Падшие: Сон

Пролог. Кукла

Несколько ищеек не вернулись. Снова. Такого быть не должно.

Вес кожаной брони тянул вниз. Дрожь пробежала по позвоночнику. Он добрался до покоев и тело предало: колени подломились, гордая осанка посыпалась.

Терять лицо перед Стариком?Ни за что. Никогда.Он поклялся - без слов, без свидетелей - много лет назад. Даже на пороге смерти он не станет молить от пощаде. Не покажет слабости.

Клыкастая маска соскользнула с лица и глухо ударилась о камень. Веко налилось кровью. Горло и грудь сдавило, дыхание рвалось. Он рванул куртку и прикусил губу до крови, давя стон.

Пальцы нащупали бок под нательной рубашкой. Старик всё ещё был силён. И всё чаще терял терпение. Об этом кричал тёмный остров плоти под рёбрами: пульсирующий, тупой, настойчивой болью при каждом вдохе.

Кашель сорвался из-под капюшона и эхом разнесся по мрачным покоям. Неясно, что звучало громче — приступ или отражение от стен. Пурпурный сгусток, мешавший дышать, вырвался наружу и со звоном шлёпнулся на чёрный обсидиан.

Сделав несколько глубоких вдохов, он взял себя в руки, как делал бессчетное множество раз. Пальцы выхватили из-за пояса витой кинжал. Лезвие прорезало плоть между ребер. Кровь заструилась. Очередное подношение к алтарю неудач. Очередной позор.

Он давно сбился со счёта, сколько раз очищал покои от следов своей слабости, пока никто не видел.

Чёрные волосы с синим отливом липли к потной, дрожащей коже. Разбитые губы, испачканные фиолетовыми подтеками, жадно хватали воздух.

Пальцы нашли источник боли. Он ловко вправил кость, впивавшуюся в лёгкое. Из глотки вырвался тихий хрип.

В этот раз — легко отделался.

Опираясь на руки, он припал к полу и наконец позволил себе отдышаться. Утро. Нужно дождаться утра. Тогда станет легче.

В тусклом свете солнечного камня вязкая жидкость медленно стекала в трещины пола, словно стремясь исчезнуть — туда, где он когда-то спрятал память.

Под столом.

В том самом месте.

Он поднялся и, шатаясь, направился к центру комнаты.

Кровь и камень.

Мало.

Крови всё ещё слишком мало, чтобы смыть содеянное той ночью.

Лезвие поддело плиту. Узорчатая шкатулка всё ещё была там. Даже толстый слой пыли не смог скрыть её красоты.

Стоило протянуть руки к ларцу — тело пронзила дрожь. Вот оно. Спасение и предательство. Иного выбора не было. Грудь сдавило давно забытое чувство — то самое, которое он пытался похоронить здесь вместе с воспоминаниями. В этой маленькой могиле.

Если это не сработает — он сам пойдёт на заклание.

Повелитель ясно дал понять, что случится, если он не получит желаемое.

Времени не осталось.

Старик требовал куклу.

Его безумие крепло.

Несколько ищеек не вернулись. Снова. Такого быть не должно.

Вес кожаной брони тянул вниз. Дрожь пробежала по позвоночнику. Он добрался до покоев и тело предало: колени подломились, гордая осанка посыпалась.

Терять лицо перед Стариком?

Ни за что. Никогда больше он не станет молить о пощаде.

Он поклялся - без слов, без свидетелей - много лет назад. Даже на пороге смерти он не станет молить от пощаде. Никогда больше он не станет молить о пощаде и не покажет слабости.

Клыкастая маска соскользнула с лица и глухо ударилась о камень. Веко налилось кровью. Горло и грудь сдавило, дыхание рвалось.

Он рванул куртку и прикусил губу до крови, давя стон.

Пальцы нащупали бок под нательной рубашкой. Старик всё ещё был силён. И всё чаще терял терпение. Об этом кричал тёмный остров плоти под рёбрами: пульсирующий, тупой, настойчивой болью при каждом вдохе.

Кашель сорвался из-под капюшона и эхом разнесся по мрачным покоям. Неясно, что звучит громче — приступ или отражение от стен. Пурпурный сгусток, мешавший дышать, вырвался наружу и со звоном шлёпнулся на чёрный обсидиан.

Сделав несколько глубоких вдохов, он взял себя в руки, как делал бессчетное множество раз. Пальцы выхватили из-за пояса витой кинжал. Лезвие прорезало плоть между ребер. Кровь заструилась. Очередное подношение к алтарю неудач. Очередной позор.

Он давно сбился со счёта, сколько раз очищал покои от следов своей слабости, пока никто не видел.

Чёрные волосы с синим отливом липли к потной, дрожащей коже. Разбитые губы, испачканные фиолетовыми подтеками, жадно хватали воздух.

Пальцы нашли источник боли. Он ловко вправил кость, впивавшуюся в лёгкое. Из глотки вырвался тихий хрип.

В этот раз — легко отделался.

Опираясь на руки, он припал к полу и наконец позволил себе отдышаться. Утро. Нужно дождаться утра. Тогда станет легче.

В тусклом свете солнечного камня вязкая жидкость медленно стекала в трещины пола, словно стремясь исчезнуть — туда, где он когда-то спрятал память.

Под столом.

В том самом месте.

Он поднялся и, шатаясь, направился к центру комнаты.

Кровь и камень.

Мало.

Крови всё ещё слишком мало, чтобы смыть содеянное той ночью.

Лезвие поддело плиту. Узорчатая шкатулка всё ещё была там. Даже толстый слой пыли не смог скрыть её красоты.

Стоило протянуть руки к ларцу — тело пронзила дрожь. Иного выбора не было. Грудь сдавило давно забытое чувство — то самое, которое он пытался похоронить здесь вместе с воспоминаниями. В этой маленькой могиле.

Если это не сработает — он сам пойдёт на заклание.

Повелитель ясно дал понять, что случится, если он не получит желаемое.

Времени не осталось.

Старик требовал куклу.

Его безумие крепло.

Несколько ищеек не вернулись. Снова. Такого быть не должно.

Вес кожаной брони тянул вниз, дрожь пробежала по позвоночнику. Он добрался до покоев. Тело сорвалось: колени подломились, гордая осанка посыпалась. Терять лицо перед Стариком? Ни за что. Никогда больше он не станет молить о пощаде.

Он поклялся — без слов, без свидетелей — много лет назад. Даже на пороге смерти, этого не случится. Он больше не покажет своей слабости.

Клыкастая маска соскользнула с лица и с глухим звуком ударилась о камень. Веко налилось кровью. Горло и грудь сдавило, дышать становилось все сложнее.

Он рывком распахнул куртку и прикусил губу до крови, подавляя стон.

Руки нащупали бок под нательной рубашкой. Старик всё ещё был силён и всё чаще терял терпение. Об этом кричал тёмный остров плоти под рёбрами — пульсирующий, тупой, настойчивой болью при каждом вдохе.

Кашель сорвался из-под капюшона, разносясь эхом по мрачным покоям. Было неясно, что звучит громче — приступ или отражение от стен. Пурпурный сгусток, мешавший дышать, вырвался наружу и со звоном шлёпнулся на чёрный обсидиан.

Сделав несколько глубоких вдохов, он взял себя в руки, как делал бессчетное множество раз. Пальцы выхватили из-за пояса витой кинжал и прорезали плоть между ребер. Кровь заструилась. Очередное подношение к алтарю его неудач. Очередной позор.

Он уже сбился со счёта, сколько раз очищал покои от следов своей слабости, пока никто не видел.

Волосы — чёрные, с синим отливом — липли к потной, дрожащей коже. Разбитые губы, испачканные фиолетовыми подтеками, быстро и жадно хватали воздух.

Пальцы нащупали источник страданий и ловко вправили кость впивающуюся в легкое. Тихий хрип вырвался из глотки. В этот раз он легко отделался. Припав к полу руками, юноша наконец позволил себе отдышаться. Утро. Надо дождаться утра — тогда станет легче.

В тусклом свете солнечного камня, вязкая жидкость медленно стекала в трещины пола, словно стремясь скрыться — туда, где он когда-то спрятал память. Под столом. В том самом месте.

Он встал, и шатаясь направился к центру комнаты.

Кровь и камень. Мало. Всё ещё слишком мало, чтобы смыть содеянное той ночью.

Лезвие поддело плиту. Узорчатая шкатулка всё ещё была там. Даже толстый слой пыли не мог скрыть ее красоты.

Дрожь пронзила тело, стоило протянуть руки к ларцу. Иного выбора не было. Грудь сдавило от давно забытого чувства — того самого, которое он хотел похоронить в этой маленькой могиле вместе с воспоминаниями. Если это не сработает — он сам пойдёт на заклание.

Повелитель ясно дал понять, как он поступит, если не получит желаемое.

Времени совсем не осталось.

Старик требовал куклу. Его безумие крепчало.

Глава 1 Видение

Всматриваясь в зеркало, я не узнавала себя.

В предрассветной темноте отражения сияла дева: замутненный голубой взор, бесконечно длинные волосы — сверкающие ослепительным светом. За мягким васильковым ореолом лицо казалось чужим, иномирным.

Над головой, короной, парили переливающиеся кристаллы.

Я всё ещё сплю?

Тряхнула головой, отгоняя марево — оно не отступило.

В груди девушки, зияла дыра, украшенная паутинкой трещин разбегающихся во все стороны. Глубокая и тёмная.

Зажмурилась.

Мой шрам заныл, нахлынула давящая тоска. Руки машинально схватились за грудь в попытках найти нечто важное, но там была лишь уродливая метка на сердце.

Вдох. Выдох. Открыла глаза. Не помогло.

Из глубин отражения, собираясь из черных нитей и кровавых теней, явились, когтистые и искаженные, обугленные до костей, руки.

Тьма поглоти... когда я принимала лекарство?

Тени двигались с пугающей грацией,

скользили по зеркальной глади— и, в следующий миг, вцепились в девушку.

Они драли её тело на части.

Вытаскивали свет.

Крошили плоть.

Утаскивали каждую частицу во мрак.

Ещё миг — и всё исчезло. Свет угас.

Осталась лишь пустота.

Глаза щипало. Видение рассеялось, а боль осталась. Слишком знакомое ощущение. Я видела многое, и чаще чем хотелось бы. Раньше это тревожило и пугало, потом беспокоило, но в конце концов отпустило. Ведь это видение лишь одно из многих. Больная загадка без ответа.

Вода зажурчала по чаше.

Руки коснулись поверхности чаши — и меня пронзило. Стало быть не конец.

Из глубин зеркала, где растаяла дева, клубящимися завихрениями поднималась алая дымка.

Звала. Манила. Окружала.

Терпи. Это все не настоящее. Сейчас отпустит. Просто обычное утро.

Не отпустило.

Пальцы — длинные, нечеловеческие, из пепла и сажи, сомкнулись на моем запястье прорвав воздух.

Я дёрнулась, но стеклянные когти вонзились мёртвой хваткой.

Меня затягивало.

— Иные ?!— сорвался сдавленный шепот.

Моя кожа начала бледнеть, покрываясь витиеватыми чёрными узорами.

Я зажмурилась. Один… два… три… десять.

Обычный трюк не помог.

Сердце превратилось в раскалённый поршень, тело начало паниковать как бы я не убеждала себя отстраниться.

Алая мгла с белёсым дымом, сочилась за пределы рамы — искрясь, словно тлеющие угли в очаге.

— Один... два... — уже вслух, срывающимся голосом. Грудь вздымалась от паники.

Дыхание сперло.

Новая попытка прийти в себя не принесла облегчения. Стало лишь хуже. Каждый раз всё хуже и хуже.

Слух уловил шёпот. Шипящий, утробный, на незнакомом языке.

Мышцы цепенели.

— Оникс...— выдохнула я из последних сил чувствуя дрожь в губах.

Мгла обвила тело липкой, кровавой паутиной. Слишком реально…

Пелена проникала внутрь, вытесняя сознание. Онемение поднималось выше.

Гул заполнил уши. Это конец? Вот-вот — и я исчезну? Как та. Другая.

Ужас бил крыльями в желудке. Я больше не контролировала свое собственное тело.

Может, это знак?

Может, пора умереть? Так даже лучше…

Пусть всё… закончится. Не могу. Я больше не могу это выносить. Каждый день моей проклятой жизни. Как бы не старалась наставница… Что бы я не обещала Кайу…

Кай… Он никогда меня не простит. Не после случившегося. Я должна… хотя бы ради него и наставницы.

Во тьме зеркала, один за другим, раскрывались алые глаза. Вертикальные зрачки сузились обратившись ко мне. Десятки, сотни, тысячи... По спине бежал холод. Горло сдавило. Бежать было некуда… Слишком знакомо.

Звук.

Сияющий, чистый.

Он прорезал помутнение и мглу.

Второй звон — и стало легче дышать.

Последний — лай, яркий и отчаянный, отогнал тьму.

Мой якорь.

Воздух рванул в легкие.

Рассеялось… Наваждение начало отступать. Разум возвращался.

Каменная чаша впилась в ладони. Кожу саднило. Я сжалась, — шрам жгло. Мамин медальон, на широкой кожаной ленте, сдавливал шею. Руки сорвали украшение.

Собрав остатки воли, я нырнула лицом в холодную воду.

Сколько ещё я выдержу?

— Спасибо, Они… я в порядке, — выдохнула я, натужно улыбаясь.

Он стоял в дверном проёме, настороженно наклонив голову вбок. Этот взгляд... Бирюзовые глаза изучали меня. Из пасти донеслось недовольное фырчанье. Я могла лишь догадываться как выглядела со стороны в моменты помутнений.

— Правда. Мне уже легче. — Наглое враньё. Мысли метались. Видения были другими. Слишком реальными. Сколько мне осталось? Я тряхнула головой отгоняя мысли. Ведь я дала обещание… Нежеланное, но слово есть слово. Так меня учила тетушка Си.

Теперь в зеркале была лишь я. Серые глаза да взъерошенные волосы под стать.

Взамен свечения, вечные синяки и краснота от которых и без того крупные черты лица слишком уж ярко выделялись на фоне небольшого лица. В лучшем виде я не была красавицей, а сейчас и вовсе.

Вытерев лицо, отжала волосы и накинула полотенце.

Записать… надо записать видение, пока оно не ускользнуло.

Стоило сделать шаг за порог купальни — боль ударила в глаз прутом раскалённого железа.

Колени подкосились и потянули к полу. Ладонь прижалась к виску. Не помогло.

Мир пульсировал, расплывался. Голова трещала все сильней. Мириады крошечных игл разливались по мозгу.

Мокрый нос ткнул меня в руку.

В ладонь упало что-то маленькое, холодное.

Пузырёк.

— Что бы я без тебя делала… —

Пальцы нащупали две пилюли.

Проглотила всухую. Горло саднило.

Меня окутало тепло. Оникс улёгся на колени. Пальцы начали машинально перебирать густой серебристый мех. Отвлечение? Едва ли.

По комнате разносился звук. Капли отбивали одновременно в пугающий и успокаивающий ритм.

Из памяти всплыла мелодия.

Тихая и простая. Та самая, из детства.

Её пела мне наставница, в дни дождя и шторма. Ведь именно тогда мной завладевал страх сбивающий дыхание. Тётушка Си говорила что это из-за моей матери. Из-за того самого шторма.

А мелодия — как блеск звезды в чернильном небе, нитью вела меня к спокойствию.

Следом всплыли лес, остров, наш дом. Огромное круглое окно в потолке кухни. Витраж красиво переливался всеми цветами радуги в благодатные дни. В зените, солнечные зайчики скакали по всюду куда дотягивались. Массивный круглый стол под окном, уставленный всевозможной утварью и склянками, превращался в калейдоскоп, отражая лучи по всей нашей скромной кухне.

Ночью, все фазы лун по контуру окна, оплетенные стеклянным подобием лозы и плюща, сливались с небом и звёздами.

Сердце защемило. Образ принёс тоску.

Но боль начала отступать. Дыхание стало ровным.

Голова прояснилась.

Солнечный свет проник в купальню.

Пылинки танцевали в воздухе заигрывая с шерстью моего верного друга. Рассвело.

Кожа ощутила прохладу.

Сорочка прилипла к телу — насквозь мокрые волосы, разметались по спине.

На полу расползлось озерцо, обнажив настоящий цвет досок — сияющий, тёплый.

Не как в хижине. Там дерево было другим. Живым. Тёмным.

Запах мокрой шерсти ударил в нос. Мой мохнатый герой всё это время самозабвенно лежалв луже, не двигаясь. Я усмехнулась. Лето. Высохнет.

Оникс встрепенулся. Заметив улыбку, завилял хвостом.

Всё в порядке.

Наверное.

Туман в голове почти рассеялся.

Что я делала вчера…?Ответ мог быть только в дневнике.

Волк метнулся в спальню следуя за мной.

За последнюю неделю я обжила только одну комнату — надеясь сделать её своей. Но дом не отзывался на моё присутствие.

Из всех помещений на втором этаже, я выбрала самое маленькое — достаточно светлое и относительно чистое. Здесь не пахло гнилью, а пыль не вздымалась клубами от каждого шага.

Старый резной стол у окна, потемневший от времени, был завален склянками, книгами и бумагами — остатками чужой жизни.

Я не решалась разобрать этот завал, ведь он привносил жизнь в почти пустое помещение. Напоминал о доме.

Хозяин разрешил пользоваться всем и даже забрать, что сочту нужным.

Очень кстати. В сумке, с которой я приплыла, были только одинаковые рубахи, пара кожаных штанов, дневник, снадобья, горсть безделушек и лечебные травы.

Единственное его условие: ничего не выбрасывать.

В подробности вдаваться не хотелось, потому всё лишнее я просто сгребла и заперла в одной из комнат. Наставница бы за такое придушила — она хранила порядок с фанатичной любовью: каждую травинку, каждую склянку, каждую строчку. Стоило хоть чему-то быть не на своём месте — и затрещина не заставляла себя ждать. Почему-то только Ониксу это сходило с лап. Дома, он умудрялся частенько устраивать ночной погром в моей комнате так, что я даже не просыпалась.

Я распахнула ставни впуская в комнату горный воздух.

Ветер шевелил верхушки сосен и приносил едва уловимый сладковатый запах.

Записная книжка лежала там, где я её оставила — рядом с матрасом на полу. Поверх — письмо, полученное перед отъездом.

Я вздохнула, провела рукой по мягкой морде волка, прижавшегося к ноге, и перечитала знакомые строчки.

Желтоватая бумага. Элегантный, коричневый почерк.

Кай писал о спешном отъезде ко двору — по ненавистным семейным делам. Хвастался как остановиться в своей любимой таверне и съесть двойную порцию яблочных рёбрышек «за нас двоих».

Предупреждал: раньше чем через месяц его не ждать, а может, и дольше. Извинялся, что не попрощался — отъезд был внезапным.

Я вспомнила, как он, чуть не захлёбываясь, расписывал те самые ребрышки. Как же это место называлось?.. Свет и мясо? Огонь и плоть?«Лучшее место в городе» говорил он. Но мне не верилось. Разве постоялый двор в порту может быть нормальным? Единственная забегаловка нашего острова, едва ли была такой. Хотя много ли надо морякам? Приплыв сюда, чудом было уже то что кровать не шаталась и от каждого приёма пищи не выворачивало за борт. Да и Кай в детстве был готов отдать бабушкины серьги за сахарную траву, так что все что было сладким, воспринималось моим другом как шедевр. Меня передернуло от воспоминаний о том случае.

Вот уж он удивится, когда увидит меня.

Я отложила письмо, достала стеклянное перо, собираясь записать ... но — что именно я хотела записать?

Мысли испарились. Снова.

Я уставилась в строчки — знакомые буквы, написанные рукой, которая должна быть моей.

Эти записи могли помочь. Если не мне, то кому-то после. Но реальность ускользала.

Я проверила флакон со снадобьем. Когда-то одной таблетки хватало на месяцы…

Теперь — будто латаю сито, и оно рвётся всё быстрее.

Половица жалобно скрипнула. Я вздрогнула, выронила дневник и флакон — и, пытаясь поймать хоть что-то, порезалась о страницу.

Коричневые пилюли звонко посыпались во все стороны, часть закатились под кровать, часть в трещины, остальные невесть куда.

Алый цветок расцвёл на пальце. Я метнулась к крану, стараясь не смотреть на рану.

В коридоре носился Оникс, радостно скользя по полу.

— Фейлин, деточка, ты ещё спишь? — донёсся снизу хрипловатый, шероховатый, но удивительно тёплый голос.

— Уже нет, — ответила я, перекрикивая шум воды.

— Тогда загляни ко мне, как спустишься! — и тут же — скрип и глухой хлопок двери. Вот же… не стал дожидаться ответа.

Хозяин явно решил перейти в наступление.

Наспех замотав палец платком, поспешила назад.

На полу под дневником лежал незнакомый конверт. Почерк наставницы.

Когда тётушка Си успела его подложить?

Мысль ускользнула — в тот же миг как я поскользнулась, больно ударившись копчиком и задев солнечный камень на столе.

— Оникс, тьма подери! — рявкнула я, но волк уже скакал по лестнице.

Потирая ушиб, я осмотрелась: письмо лежало на кровати из которой я достала матрас.

— Фейлин? Ты идёшь? Всё стынет! — донёсся голос с улицы.

Выдох. В отличие от хозяина, письмо ждет.

Сменив мокрую сорочку на кожаные штаны, накинула полыневую рубашку до колен и подвязалась поясом.

Одежда сидела непривычно свободно. Чего-то не хватало.

Медальон.

Единственное, что осталось от женщины, которую я никогда не знала.

Треугольник, вписанный в круг, с камнями по вершинам: голубой, зелёный, сиреневый.

В центре — лунный. Такой же пустой внутри, как моя память о детстве.

Я потянулась за ним — и заметила синяк на запястье. В следующее мгновение он исчез.

Кожаная лента вновь украшала мою шею. Зафиксировала новое видение — пока оно не стёрлось.

Через окно было видно, как пожилой мужчина суетится на кухне. Я ещё раз окинула взглядом местные красоты: среди хвойного лесопарка вдалеке вырисовывался дом с изогнутой крышей. Казалось, его только выпустил из объятий утренний туман, спустившейся с вершин. На голубой черепице сверкнул отблеск. Я прищурилась — на фоне неба и гор чернел силуэт. Он стоял, будто смотрел прямо на меня… а затем растворился в утреннем мареве. Моргнула. Сердце дрогнуло. Не в первый раз. Это стало происходить слишком часто.

Оникс залаял, требуя внимания. Вспомнилось, как поначалу он упирался, не желая входить — сидел у потрёпанных ворот, как вкопанный. Пришлось уговаривать. Переступил порог он только после личного приглашения. А теперь носился по двору, будто родился здесь.

Я спустилась вниз.

Справа — полумрак кухни, куда едва пробивались солнечные лучи сквозь плющ на окнах.

Округлое помещение занимало половину этажа, а центром служил тяжеловесный круглый мраморный стол. Готова поклясться, дом строили вокруг него. Иначе трудно было представить, как его сюда занесли. Вдоль стен полукругом стояли ящики, так и не дождавшиеся моего внимания.

Прежние хозяева не поскупились и обзавелись солнечным камнем, лениво покачивающимся над столом. Когда я впервые коснулась его, света едва хватило, чтобы оглядеться. Как объяснил мне Талвин, сила камня иссякла, а он сам уже слишком стар, чтобы таскать его на солнце для подпитки. (Собственно этой фразой он оправдывал все, хотя и не был так уж стар) Мои попытки вытянуть светоч, так же не принесли успеха. Пришлось пользоваться маленьким камнем, что я нашла в спальне.

Слева — тесная гостиная с пыльным паркетом: стеклянный шкаф, забитый мутными банками, жёсткий диван, стол и пара стульев.

Прямо — дверь во двор, заросший бурьяном. Между колючек кое-где пробивались кусты с недозрелыми ягодами — остатки некогда ухоженного палисадника.

На удивление, сегодня солнце слепило. Такие дни, оказались здесь редкостью.

В нос ударил тёплый аромат свежей выпечки.

— Чего ты там возишься? — крикнул Талвин, сияя улыбкой, помахивая ложкой из окна и тряся плечами. — Заходи, пока горячее!

На столе возле окна дожидались лепёшки. Оникс бесцеремонно встал на задние лапы, ловя языком пар.

— Да я не голодна… — пробормотала я. Желания обменять хозяина не было, но желудок выдал меня громким урчанием.

— Не придумывай, проходи, — лицо Талвина, будто вырезанное из старого дерева, осекло меня строгим взглядом. И следом вновь озарилось улыбкой. Должно быть именно так улыбаются отцы своим детям.

Что-то внутри трещало от всей этой чуждой домашности,но я сдалась

Мы сели за потрёпанный стол. Талвин разлил ореховый отвар, плеснул Ониксу молока и от души полил свою порцию древесным сиропом. Я откусила лепёшку, и сладкий яблочный сок хрустнул во рту, вырывая из глубин памяти забытое чувство. От неожиданности я прикрыла рот рукой.

— Вкусно? — спросил он, видно заметив мою реакцию.

— Очень, — выдохнула я. Оникс толкнул меня носом в бок, требуя своё. Перед глазами всплыла наставница Селеста — её попытки готовить были опасны для жизни. И это шло в разрез с тем на сколько она была талантливой знахаркой.

Сладкое в доме было под запретом. Увидь она меня сейчас... Я мыслено отвесила себе подзатыльник. Но раз её нет… можно дать слабину.

Да и дедок все подкладывал и подкладывал лепешки в мою тарелку.

Талвин хитро посмотрел на меня и протянул связку ключей.

Семь штук. На каждом — символ: солнце, звёзды, луна, глаз…

— Ты помнишь про секачей? — сбил он мое удивление.

— Секачей?.. — переспросила я, не сразу сообразив, о чём речь.

— Обещание твоё.

— Ах да, точно, — я замялась, чувствуя, как краснеют кончики ушей.

Потянулась за дневником, который по рассеянности не перечитала с утра.

— Молодой господин вот-вот войдет в зрелость… И должен скоро явиться с сестрой со двора. Взять управление поместьем. Я, конечно, присматривал, как мог… но там стали появляться твари из горного леса. Сам туда уже не полезу — нога не та, да и стар я уже — он хлопнул себя по бедру. — Если услышишь или увидишь что-то — держись подальше. Я позову сына мясника. В прошлый раз мы с соседями знатно отпировали кабанчиком…