сизый нос Панкрата и сказал:

– Не тебе осуждать пьянство. Слепой кривому глаз колет.

– Зачем так! Я, сударь, этому подвержен, это точно, но я себя соблюдаю. Я егерь, мне не выпить нельзя, потому должность у нас такая треклятая, а чтобы дебоширить и драться я – упаси боже. А ведь это что же: вчера у сдвиженского мужика дух отшибли, губу разорвали – до того колотили. И из-за чего началось? Продал он попу улей, получил деньги, пришел в кабак…

– Панкрат! Да скоро ли же куропатки-то? – перебил его барин.

– Наведу, наведу. Вы, ваше благородие, насчет куропаток не сумлевайтесь. Ваши будут. Деваться им некуда. Вот сейчас лядину пройдем, на сухое место ступим – тут они и будут. Выводки прелесть. Вон уж собачка их почуяла. Ах, то есть и собака же у вас, Алексей Павлыч! – Да, это пес добрый! – отвечал барин.

– Цены нет вашей собаке. Смотрите, как бы не украли.

– Типун бы тебе на язык.

– Нет, я к тому, что воровство-то ноне у нас… На прошлой неделе ехал балахновский сторож и сапоги новые вез, заехал в кабак в Сережине, приезжает домой пьяный – нет сапог. Народ-то уж нынче очень избалован стал.

– Не тебе осуждать. Ты, брат, сам избалован.

– Одначе я не ворую.

– Врешь. У Коромыслова щенка украл.

– Так ведь это я не для себя, а для Валентина Павлыча. А для Валентина Павлыча я не токмо что щенка – ребенка уворую. Очень уж господин хороший. Два рублика мне за щенка-то пожертвовал. То есть верите, Алексей Павлыч, до чего ноне народ избалован! Тут вот у нас в четырнадцати верстах мужик Давыдка Еж есть. Еж он по прозванию. Так за двадцать четыре рубля жену свою барину-охотнику продал. Тот так и увез ее в Питер. Теперь у него в Питере живет и в браслетках щеголяет.

– Скоро ли куропатки?

– Да уж наведу. Будьте покойны. И такие, сударь, выводки, что вы вот из этого самого серебряного стаканчика два раза мне поднесете за них. С чем у вас ноне фляжка, Алексей Павлыч?

– С березовкой, – отвечал барин.

– Чудесная водка, пользительная. Кустик вот сейчас на бугорке выбрать, на пеньке присесть – первый сорт. Жену свою продать! Ах ты господи! Ну, нешто не баловство это? Оттого тут у нас и хлебопашество всякое упало. Катушкина знаете? Кривой такой. Ноне и не сеял. Дочь отпустил в куфарки, сыновья в извоз ездят – тем и питается. А уж и пьет же!..

– Да ведь и ты не сеял.

– Я? Я дело другое. Я егерь. Зачем мне сеять? Я от господ питаюсь. Меня господа прокормят. Стаканчик поднесут, колбаски с булочкой дадут на закуску – вот я и жив. Да и не стоит сеять-то ноне, ваше благородие, будем говорить так. Вот я свои полоски старосте за девять рублей сдал и прав. Чего мне? Старуха моя брусникой да грибами заработает. Корье ноне ее звали драть – и то не пошла… «Чего, – я говорю, – ты, дура, не идешь? Ступай! По крайности мужу на вино заработаешь». – «Нет, – говорит, – Панкрат Семеныч, будете вы и от господ сыты…» Вот старуха у меня обленилась, это точно. Она набаловалась – это действительно. В праздник без сороковки обедать не садится. Я-то по праздникам все с господами на охоте, так ее и поучить хорошенько некому – вот через это и избаловалась. Прежде она у меня и сеяла, и картошку сажала, а теперь вот что ты хочешь! «Зачем, – говорит, – Панкрат, нам сеять? Сдаем мы за тридцать рублей в лето избу господам-охотникам – вот мы и живы…»