СТЁРТАЯ

Глава 6

Глава 6: Утро после сделки

Солнце не пришло.

Юля открыла глаза в половине седьмого утра — не потому, что выспалась, а потому, что тело отключилось от бодрствования. Сон не был сном. Это было провалом в темноту, из которой она вынырнула с ощущением, что утонула и её вытащили на берег слишком поздно.

Первое, что она почувствовала — опустошение.

Не то, которое приходит после бессонной ночи, когда разум ещё сопротивляется, а тело уже сдалось. Другое. Более глубокое. То, что врастает в кости и остаётся там навсегда. Человек, который перестал принадлежать себе.

Она лежала на старом диване, укрытая тонким одеялом, которое не грело, и смотрела в потолок. Трещина всё так же расползалась по бетону — тёмная, ветвящаяся, похожая на молнию, застывшую в момент удара. Сколько она её видела? Тысячи раз. С детства. Эта трещина была свидетелем всей её жизни.

Интересно, она будет здесь, когда меня не станет?

Юля зажмурилась. Попыталась убедить себя, что это был сон. Кошмар. Что она не ездила на завод. Не подписывала договор. Не продавала себя.

Но тело помнило.

Помнило холод металлического станка под ладонями. Запах ржавчины и мазута. Его голос — низкий, обволакивающий, опасный. Его пальцы, стирающие слезу с её щеки.

«Ты отдашь мне себя».

Она открыла глаза.

За окном было серое, давящее утро. Ноябрьское небо висело над городом тяжёлым пологом, из которого не пробивалось ни одного луча. Однородная масса свинцового цвета, которая делала мир плоским, лишённым теней и глубины.

Подходящее утро для конца.

Юля медленно, будто её тело весило тонну, приподнялась на локтях. Каждое движение давалось с усилием — мышцы налились свинцом, суставы скрипели, в висках пульсировала тупая боль.

Она посмотрела на тумбочку. Телефон лежал экраном вверх — она специально положила его так.

Экран светился в полумраке комнаты холодным белым светом.

Она взяла телефон. Разблокировала. Открыла банковское приложение.

Баланс: 500 000,00 ₽

Пятьсот тысяч.

Цифры, которые вчера казались спасением, теперь горели на экране, как клеймо. Каждая копейка из этих денег имела свой вкус — горький, металлический, с привкусом тлена.

Юля сжала телефон так сильно, что пластиковый корпус затрещал.

Что я наделала?

Вопрос бился в голове, как птица в клетке. Она перебирала в памяти каждое слово, сказанное на заводе. Каждый его взгляд. Каждую паузу. Договор, который она подписала. Пункты, которые превращали её в собственность.

Пункт 3. Место проживания.

Пункт 4. Контроль времени и перемещений.

Пункт 8. Личная жизнь.

Она закрыла глаза, надеясь, что темнота за веками окажется спокойнее. Но там было только это — его взгляд, его силуэт, его голос.

«Ты будешь моей, пока я не решу иначе».

Юля резко села. Откинула одеяло. Босые ноги коснулись холодного линолеума — от прикосновения по телу пробежала дрожь.

Она обхватила колени руками. Сидела так, покачиваясь взад-вперёд, пытаясь успокоить дыхание, которое сбивалось, становилось частым, поверхностным.

Паника. Это паническая атака. Дыши. Просто дыши.

Она попыталась. Вдох — медленный, через нос. Выдох — через рот. Ещё раз. Ещё.

Не помогало.

В груди разрасталось что-то горячее, удушающее. Ком, который нельзя было проглотить. Который давил на диафрагму, не давал набрать воздух полной грудью.

Юля вскочила. Босиком, в одной футболке и трусах, пробежала в ванную. Упала на колени перед унитазом. Открыла рот, ожидая, что её вырвет.

Ничего.

Только сухие спазмы, разрывающие пустой желудок. Она не ела почти сутки. Не могла. Горло было сжато так, что глотать было больно.

Юля сидела на холодном кафельном полу, обхватив унитаз руками, и слушала, как где-то в трубах капает вода. Кап. Кап. Кап.Монотонно. Безжалостно. Отсчитывая секунды её новой жизни.

Она подняла голову. Посмотрела в зеркало над раковиной.

На неё смотрело чужое лицо.

Бледное — не просто бледное, а серое, цвета бетона. Под глазами тёмные круги — фиолетовые, глубокие, будто кто-то ударил её кулаком. Губы потрескались, кожа на скулах натянулась так, что проступили кости. Волосы спутались, торчали в разные стороны рыжим, тусклым облаком.

И глаза.

Зелёные. Всегда яркие, живые, горящие — такие, что люди говорили: «У тебя такие необычные глаза, как изумруды».

Сейчас в них не было огня.

Только пепел.

Серый. Мёртвый. Тот самый, который остаётся, когда всё сгорело дотла.

— Ты это сделала, — прошептала она своему отражению. — Ты сама выбрала это.

Голос был чужим — хриплым, надломленным, похожим на голос человека, который кричал всю ночь.

Юля отвернулась от зеркала. Не могла на себя смотреть.

Она поднялась с пола. Умылась холодной водой — плеснула на лицо горстями, пытаясь смыть этот привкус пепла, который стоял во рту. Не смылся.

Вытерлась старым полотенцем. Вышла из ванной.

В коридоре пахло лекарствами и чем-то кислым — запахом болезни, который въелся в обои и не выветривался никогда.

***

Когда Юля вошла на кухню, отец уже сидел за столом.

В той же позе, что и всегда — сгорбившись, со стопкой розовых квитанций перед собой, которые он перебирал медленно, как карты, надеясь, что в этот раз они сложатся в выигрышную комбинацию.

Не складывались.

Он не поднял головы, когда она вошла. Просто продолжал смотреть на цифры — пени, проценты, суммы долгов. Волосы его были растрёпаны. На лице — щетина, которую он не брил уже дня три.

Юля остановилась в дверях. Смотрела на него несколько секунд.

Когда-то он был другим. Сильным. Красивым. Тем, на кого оборачивались женщины. Тем, кто выигрывал дела в суде одной силой своего присутствия.

Теперь перед ней сидел сломленный старик.

— Доброе утро, пап, — сказала она тихо.

Голос прозвучал почти нормально. Почти. Только чуть хрипло.

Он поднял голову. Посмотрел на неё. И тут же нахмурился.

— Юль… — начал он, и в голосе была тревога. — Ты… ты не спала?

— Спала, — соврала она, подходя к столу. — Просто плохо.

Она села напротив. Квитанции лежали между ними, как баррикада.

Отец смотрел на неё долго. Слишком долго. Изучал лицо — бледное, с кругами под глазами, с потрескавшимися губами. Смотрел в глаза, пытаясь найти там что-то знакомое.

Не нашёл.

— Юля, — сказал он медленно, осторожно, как говорят с человеком на краю обрыва. — Что-то случилось?

— Нет, — ответила она быстро. Слишком быстро. — Всё в порядке.

Пауза.

Он не поверил. Она видела это по тому, как его челюсть напряглась, как пальцы сжали край квитанции.

— Юля, — повторил он тише. — Я твой отец. Я вижу, что с тобой что-то не так. Скажи мне. Пожалуйста.

Она не могла на него смотреть. Опустила взгляд на стол, на свои руки, лежащие на коленях. Заметила, что они дрожат. Сжала их в кулаки.

— Пап, — начала она, и голос сорвался. Она откашлялась. Попробовала снова. — У меня есть деньги.

— Откуда?

Юля подняла голову. Посмотрела ему в глаза.

И соврала.

— Блог. Помнишь, я говорила, что он приносит доход? Мне предложили сотрудничество. Крупный благотворительный фонд. Они увидели мою работу. Оценили. Предложили контракт. Заплатили аванс.

Слова лились из неё легко, на автомате. Она отрепетировала эту ложь всю ночь, пока лежала в темноте и не могла заснуть.

Отец смотрел на неё.

Долго.

Не моргая.

И она видела — видела— как в его глазах что-то меняется. Как надежда вспыхивает и тут же гаснет. Как он понимает, что она врёт. Как он принимает решение — не спрашивать. Не копать. Не узнавать правду, потому что правда будет хуже.

— Сколько? — спросил он наконец.

— Достаточно, — ответила Юля. — Я куплю лекарство для мамы. Заплачу за свет. Погашу часть долгов. Ты сможешь… дышать. Хотя бы немного.

Он закрыл глаза.

Его губы задрожали. Руки, лежащие на столе, сжались в кулаки так сильно, что костяшки побелели.

Когда он открыл глаза снова, в них стояли слёзы.

— Спасибо, Юленька, — прошептал он. — Спасибо тебе.

Слова вышли надломленными. Каждое давалось с усилием, будто он выталкивал их из горла, перекрытого спазмом.

Юля не выдержала этого взгляда.

Она резко встала. Отвернулась к окну, где серое небо давило на город, делая всё плоским и безнадёжным.

— Я сейчас схожу в аптеку, — сказала она, глядя в окно, а не на отца. — Куплю «Aeroventin». А потом…

Пауза.

Долгая.

— Потом мне нужно будет уехать.

Тишина за спиной стала ещё плотнее.

— Уехать? — переспросил отец тихо. — Куда?

Юля сжала подоконник руками. Холодный пластик впился в ладони.

— По работе. Фонд… у них есть офис в другом городе. Они хотят, чтобы я там работала. Координировала проекты на месте. Это временно.

Ещё одна ложь. Ещё один слой, который ложился на предыдущие, погребая правду всё глубже.

— На сколько? — голос отца был ровным. Слишком ровным.

— Не знаю, — призналась она. — Пока не знаю.

— Когда?

— Сегодня. Через несколько часов.

Она услышала, как он резко вдохнул. Как стул заскрипел — он встал.

Шаги. Медленные. Тяжёлые. Приближающиеся.

Он остановился за её спиной. Не касался. Просто стоял там, в полуметре, и она чувствовала его присутствие — тёплое, знакомое, родное.

— Юля, — сказал он, и в голосе была мольба. — Скажи мне правду. Пожалуйста.

Она зажмурилась.

Не могу. Если скажу — ты попытаешься остановить. А я не могу остановиться. Мама умрёт.

— Это правда, пап, — прошептала она. — Я правда нашла работу. Хорошую работу. Я буду присылать деньги. Много. Вы сможете… жить. Нормально. Без этих проклятых квитанций.

Молчание.

Потом она почувствовала его руки на своих плечах. Тёплые. Дрожащие.

Он развернул её к себе. Медленно. Осторожно.

Посмотрел ей в глаза.

И она увидела там всё.

Он знал.

Не подробности. Не имена. Не договор. Но он знал, что она врёт. Что она делает что-то опасное. Что она жертвует чем-то важным ради них.

И он ничего не говорил.

Потому что был слишком сломлен, чтобы остановить её. Потому что деньги были нужнее правды. Потому что он был трусом — и знал это, и ненавидел себя за это.

Юля видела всё это в его глазах.

И это было невыносимо.

— Пап… — начала она, но голос сорвался.

Он обнял её.

Крепко. Отчаянно. Так, как обнимают в последний раз.

Его тело было худым, костлявым. Она чувствовала его лопатки под свитером, позвоночник, каждое ребро. Он пах старым свитером, немытыми волосами и отчаянием.

— Возвращайся, — прошептал он ей в макушку. — Что бы ни было. Куда бы ты ни пошла. Возвращайся, Юленька. Пожалуйста.

Она не ответила.

Не могла.

Потому что это была бы ещё одна ложь.

А лгать, когда он её обнимает, было бы хуже всего.

***

В аптеку она шла, сжимая в кармане рецепт.

Аптека была той же, что всегда — маленькая, с пожелтевшими ценниками и запахом антисептика. Провизорша — пожилая женщина в белом халате, с очками на цепочке — сидела за стойкой и листала журнал.

Юля подошла. Достала из кармана рецепт — истрёпанный, согнутый по краям листок, который отец носил с собой месяц, надеясь, что когда-нибудь они смогут его использовать.

— «Aeroventin», — сказала Юля механически. — Десять упаковок.

Провизорша подняла голову. Посмотрела на неё поверх очков.

— Дорогое лекарство, девушка, — заметила она. — Швейцарский заказ, его редко завозят. Сорок тысяч за упаковку. Вы уверены?

— Знаю.

Женщина ещё раз посмотрела на неё — изучающе. Достала из сейфа десять коробок. Серебристый картон, голограммы, которые переливались под светом ламп, как чешуя дорогой рыбы, и чёткое тиснение «Aeroventin» на каждой.

Юля стояла у стойки и смотрела на свои руки. Они лежали на стекле, бледные, с красными полумесяцами на ладонях от ногтей.

Эти руки подписали договор. Эти руки продали меня.

Провизорша начала складывать пачки в белый пакет. Одну. Вторую. Третью.

Спасение её матери. Оплаченное кровью.

Юля приложила карту к терминалу.

Писк.

Списано: 400 000,00 ₽

Провизорша протянула пакет через стойку.

— Берегите маму, — сказала она неожиданно мягко.

Юля взяла пакет. Кивнула, не доверяя голосу, и вышла на улицу.

Холодный ноябрьский воздух ударил в лицо. Она прислонилась спиной к стене аптеки, медленно сползла вниз и села прямо на холодный тротуар, прижимая пакет с лекарством к груди. В горле стоял ком. Дыхание сбивалось. Перед глазами всё плыло.

Ты купила ей жизнь.

Ценой своей.

Прохожие смотрели на неё — кто-то с любопытством, кто-то с осуждением. Наркоманка, наверное. Или пьяная.Юля не замечала.

Она сидела, обхватив пакет руками, и представляла мать. Её улыбку. Её руки, гладящие волосы. Её голос: «Ты у меня особенная, Юленька».

Она купила матери ещё минимум полгода жизни.

Стоило ли оно того?

Она не знала.

Но выбора уже не было.

***

Дома отец ждал её в коридоре. Юля открыла дверь своим ключом — он повернулся в старом замке с сухим щелчком. Она сразу, не давая себе ни секунды на колебания, протянула ему тяжёлый пакет из аптеки, а затем свою банковскую карту.

— Здесь лекарство для мамы на несколько месяцев вперёд, — её голос звучал глухо и монотонно. — И на карте осталось ещё сто тысяч. Пап, оплати счета. Купи ей нормальной еды. Фрукты, мясо… всё, что она попросит.

Он взял пакет, не говоря ни слова. Руки дрожали, когда он доставал первую серебристую пачку. Смотрел на неё долго — на холодный блеск картона, на иностранные буквы — будто в этой маленькой коробке была заключена вся жизнь его жены.

— Спасибо, — выдохнул он, и его голос сорвался. — Спасибо, Юль.

Она лишь коротко кивнула, не в силах смотреть ему в глаза.

Пока отец ушёл в спальню, и Юля слышала, как он разговаривает с матерью тихо, успокаивающе, как шуршит упаковка и как мать кашляет — слабо, надрывно, — она прошла в свою комнату.

Достала из-под дивана старую спортивную сумку — чёрную, с оторванной ручкой. Начала собираться. Немного. Только самое необходимое: два свитера, джинсы, бельё. Всё, что поместилось в одну сумку. Всё, что поместилось в её прошлую жизнь.

Она оглядела комнату. Диван, на котором спала последние годы. Стол у окна, за которым писала посты, работала, плакала по ночам. Полка с книгами — их осталось мало, большую часть продали. Плакат на стене — выцветший, с оторванным углом — с цитатой, которую она любила в шестнадцать: «Будь собой. Остальные роли заняты».

Ирония.

Юля сняла плакат со стены. Аккуратно свернула. Положила в сумку.

Последнее, что она взяла — фотографию в рамке, стоящую на тумбочке. Семейное фото, сделанное двенадцать лет назад, до того, как всё рухнуло.

Мать — красивая, здоровая, с длинными тёмными волосами. Отец — статный, в костюме, с уверенной улыбкой. И она — девятилетняя, в школьной форме, с двумя рыжими косичками и огромной улыбкой.

Мы были счастливы тогда.