Она не принцесса
- -
- 100%
- +
Йен знал, чем была для Дилана музыка. Его жизнью. Всем.
– Понимаю.
– Я чуть не убил себя. Я приставил пистолет под подбородок и взвел курок.
Йен выпрямился в кресле.
– Господи, Дилан!
– Взволновался наконец, как я вижу. Но это правда.
– Что остановило тебя?
– Грейс. – Он улыбнулся, и, как всегда, его лицо осветилось при упоминании жены. – Она спасла мне жизнь. В буквальном и переносном смысле. Когда я впервые увидел ее, я услышал музыку и был страшно удивлен, потому что многие годы не слышал. Я подумал, что она – моя муза. Я опустил пистолет, и она вынула его из моей руки, убеждая, что нет причины убивать себя. – Он помолчал. – Думаю, что полюбил ее с первого взгляда. Видит Бог, она была нужна мне. Нужна и теперь. Каждый день.
Йен начинал понимать его чувства к жене.
– Так ты не можешь больше сочинять музыку из-за этого шума?
– Я научился не замечать его. Мне помогает Изабель. Она очень талантлива, Йен, одареннее меня. Музыка дается ей так же легко, как когда-то мне. Я уже никогда не смогу сочинять музыку с прежней легкостью, но по крайней мере я снова могу это делать.
– Я рад, и я рад, что ты рассказал мне об этом, что наконец ты почувствовал, что ты можешь. – Он откинулся на спинку кресла. – Да, это многое объясняет. Ты всегда был неуправляемым, но твое поведение порой становилось таким сумасбродным, что я задавался вопросом, все ли с тобой в порядке. Почему ты не рассказал мне раньше?
– Не знаю. По-видимому... – Дилан задумался. – Скорее всего я думал, ты не поймешь. Ты настолько дисциплинированный человек, и я боялся, что ты скажешь, чтобы я просто преодолел это и перестал жалеть себя. Конечно, я жалел себя, но мне страшно было это услышать, особенно от тебя.
– Я бы этого не сказал. – Недоверчивый взгляд брата заставил его добавить: – Я мог бы так подумать, но не сказать. Я все-таки дипломат. Человек тактичный и осмотрительный, который всегда говорит и поступает как надо. – Йен засмеялся, но далеко не весело.
Дилан наклонился вперед, положив локти на колени.
– И что теперь будет? Очевидно, тебе придется жениться на девушке.
– Конечно.
– Ты из-за этого утратишь свое положение?
Йен прижал пальцы ко лбу. Ему не хотелось верить, что все, ради чего он трудился, рухнуло, но он не мог не признать правды.
– Разумеется. Премьер-министр не терпит скандалов. Сейчас век реформ, как ты знаешь.
– Мне очень жаль, Йен. Я знаю, для тебя работа значит так много, как и моя для меня, и я понимаю, каково потерять ее.
Йен поднялся.
– Мне некого винить, кроме себя, – сказал он, чувствуя во рту горький вкус позора. – Зная принца Чезаре, я буду считать, что мне повезло, если он не пришлет сюда карабинеров, чтобы расстрелять меня.
Грейс договорилась с Йеном, что он придет к ней днем в кабинет, который выходил окнами на подъездную аллею и которым редко пользовались. В ожидании Йена Лючия стояла у окна, глядя, как гости садятся в кареты и уезжают. К счастью, большинство из них предпочло уехать к тот же день, а не провести еще сутки в напряженной обстановке.
Лючия смотрела, как они уезжают, и неторопливо пила мадеру, которую Грейс дала ей для успокоения нервов. В другом отношении мадера плохо помогала, но когда в комнату вошел Йен, она, только взглянув на его лицо, одним глотком опустошила бокал со сладким ликером. Ибо то, что ей предстояло сказать ему, требовало укрепить ее силы всеми доступными способами.
– Мы поженимся через три недели, – первым заговорил он.
Слова прозвучали резко, а лицо оставалось непроницаемым.
– Грейс говорит, что вы согласны перейти в англиканскую церковь, что упрощает дело. После того как я поговорю с вашим отцом, будет объявлено о предстоящем браке. Свадьба состоится в церкви герцога, здесь, в Треморе.
Несмотря на то, что в его голосе не было нежности, при этих словах ее охватила такая радость, что у нее подгибались колени. Даже хорошо зная его чувство чести, уже после того как Грейс сообщила ей о его намерении, она была так рада услышать это от него самого.
– Благодарю вас.
– Сегодня я уезжаю в Лондон. Вы остаетесь здесь.
– Да. Грейс мне сказала.
– Ваш отец приезжает через два дня, и я должен сказать ему, что произошло. Ради вас и, признаюсь, ради самого себя я бы предпочел избежать этого. – Он поморщился, самообладание чуть не изменило ему. – В моей жизни было много неприятных встреч, но, честно говоря, я не знаю, как посмотреть человеку в глаза и признаться, что я обесчестил его дочь.
– Не надо! – воскликнула она. – Не ругайте себя так!
– Почему? – Перед ней снова был дипломат, мрачный, холодный и отчужденный. – Меньшего я не заслуживаю. Но, – продолжал он, не давая ей возразить, – требования, предъявляемые принцем Чезаре к человеку, за которого, вы выйдете замуж, делают меня совершенно не приемлемым кандидатом. А ваш переход в другую веру приведет его в ярость. И если не сказать ему об истинных обстоятельствах, он никогда не даст своего согласия.
– Да, – сказала Лючия с чуть заметной, иронией, которую, как она была уверена, он не понял. – Да, я знаю.
– Хорошо. – Он повернулся, собираясь уйти. – Меня ждет карета.
– Подождите немного, пожалуйста, – сказала она, останавливая его. – Прежде чем вы уйдете, я должна вам что-то сказать. Вы должны знать... о том, что произошло между нами.
– Думаю, я довольно ясно помню об этом, благодарю вас.
– Йен, мне это очень трудно сказать. Пожалуйста, не делайте это еще труднее.
Его лицо стало еще более непроницаемым.
– Что вы хотите мне сообщить?
Она сжала руки и поднесла их к губам, собираясь с силами. Это было самое трудное, что когда-либо ей приходилось делать, потому что она знала, что он возненавидит ее за это, но она должна ему сказать. Она опустила руки, подняла голову и посмотрела на него.
– Я должна была сделать выбор, – просто ответила она. – И я его сделала. Вот почему это произошло.
– Что вы хотите сказать? У вас не было выбора. Я лишил вас выбора.
– Нет, Йен. Не лишили.
– Лючия, неужели вы даже сейчас не понимаете, что я сделал? Я не мог остановиться. – Он с раздражением вздохнул. – Помилуй меня Боже, я не владел собой.
– Я все прекрасно понимаю. – Голос у нее дрогнул, но она заставила себя говорить спокойно. – Как я уже сказала, я сделала выбор. Я выбрала вас. Я говорила вам в оранжерее те слова, потому что знала, что это произойдет. Я понимала, что вы хотите меня, и знала, что могу... – Она замолчала и нервно сглотнула. – Я знала, что могу сломить вашу волю, Йен. Что я и сделала.
Он изумленно смотрел на нее, и по его лицу было видно, что до него постепенно доходит смысл сказанного ею.
– Вы хотели, чтобы я сделал это? Ради Бога, скажите – зачем?
– Чтобы вы женились на мне. Я знала... – Она замолчала, стараясь не съежиться от выражения презрении на его помрачневшем лице.
Вот теперь он станет полностью винить ее, а не проклинать себя.
– Я не сомневалась, что вы будете настаивать на женитьбе, и когда мой отец узнает обо всем, у него не останется другого выхода, как дать свое согласие. Так что видите, я выбрала вас.
Наступившее молчание было ужасным и казалось бесконечным.
Когда он заговорил, его голос звучал тихо, спокойно и безжизненно:
– Вы толкнули меня на это с определенной целью, надеясь, что я... – Желваки заходили на его скулах. – Вы хотели такого конца?
– Да.
– Видимо, вам не приходило в голову заранее поинтересоваться и узнать у меня, каковы мои намерения относительно брака с вами?
– Нет. – Она видела, как его глаза становятся ледяными.
В них было столько холода, что она почувствовали внутреннюю дрожь.
– Я боялась, что вы откажетесь. Несмотря на рубин, который говорил мне, что вы, может быть, питаете ко мне какое-то чувство, я знаю, вы не хотите жениться. И даже если вы... – Ей было трудно говорить, но она попыталась продолжить: – Даже если я вам достаточно нравлюсь, чтобы вы согласились, я знала, что отец никогда не пойдет на это, потому что вы не католик и у вас нет титула. Поэтому я заставила вас переступить черту, я принудила вас это сделать. Теперь мой отец вынужден принять вас как мой выбор, потому что я опозорена и, может быть, у меня будет ребенок. Ваш... ваш ребенок.
– Вы использовали меня.
Это тихое обвинение прозвучало как удар хлыста, но она не дрогнула.
– Да.
– Я лишусь ранга посла.
– Я не знала, что так будет. – Она задрожала.
Все, что она пережила за этот день, грозило выплеснуться наружу.
– Я очень сожалею.
Он зло прищурился.
– А леди Сара и лорд Блэр? Полагаю, они появились, чтобы стать свидетелями?
Она с изумлением посмотрела на него, когда поняла смысл его вопроса.
– О Господи! Вы думаете, я... что я позвала их... вы считаете, что я подстроила все так, чтобы они нас увидели?
Бесстрастные серые глаза пристально смотрели на нее.
– А разве не так?
Она в ужасе зажала рукой рот. Ей не приходило в голову, что он может так подумать, но едва ли она могла винить его за это.
– Нет, – ответила она, зная, что он все равно не поверит.
И почему он должен верить? Слезы, весь день угрожавшие пролиться, покатились по ее щекам, и она пожалела, что не имеет и капли его самообладания. Его губы были плотно сжаты. Он отвернулся и взял шляпу.
– Мой долг ясен. Вы получаете меня в качестве жениха, как и хотели. – Он хлопнул шляпой по ладони. – Ведь вы всегда в конце концов получаете то, чего хотите, не правда ли?
Он не смог скрыть горечи, повернулся и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. Лючия подбежала к окну и сквозь слезы смотрела, как он садится в карету.
– Прости меня, Йен, – прошептала она, наконец сказав самое главное, когда карета уже скрылась из виду. – Мне так жаль. Но я не могла выбрать никого другого. Мне невыносима мысль, что я дала бы право другому мужчине касаться меня так, как касался ты.
Глава 18
Венчание сэра Йена Мура и мисс Лючией Валенти состоялось в сентябре ранним дождливым утром в домашней церкви герцога в Тремор-Холле. На невесте было шелковое платье нежнейшего оттенка розового цвета, расшитое мелкими розовыми и белыми жемчужинами. Согласно традициям родной страны, ее лицо скрывала вуаль. Жених был в безупречном утреннем темно-синем фраке. Мать невесты не присутствовала, что было вполне уместно. Отсутствовал и ее отец, по вполне понятной причине. К алтарю невесту вел герцог Тремор. Что касалось самой невесты, то она всеми силами боролась с приступами тошноты.
Три недели не принесли перемен. Йен по-прежнему не был склонен к прощению, а если что-то и изменилось, то Лючия не узнала бы об этом, ибо она не имела от него никаких вестей. Грейс получила лишь одно короткое письмо, подтверждавшее, что произошло наихудшее. Хотя у Йена не отобрали рыцарского звания, его лишили ранга посла. Он уехал в Пламфилд, свое имение в Девоншире, чтобы сделать там необходимые приготовления, и вернуться в Тремор поздно ночью накануне свадьбы.
Лючия шла по проходу, опираясь на руку герцога, и впервые за три недели увидела лицо Йена, такое же суровое и безжалостное, каким было, когда он уходил. Приближаясь к нему, Лючия с бунтовавшим от волнения желудком смотрела на него, но его лицо было непроницаемым. Когда они произносили обеты, он оставался мрачным и сдержанным. Затем он поднял ее вуаль, и она улыбнулась ему, но его губы не дрогнули.
Они, как муж и жена, вместе покинули церковь и направились в столовую Тремора, где их ожидал свадебный завтрак. Пока они шли бок о бок, Йен не сказал ни слова, и Лючия пыталась ободрить себя фразами, которые повторяла все предыдущие дни. Все будет хорошо. Он со временем поймет причины, заставившие ее так поступить. Она будет хорошей женой. Он успокоится и не будет сожалеть об утраченной карьере. Он научится любить ее. А она его любит. И это единственное, что она знает точно. Остальное очень походило на воздушные замки.
Поскольку дорога в Пламфилд занимала около десяти часов, а Йен не хотел останавливаться на ночлег по пути, то молодожены выехали сразу же после завтрака. Лючия была этому рада, потому что за столом все чувствовали себя страшно неловко. Положенный тост за здоровье молодых произнес шафер жениха, некий лорд Стэнтон, чей изучающий взгляд, на который она постоянно наталкивалась, беспокоил ее. Гостей набралось не больше дюжины, и хотя Дафни отличалась умением делать приемы, разговор не клеился. Да и о чем было говорить?
Ее муж, казалось, разделял эту точку зрения. Когда они добрались до Девоншира и карета покатилась по сельской дороге, молчание, словно стена, разделяло их. Лючия понимала, что должна найти способ пробить эту стену. Она заговорила первой:
– Так наш дом называется Пламфилд? Значит, мы выращиваем сливы?
– Да. Сливы, груши, яблоки. И еще, конечно, есть фермы арендаторов. – Йен наклонился и выдвинул из-под сиденья дорожный чемоданчик, достал из него газету и задвинул чемоданчик обратно.
Он развернул перед собой газету, воздвигая уже видимую стену.
Лючия предприняла новую попытку.
– Как выглядит Девоншир? – Она взглянула на мокрый от дождя пейзаж. – Вот так же? Все зеленое и красивое?
– Местами да.
– А какой у нас дом?
– Увидишь, когда мы приедем.
Наступило молчание, продолжавшееся уже не секунды, а минуты. Было ясно, что разговор не получается. Oна изменила тактику.
– Йен?
– Да, Лючия?
– Мне очень хочется спать. – Она зевнула.
Он перевернул страницу.
– Так подремли.
– У меня нет подушки.
Из-за «Таймс» донесся тяжелый вздох. Йен опустил газету и взглянул на Лючию. А она смотрела на него с ожиданием и надеждой, что он поймет намек.
Он понял, хотя было видно, что это его совсем не обрадовало. Он пересел на ее сторону и подставил ей плечо.
– Спасибо, – сказала она, обвила рукой его талию и замолчала.
Так они и въехали в Девоншир, он читал газету, а она больше не пыталась завязать разговор. Она только наслаждалась твердыми мускулами его плеча, к которому прижималась ее щека, и убеждала себя, что даже каменные стены можно разрушить, отщипывая от них кусочек за кусочком.
Она любила его. Ей было достаточно этой любви и места, которое можно назвать своим домом, но она знала, что ему этого мало. Она была полна решимости найти пути и изменить это положение.
Упорной назвал ее однажды Йен. Она готова с ним согласиться, потому что будет настойчиво делать все, чтобы возместить ему то, чего лишила его. Очень многое требовало возмещения. Она погубила его карьеру, которая была для него смыслом жизни. Еще хуже, она сделала его, самого благородного и благоразумного из всех мужчин, жертвой публичного позора и унижения. Последнего она не хотела, но это произошло из-за нее.
Она знала, чего ему стоило встретиться с ее отцом, терпеть сплетни, отказаться от работы и жалованья. Может быть, у нее уйдет на это вся оставшаяся жизнь, но Лючия поклялась, что сделает его счастливым. Она добьется, чтобы он был рад, что женился на ней. Сегодня ночью, решила она, засыпая на его плече, самое время начать.
Это невыносимо. Как может человек спокойно читать газету, когда его жена положила голову ему на плечо и обнимает за талию? Это слишком отвлекает. Даже теперь, когда все свершилось, ее прикосновение мгновенно возбуждало его.
Его жена. Жена, напомнил он себе, которая дорого обошлась ему.
Йен закрыл глаза и откинулся на мягкую спинку сиденья. Надо было видеть ярость Чезаре. Если бы, когда принц выслушивал объяснения о создавшейся компрометирующей ситуации, у него под рукой оказался пистолет или нож, Йен знал, что сейчас его не было бы в живых. Принц, который когда-то считал его верным другом, с презрением посмотрел на него и обозвал скотиной. И он заслужил это. Принц потребовал, чтобы британское правительство лишило его ранга посла. И это было сделано.
Теперь Йен был совершенно свободен. Лишенным единственного, в чем видел смысл жизни, он не знал, что ему делать со своим временем. Когда он думал о той жизни, которая ожидала его, на сердце наваливалась свинцовая тяжесть. Прослужив в дипломатическом корпусе более десяти лет, Йен не мог не считать существование сельского помещика пустым и бессмысленным. Бесконечные поездки на скачки, балы по случаю начала охоты, на лондонские сезоны – все это он не мог назвать настоящей жизнью.
Он открыл глаза и расправил загнувшийся край газеты. Где бы он ни находился, он каждый день читал главные английские и европейские газеты. Не делать этого было все равно, что носить мятую рубашку или появляться на званом обеде не побрившись. Даже сейчас, когда его мир сузился до небольшого уголка Девоншира, его все еще интересовали международные дела. Он не знал, как смириться с тем, что он в них больше не участвует.
Лючия пошевелилась во сне, и он взглянул на нее. Oна свернулась на сиденье в неудобной позе, и ее голова прижималась к его плечу. Если она не сменит положения, то растянет мышцы на шее, и они будут болеть, как, вероятно, и голова.
Йен вздохнул и отшвырнул газету в сторону. Осторожно, чтобы не разбудить, он уложил Лючию себе на колени и, поддерживая, обнял за плечи. Она вздохнула, вытянула ноги вдоль сиденья и уткнулась в его плечо. Пока она спала, Йен смотрел на простиравшиеся за окном мокрые английские долины. Он вдыхал аромат цветущей яблони, исходивший от волос его жены, и старался не думать о том что происходит в Константинополе.
Лючия надеялась, что брачная ночь даст ей возможность начать делать Йена счастливым, но очень скоро ее план рухнул. Они приехали в Пламфилд около одиннадцати часов вечера. После короткого знакомства со старшими слугами и позднего ужина Йен проводил жену в ее комнату. Сказав, что она, должно быть, очень устала после поездки, он сообщил, что они увидятся завтра, и, поцеловав на прощание в лоб, а не в губы, отправился спать в свою комнату, расположенную рядом.
Лючия стояла посреди своей спальни. Она была удивлена, растеряна и даже оскорблена. Их брак имел плохое начало, но все эти три недели до сегодняшнего дня она не сомневалась в том, что желанна для него. Она смотрела на дверь, соединяющую их комнаты, и боролась с искушением просто распахнуть ее и войти, броситься на него и целовать, пока он уже не сможет устоять перед ней.
В дверь осторожно постучали, и вошла горничная с котелком горячей воды, свежими полотенцами и мылом.
– Пожалуйста, мэм, – сказала эта женщина (она была примерно одного возраста с Лючией) и присела. – Хозяин прислал меня прислуживать вам. Меня зовут Нэн Джоунс.
Горничная налила воду в белую фарфоровую миску, стоявшую на туалетном столике, положила рядом блюдце с мылом и повернулась к Лючии.
– Надеюсь, вам нравится ваша комната, – застенчиво сказала она. – Миссис Уэллс, экономка, вы ее уже видели, мэм, выбирала все ткани и вещи. Мы с ней обставили эту спальню.
Лючия огляделась. Горевшие лампы бросали мягкий свет на кремово-желтые стены. Над резной дубовой кроватью с простынями и подушками цвета слоновой кости возвышался купол балдахина из золотисто-желтого бархата. По бокам кровати стояли два ночных столика. Перед кроватью – шезлонг в золотую и белую полоску. Комната оказалась обширная, в ней был не только стенной шкаф, но и два гардероба с расписными дверцами в итальянском стиле. Перед камином из сиенского мрамора располагались два удобных кресла, обитых желтой тканью с цветочным узором. На полу лежал ковер мягких коричневых, золотисто-желтых и густых красных тонов.
– Очень мило, – улыбнулась Лючия. – Я ничего не буду здесь менять.
– О, миссис Уэллс будет так рада! Хозяин сказал нам, когда приехал сюда три недели назад, что он женится, и не поверите, как мы были поражены. Наш хозяин так подолгу бывал в отъезде, что мы уж отчаялись увидеть в Пламфилде хозяйку. Хозяин сказал, что, поскольку желтый ваш любимый цвет, он хочет, чтобы такой была ваша комната, когда он вас привезет домой.
– Йен переделал эту комнату для меня? – Радость и надежда затеплились у нее в груди.
– Да, мэм. Раньше она была голубой. – Она подошла к гардеробам и открыла один из них. – Не хотите ли переодеться на ночь?
– Да, спасибо, Нэн.
Горничная помогла ей раздеться, а затем надеть одну из мягких кружевных ночных рубашек из ее приданого. Когда Нэн застегивала пуговки, Лючия спросила:
– А вы будете моей личной горничной?
Вопрос всполошил служанку.
– О, мэм, я всего лишь первая горничная. Я никогда не была личной горничной дамы. У нас в Пламфилде не было личной горничной с той поры, как умерла мать хозяина, меня тогда еще здесь не было. Хозяин прислал меня прислуживать вам, но он думал, что вы потом выберете себе горничную.
Лючия некоторое время смотрела на нее.
– А ты бы не хотела постоянно прислуживать мне, Нэн?
– О да! Спасибо, мэм. Я бы очень этого хотела. – Ее лицо светилось такой радостью, что Лючия рассмеялась.
Пока Нэн собирала ее дорожные вещи, чтобы отдать их в стирку, Лючия подошла к туалетному столику. Она смочила лицо, затем начала взбивать мыло и почувствовала аромат цветов яблони. Ее любимый.
– Мой муж дал вам указания и насчет мыла? – спросила она.
– Да, мэм, – засмеялась Нэн. – Мы сами делаем мыло с запахом яблоневого цвета, у нас его очень много. Еще мы изготовляем грушевое масляное мыло, но он сказал: никакой груши, только яблоко. Очень строго сказал.
При этих словах настроение Лючии еще немного улучшилось. Она взглянула в зеркало, в котором отражалась закрытая дверь в комнату Йена, и отказалась от прежних намерений. Несмотря на то, что в ее планы не входило провести брачную ночь в одиночестве, сложившаяся ситуация могла в конечном счете оказаться для нее очень благоприятной.
Ничто не возбуждает аппетит лучше, чем предвкушение и воображение. Лючия решила, что она займется аппетитом мужа завтра с самого утра.
Йен всегда вставал рано и, когда находился у себя дома в Пламфилде, установил определенный распорядок дня для себя и всех обитателей дома. Он вставал в семь утра, ездил на верховую прогулку, затем в девять часов завтракал и читал утреннюю почту.
Когда он в это утро вернулся с прогулки, Лючия уже встала и вышла из своей комнаты. Он нашел ее в маленьком кабинете рядом с гостиной, где по утрам хозяйки Пламфилда всегда писали письма. Вместе с Лючией там находились Этертон, дворецкий, миссис Ричардс, кухарка, и миссис Уэллс, экономка. Лючия, когда он вошел, подняла взгляд от письменного стола и с ослепительной улыбкой посмотрела на него.
– Йен! Доброе утро.
Слуги повернулись к нему, кланяясь и приседая.
– Доброе утро, сэр, – дружно приветствовали его они.
Он кивнул им и посмотрел на Лючию.
– Занимаетесь хозяйственными делами?
– Да. Надеюсь, ты не возражаешь?
– Нисколько. Я ожидал, что ты займешься этим. Ты здесь хозяйка, и этот дом – твое владение, – добавил он, многозначительно взглянув на старших слуг, на тот случай если они еще не полностью осознали этот факт. – Ты можешь изменить все, что захочешь.
– Я как раз говорила миссис Уэллс, что не собираюсь ничего менять в своей комнате, – сказала она. – Там все доведено до совершенства и есть даже мое любимое мыло. Благодарю тебя, Йен.
От удовольствия у него потеплело на сердце, и он не сразу нашелся, что ей сказать. Он поднес руку к губам, прокашлялся и самым обыденным тоном, на какой только был способен, ответил:
– Рад, что комната тебе понравилась, моя дорогая. А теперь, извини, мне надо поговорить с моим управляющим. Оставляю тебя поразмышлять над ведением хозяйства. – Он поклонился и хотел уйти, но она задержала его.
– Йен, что ты собираешься делать сегодня? Я надеялась, что ты мог бы показать мне имение.
– Конечно. В час дня?
– О, замечательно! – воскликнула она. – Мы можем устроить пикник.
Идея с пикником никогда бы не пришла ему в голову. Сидеть на земле и есть – это никогда не казалось ему привлекательным. Он не помнил, когда в последний раз был на пикнике. Но он видел, как оживилось от удовольствия лицо Лючии, и неожиданно для себя сказал:
– Пусть это будет пикник. Вы что-нибудь приготовите, миссис Ричардс?
– Да, сэр, – ответила Ричардс, в голосе которой проскользнуло удивление.
– Очень хорошо. – Йен поклонился и направился в кабинет, чтобы поговорить с Каверли.
Ему предстояло заняться множеством дел по имению, и если он собирался потратить день на такое несерьезное занятие, как пикник, то пора приступить к обязанностям.
– Он больше, чем я представляла. – Лючия стояла на краю южных садов и, обернувшись, смотрела на четырехэтажный дом.
Йен остановился рядом с ней и поставил на землю тяжелую корзину с провизией для пикника.
– Пламфилд был построен в 1690 году. Два крыла пристроил мой дед. Что было очень кстати, потому что он также добавил несколько ватерклозетов. И еще есть глубокая ванна в хозяйских апартаментах. Это напротив наших комнат, надо только спуститься по отдельной лестнице.