Стукин и Хрустальников. Банковая эпопея

Глава VII

Визит невесте

Игнатий Кирилыч Стукин подходил к подъезду дома, где жила Матильда Николаевна.

В подъезде встретил Стукина швейцар. Задобренный в прошлый раз рублевой бумажкой для знакомства, на сей раз он уже не приставал с требованием снять калоши и только сказал:

– Да ведь Лавра Петровича там нет.

– Мне его и не надо. Я к Матильде Николаевне, – отвечал Стукин.

– К Матильде Николаевне? Ну смотрите, примет ли…

– Как же не принять, если она меня сама звала.

– Нет, я к тому, что там у них уж один гость сидит.

Стукин поднялся по лестнице и только что хотел нажать у дверей пуговку электрического звонка, как дверь отворилась, и из нее, пятясь на лестницу, вышел юный кавалерийский юнкер. Не замечая Стукина, он послал в открытые двери летучий поцелуй и стал спускаться с лестницы. Стукин юркнул в отворенную дверь. В прихожей около дверей стояла сама Матильда Николаевна. Увидав Стукина, она несколько оторопела.

– Вы каким манером?.. – вырвалось у ней.

– Я-с?.. Да ведь вы сами изволили звать меня, Матильда Николаевна. Вы сказали: приходите как-нибудь перед театром, после пяти часов. Лавр Петрович изволили на это согласиться, вот я и пришел.

– Ах да… Виновата… Я совсем забыла… К тому же вы так вдруг… без звонка… Я так перепугалась… Милости просим, мосье… Все позабываю, как вас…

– Стукин… Игнатий Кирилыч Стукин.

– Прошу покорно в гостиную, мосье Стукин. Снимайте шубу и пойдемте… А я вот провожала одного моего родственника. Горничная приготовляет мне платье к сегодняшнему спектаклю, так я сама… Добрый мальчик он, но глупенький еще… Я так и смотрю, впрочем, на него, как на неразумного, ветреного мальчика. – Косметики не были в большом ходу у Матильды Николаевны, а потому при свете лампы, хорошо освещавшей маленькую прихожую, можно было видеть, как она, говоря эти слова, покраснела. – Ну, пойдемте в гостиную, – еще раз прибавила она, когда Стукин снял с себя шубу.

– Прежде всего, позвольте мне вам, как даме-с… Дамы любят сладкое… – начал Стукин и подал Матильде Николаевне коробку конфет.

– Мерси. Это Лавр Петрович прислал? – спросила она.

– Нет-с, это от меня… Я сам-с… Лавр Петрович даже и не знают, что я сегодня отправился к вам.

– Скажите, какой вы милый и любезный… Я даже и не ожидала.

– Во мне, Матильда Николаевна, души много. Я все понимаю-с… Только бы меня поняли… Я всегда готов-с…

Они вошли в гостиную.

– Садитесь, пожалуйста. Лавр Петрович здоров ли? Он у меня сегодня не был, да и вчера не заезжал. Разве вот, может быть, сегодня в театре его не увижу ли? – говорила Матильда Николаевна.

– Слава богу-c… Я их видел мельком в правлении, когда они проходили в директорскую, но сам в директорскую не заходил, чтоб засвидетельствовать им свое почтение. У нас, знаете, управляющий этого не любят и сердятся. Им все кажется, что на них жаловаться идут. Это то есть управляющему-то… – пояснил Стукин.

– За что же жаловаться? Разве он нехорошо обращается со служащими?

– Не то чтобы нехорошо-с… У них и не разберешь, ласковы они или неласковы, потому всегда без улыбки и лицо строгое, а они не так поступают. Для себя – все, а для служащих – ничего, особливо для мелких. Сами пользуются, берут под долгосрочные векселя, и много берут, а служащим даже малостью попользоваться не дают. Теперь билеты процентные или акции… Очень многие служащие могли бы извернуться, купить каких-нибудь плохоньких, низко стоящих бумажек и заложить повыгоднее, а они ничему этому не внимают. Дают они попользоваться и своему зятю, двум племянникам, старшему кассиру, бухгалтеру, а уж больше никому… А ведь у нас служащих-то в правлении шестьдесят человек кроме артельщиков. Вот господин управляющий и боится, что кто-нибудь из этих служащих придет в директорскую да и начнет: так, мол, и так, господин директор, дозвольте и нам… Ведь у нас директора в банке ничего не знают-с и ничего не понимают-с… Дела делает управляющий, а они только подписывают. Они только для украшения… Они, так сказать, извините за выражение, все равно что кот в лабазе. Придут, посидят и уйдут.

– И Лавр Петрович, стало быть, у вас в банке – все равно что кот в лабазе? – спросила Матильда Николаевна.

– Нет, они-то еще не так… Они все-таки иногда занимаются, а то у нас есть такие, которые только приезжают для того, чтоб рассказать друг другу, какая новая французская мамзель в Петербурге проявилась, где хорошие устрицы продаются, кто какое пари на бегу выиграл, – вот и все. Приедут с завтрака из фруктовой лавки, поговорят и поедут обедать к Борелю в ресторан.

– Кот в лабазе… Директора в банке для украшения, все равно что кот в лабазе… Прелестное сравнение… – улыбалась Матильда Николаевна. – Да вы большой остряк, Стукин. Я и не подозревала за вами такой прыти.

– Хе-хе-хе… – захихикал Стукин, спохватился и прибавил: – Только уж вы, пожалуйста, Матильда Николаевна, не рассказывайте об этом Лавру Петровичу, что я их котом в лабазе назвал, а то они обидятся и мне может выйти неприятность.

Матильда Николаевна как бы встрепенулась.

– Не рассказывать? Ну хорошо, хорошо… – заговорила она. – Только, мосье Стукин, услуга за услугу. Я не скажу Лавру Петровичу, что вы его назвали котом в лабазе, а вы, в свою очередь, не рассказывайте ему, что вы встретились у меня с этим мальчиком, с юнкером. Я не боюсь Лавра Петровича, он даже, кажется, знает, что у меня есть родственник-юнкер, но, знаете, он старик, а старики все ревнивы. Он и верит мне, а все-таки ревнует. Так даете мне слово молчать?

– Помилуйте, да разве я смею разглашать? С какой стати? – отвечал Стукин.

– Ну вот… Не болтайте… Вообще не болтайте… Что видите – молчок… И тогда мы будем жить с вами в мире и согласии. Ну, чем вас прикажете потчевать?

– Ничем-с. Мне уж довольно одной вашей ласки и вашего упоительного взгляда, – проговорил Стукин.

– Как? Как вы сказали?! – оживленно вскрикнула Матильда Николаевна.

– Ласки и упоительного взгляда. – Стукин повторил и сконфузился.

– Браво, браво… Да вы совсем галантный кавалер, умеете комплименты говорить.

– Отчего же мне и не говорить комплименты? Ведь я, Матильда Николаевна, тоже человек, ведь я тоже чувствую и мне очень приятно, когда я пред такой прекрасной и красивой дамой тет-а-тет. Это только управляющий да Лавр Петрович меня за человека не считают.

– Вы мне нравитесь, мосье Стукин, право, нравитесь, – сказала Матильда Николаевна. – Выпейте что-нибудь. Ну, хотите вина? Хотите мадеры? Ах да… Обедали ли вы? Я хотя уже и пообедала, но у нас всего осталось. Я велю вам накрыть на стол.

– Пообедал-с… Благодарю покорно… Сегодня я даже в трактире за семьдесят пять копеек пообедал, а не дома. Вот разве винца рюмочку…

– Даша! Дай сюда бутылку мадеры! – крикнула горничной Матильда Николаевна. – Отчего же это вы сегодня обедали в трактире, а не дома?

– Жалованье получил-с, и уж с прибавкой: вместо сорока рублей шестьдесят.

– В месяц?

– Конечно же, не в день.

– Ах, как вы мало получаете! Бедный, бедный…

– Что ж вы поделаете? Лавр Петрович только впереди горы золотые сулят, а пока еще ничего я от них не вижу. Дали семьдесят рублей на новую парочку платья, а просил на шубу – отказали. Шубенка у меня очень плохонькая. Придется с вами куда пройтиться, так даже срам… Вы в эдаком прелестном наряде, а я…

– Куда пройтиться?

– Да ежели бракосочетание-то с вами, как желают Лавр Петрович…

– Ах да… Так вы на мне хотите жениться?

– Ежели я вам не противен, то мне даже очень приятно и я за честь считаю…

– Нет, вы мне даже нравитесь… Вы добрый… Но будем говорить прямо… Ежели вы на мне женитесь, то я вам наперед говорю: я вам не позволю себя ни в чем стеснять…

– Помилуйте, да разве я смею?..

– Ну, то-то же… Смотрите, ни в чем, ни в чем… Что бы я ни делала – вы должны молчать. Вы будете иметь у меня комнату, которую Лавр Петрович вам омеблирует по вашему вкусу, вы будете пользоваться столом, прислугой, но уж мешать мне не извольте. Я вам мешать не буду, и вы мне не мешайте. Чего вы смеетесь? Так теперь очень многие делают, даже в высшем кругу делают. Вы будете у себя на половине, а я у себя… За столом мы будем сходиться вместе. Вы отправитесь в одно место, куда вам надо, а я – в другое… И тогда мы будем жить в согласии. Я вам буду даже изредка давать денег…

– Лавр Петрович обещались положить мне тысячу восемьсот рублей в год жалованья от банка, когда я женюсь, – отвечал Стукин. – Теперь-то только они на посуле, как на стуле. Сулят, а на шубу не могут дать.

– На шубу вы получите. Я скажу ему.

– Матильда Николаевна, сделайте такое одолжение… Ей-богу, шуба у меня срамная.

Стукин встал и поклонился.

– Все будет. Пейте же вино… Пейте и делайте мне формальное предложение руки и сердца, – сказала Матильда Николаевна. – Ну-с…

Стукин выпил рюмку и сказал, приложив руку к сердцу:

– Матильда Николаевна, осчастливьте…

– Хорошо. Я согласна… Ну, целуйте руку… Ах да… После свадьбы вы должны мне выдать отдельный вид на жительство.

– Зачем же отдельный вид, если мы будем жить вместе?

– Ах, боже мой! Ну а вдруг мне вздумается съездить за границу… Не возражайте, не возражайте, не возражайте, это так надо, а потому лучше вперед условиться.

Стукин молчал.

– Ну-с, а теперь отправляйтесь домой. Мне пора одеваться в театр, – сказала Матильда Николаевна. – Да про юнкера Лавру Петровичу ни гугу…

– Гроб, могила… Прощайте, Матильда Николаевна. – Стукин начал уходить и замялся. – Не можете ли вы, Матильда Николаевна, от себя дать сто рублей на шубу? А когда я получу от Лавра Петровича, то я вам возвращу с благодарностью.

– Сто рублей? Пожалуй. Только вы насчет юнкера-то молчок…

Она отправилась в будуар и вынесла Стукину сто рублей. Тот раскланялся, поцеловал еще раз у ней руку и удалился.

Глава VIII

Туз, король и двойка

Заседание совета директоров «Общества дешевого торгового кредита» было назначено в два часа дня, директор Лавр Петрович Хрустальников явился в половине третьего часа и был первым. Остальные директоры еще не приезжали.

– Сейчас с завтрака из Милютиных лавок, – сказал Хрустальников управляющему. – Генерал Безмятежнов угощал. Вы знаете генерала Безмятежнова? Седой такой, с щетинистыми волосами. Голова белая, а усы накрашены. Он теперь в отставке… Вышел в отставку и открывает мыловаренный завод, и просит у нас ссуду под векселя. Хочет учесть. Векселишки, правда, дрянненькие, но дать надо. Нельзя… Хороший человек… Тем более что и сумма-то небольшая – всего двадцать восемь тысяч. Каким, батюшка, он нас рейнвейном угостил – ах, черт возьми! В рюмки налили – аромат по всей комнате и пошел. Рейнвейн и сигары были хороши. Восторг что такое! Вы знаете, я сам курю дорогие сигары, но это что-то особенное. Спрашиваю его, где он купил, – не говорит. «Это, – говорит, – мой секрет». Лафит был недурен, но лафит я не особенно люблю. Кстати, отчего вы вчера не были в балете, Иван Алексеич?.. Послушайте, ведь это грешно… Первое представление балета – и вас нет. А как эта крошечка Чмигулина отличилась, так просто прелесть! Знаете, такая черненькая букашка-таракашка, на котенка смахивает? Так вот она. Вчера ей в первый раз ответственное па дали… И я вам скажу: это талант… Это большой талант! Со временем это будет звезда большой величины. В самом деле, отчего вы вчера не были в балете? Ведь это варварство!

– Вчера у меня играли в карты. На двух столах винтили, – отвечал управляющий.

– Винт… Что такое винт? Винт можно бы и до другого раза отложить. Нет, это безбожно! А нам так нужны были руки для этой… Ведь какая хорошенькая-то! Свеженькая, бутончик… Мы согласились ее поддержать. Грех вам, грех… – Хрустальников икнул. – Вот это у меня непременно с омара, – прибавил он. – Не могу я омаров есть. Иван Алексеич… не в службу, а в дружбу… велите, голубчик, артельщику подать мне бутылку содовой воды в директорскую.

– Сейчас я распоряжусь.

– Там еще никого нет? – кивнул Хрустальников на директорскую.

– Никого.

– Странно. А я так торопился. Ну да все равно… Вот что, милейший… Я посижу там, в директорской, полчасика, и если никто не соберется, то я уеду. Пусть без меня решают… Мне хочется сделать визит этой крошке! Ведь какая девочка-то! Теперь в ход пойдет. Вчера князь Лопушников ей корзинку цветов… Глазки как угольки… Меня ей представила Марья Николаевна. Она была как-то у Марьи Николаевны… и я там был… Ах да… А ежели зайдет речь о генерале Безмятежнове… он тут подал заявление… то вы скажите всем, что я прошу за него, очень прошу. Ну что там такое! Пустяки… Двадцать восемь тысяч. Так содовой-то водицы, пожалуйста…

Хрустальников направился в директорскую, находящуюся за кабинетом управляющего, а управляющий вышел в помещение конторы. Там он нос с носом столкнулся с конторщиком Стукиным.

– Вы куда? – спросил управляющий Стукина.

– К Лавру Петровичу.

– Нельзя. Он теперь занят важными делами.

– Но ведь и у меня, Иван Алексеевич, важные дела.

Управляющий поднял голову, нахмурился и сказал:

– Вы, кажется, начинаете мудрить. Идите лучше заниматься.

– Помилуйте, Иван Алексеевич, какая же тут мудрость? У меня с Лавром Петровичем дела серьезные. Я насчет того дела покончил с Матильдой Николаевной, они согласны выйти за меня замуж, и вот теперь хочу объявить об этом Лавру Петровичу…

– После, после вы ему об этом объявите.

– Нет, я после об этом не могу-с.

– Послушайте, Стукин! Что за тон! Вы забываете, что вы разговариваете с управляющим.

– Для меня директорские дела важнее… Ежели я что им обещал…

– Идите, говорят вам, к вашей конторке! – возвысил голос управляющий.

Стукин поднял голову и приосанился.

– Нет-с, не пойду, – отвечал он. – Ежели теперь нельзя видеть Лавра Петровича, то я останусь здесь караулить его выхода. Укараулю и передам ему, что вы меня к нему не допускаете.

Управляющий нахмурился.

– Какой вы дерзкий, однако… Ну хорошо, я вам припомню! – произнес он, сдаваясь, и прибавил: – Погодите, я сейчас доложу об вас Лавру Петровичу. – Он отправился в директорскую, вернулся оттуда и сказал:

– Ступайте.

Стукин вошел в директорскую. У большого стола, покрытого пунцовым сукном, сидел, расстегнувши жилет, Хрустальников.

– А! Стукин! – воскликнул он. – Ну, что скажешь хорошенького?

– Много хорошенького, Лавр Петрович… Был у Матильды Николаевны с визитом. Они вам кланяются. Вчера я был. Очень они скучали, что вы у них два дня не изволили быть. Ах, Лавр Петрович, как они вас любят! Боже мой, как любят! Вчера только и разговоров, что об вас: «Где-то теперь Лавр Петрович? Что-то он теперь делает?»…

– Ну, ты бобы-то не разводи, а говори толком, – перебил его Хрустальников.

– Я и то толком-с. Вы не верите? А я вам наисущую… Они вас, Лавр Петрович, ревнуют, а это значит, что очень любят.

– Ну, однако, что же ты у ней делал?

– Во-первых, вручил им коробку конфет. Это я, Лавр Петрович, от себя. Потом выпил рюмку мадеры. Они меня угощали. Выпил рюмку мадеры и сделал им предложение руки и сердца. Они, Лавр Петрович, дали свое согласие, и я уже теперь жених.

– Поздравляю, поздравляю. Очень рад.

– Жених-с… Теперь, Лавр Петрович, мне нужно к ним почаще являться, – продолжал Стукин. – Надо уговориться. Судите сами, женитьба – вещь важная. Они дама прекрасная, и мне очень нравятся, но все-таки я должен к ним привыкнуть, и они ко мне тоже. Фрак нужно шить, Лавр Петрович. Нужно шить фрак, а деньжонок нет.

– Ну, на фрак я тебе дам… Шей…

– Ежели уж будет милость, Лавр Петрович, то дайте сейчас… Пораньше заказать, так лучше. Да и бельишка надо купить, Лавр Петрович… А то, судите сами, эдакая изнеженная дама Матильда Николаевна, сами они в батистовых сорочках ходят, а у меня белье в дырьях. Не под пару я им буду.

– А почему ты знаешь, что у ней батистовые сорочки? – вскинул на него глаза Хрустальников. – Где ты их видел?

– Я не видал-с, но так полагаю… Потому эдакая дама – и все… – опешил Стукин. – Только вы, Лавр Петрович, бога ради, не подумайте что-нибудь… А уж как они вас любят! Боже милостивый! Законная жена так не любит мужа, как они вас.

– Ну, довольно, довольно… Ты там у ней никого не видал постороннего?

– Никого не видал. Видит бог, никого… – поспешно заговорил Стукин. – Посидели они со мной и начали в театр собираться.

Хрустальников вынул из кармана бумажник.

– Сто рублей тебе на фрак довольно? – спросил он.

– Прибавьте, Лавр Петрович, еще сотенку… Тут уж будет и на фрак, и на белье… Сапоги надо новые, галстук, шляпу…

– Да ведь ты жалованье получаешь.

– Велико ли жалованье, Лавр Петрович… Шестьдесят рублей в месяц. Вот и насчет жалованья, Лавр Петрович… Нельзя ли прибавить?

– Да ведь ты числишься у меня секретарем домашним и будешь еще за это получать из правления сорок рублей.

– Нельзя ли уж и эти деньги сейчас же получить, Лавр Петрович… Я вперед прошу. Вы мне их выдадите от себя, а сами из кассы получите.

– Так ты просишь двести сорок рублей? Это, брат, много.

– Ничего не много, Лавр Петрович… Ведь дело-то очень обширное. Шутка сказать – жениться на такой даме. Я человек маленький… Мне теперь к ним почаще ходить надо. Надо ходить женихом… А ходить женихом разве можно без подарков? Надо и коробку конфет снести, иногда вместо конфет – груш… иногда винограду…

Хрустальников вынул из кармана двести сорок рублей и подал их Стукину.

– Много вам благодарен, Лавр Петрович… – проговорил Стукин. – Ничего больше не прикажете, Лавр Петрович? – спросил он.

– Ничего. Можешь идти.

– Я, Лавр Петрович, думаю и сегодня зайти к Матильде Николаевне.

– Нет, сегодня не заходи. Сегодня я у ней буду и хочу быть один.

– Хорошо-с, Лавр Петрович, как угодно. Действительно, вам нужно побывать у них и утешить их, потому они вас так любят, так, что даже обожают. Доброго здоровья, Лавр Петрович, – поклонился директору Стукин и, пряча деньги в карман, вышел из директорской. Выходя оттуда, он встретил управляющего и с важностью сказал ему: – Вот видите, как меня Лавр Петрович принимают. Они что угодно для меня готовы сделать, а вы меня к ним не допускаете.

Глава IX

Пользуется случаем

В конторе правления «Общества дешевого торгового кредита» конторщики так и звякали на счетах. В приемных комнатах около касс, окон приемщиков и контролеров стояла публика. Работа была в полном разгаре, был двенадцатый час дня, конторщики до завтрака работали в охотку. Звякал на счетах, подводя итог какой-то ведомости, и конторщик Игнатий Кирилыч Стукин, но то и дело сбивался. Наконец он взглянул на стенные часы и проговорил:

– Теперь пора.

Он отодвинул от себя ведомость и счеты, достал с полки большую книгу, раскрыл ее, положил на свою конторку, не заметив того, что кладет кверху ногами, и, засунув перо за ухо, направился к кабинету управляющего конторою правления. У дверей дежурил артельщик.

– Доложите-ка, Петр Михайлов, управляющему, что я хочу его видеть… – сказал Стукин артельщику.

Артельщик отправился. В полуотворенную дверь кабинета Стукин услыхал голос управляющего:

– Стукин? Что ему, этому Стукину? Лезут с пустяками… Скажи ему, что я теперь занят. Пусть потом когда-нибудь… – звучал он недовольным тоном.

– Заняты теперь… Сказали, что потом… – отвечал Стукину артельщик.

– Чем он занят?

– Да чай с бутербродами кушают… Газеты просматривают.

Стукин возвратился к своей конторке и закурил папиросу, поправил книгу, попробовал было еще подсчитать ведомость, но опять сбился и оставил. Через полчаса он опять стоял около дверей кабинета управляющего.

– Доложите, Петр Михайлов… – обратился он снова к артельщику.

– Не смею, Игнатий Кирилыч… Они сердятся.

– Странное дело… Да ежели мне нужно? Вы скажите, что по нужнейшему делу.

Артельщик вошел еще раз для доклада.

– Опять! Ах, боже мой! Ведь я сказал, что потом… Скажи ему, чтобы он шел на свое место и занимался делом, – послышался голос управляющего.

Стукин не вытерпел и вошел в кабинет.

– Да ежели я по очень нужному делу, Иван Алексеевич… – проговорил он.

– Как вы смеете входить без позволения? Идите вон! Я занят! – вскинулся на него управляющий. – Ведь это нахальство!

– Да ведь я только пять минут…

– И одной минуты не желаю с вами теперь разговаривать… После, после…

– Ну, тогда я сейчас поеду к директору Лавру Петровичу Хрустальникову и ему передам свою просьбу. Хоть мне и жалко их утруждать пустяками, но что же делать, коли вы не хотите меня выслушать. Я так ему и скажу.

Слова эти подействовали. Управляющий сдался.

– Черт знает, что у вас за капризы! Сейчас уж и к директору… – с неудовольствием проговорил он. – Что у вас там такое? Чего вы хотите?

– Як вам, Иван Алексеевич, с просьбой-с, – начал Стукин. – Так как вам небезызвестно, что Лавр Петрович меня женят на своей даме, на Матильде Николаевне, то мне нужны деньги-с… Сами знаете, без денег жениться нельзя. Я поизносился… Надо костюмчик какой-нибудь хорошенький сделать, бельишко и прочее… Матильда Николаевна – дама в такой роскоши, франтят в шелковых платьях, так нужно, чтоб и я им был под перо. Лавр Петрович от своего усердия дали мне на фрак из своего кармана, но не могу же я каждый день во фраке… Я у Матильды Николаевны бываю запросто…