- -
- 100%
- +
Светлана
— Светлана Николаевна, выносить ребёнка у вас не получится. С учётом всех предыдущих попыток ЭКО, тонкого эндометрия и гормональных скачков, я бы рекомендовала вам рассмотреть другие способы.
— Какие? — догадываюсь, что она скажет, но цепляюсь за каждое слово: надежду иметь ребёнка так просто не убьёшь. Особенно, когда тебе уже сорок семь.
— У нас есть прекрасные суррогатные матери, проверенные, с отличным здоровьем, подберём вам лучшую и...
— Нет, — перебиваю, глядя в стол. — Я хочу сама, как и полагается женщине.
Марина Борисовна снимает очки, трёт переносицу — жест, который я уже выучила наизусть — так она делает, когда подбирает слова помягче.
— Сами вы уже не сможете, Светлана Николаевна… — и хоть голос её звучит мягко, профессионально, всё же разрывает мне сердце в клочья.
«Как ни подбирай слова, правда ранит», — задерживаю дыхание, чтобы не разрыдаться на выдохе.
— Вы же взрослая женщина, с медицинским образованием, сами всё прекрасно понимаете. Овариальный резерв истощён, гормональная стимуляция не даёт результата, а в вашем возрасте каждая последующая попытка несёт колоссальные риски для здоровья. Я не имею права молчать: ещё одно ЭКО может серьёзно...
— Спасибо, — говорю ровно, будто услышала прогноз погоды. — Я поняла.
Встаю, пожимаю ей руку, сухо, по-деловому, как на переговорах с поставщиками. Не дай бог кто-то увидит мою слабость, как несгибаемая и жёсткая хозяйка сети аптек плачет от ощущения безысходности в кабинете своего гинеколога.
Марина Борисовна смотрит с профессиональным сочувствием, кажется, даже хочет сказать что-то утешительное, но я уже разворачиваюсь к двери. Спина прямая, каблуки стучат уверенно, лицо холодное, ни дать ни взять расчётливая бизнес-леди, какой меня все и считают. Идеальная и бессердечная стерва, провинциальная выскочка, покорившая Москву, идёт к своей дорогой машине так, словно ничего не случилось, словно не было четырёх неудачных попыток и слёз в подушку.
Но я держусь, и выдержки хватает ровно до тех пор, пока за мной не закрывается дверь внедорожника.
«А вот в машине можно…» — сажусь в кресло и, наконец, выдыхаю, руки начинают трястись мелкой дрожью. Впиваюсь ногтями со свежим ярко-красным маникюром в ладони, упираюсь лбом в холодную кожу сиденья и... плачу. Нет, рыдаю, тихо, жалобно, сквозь стиснутые зубы.
«Ну вот, Света, тебе снова говорят, что у тебя не получится».
Так говорили, когда я в семнадцать лет поступала в медицинский. Мать-алкоголичка тогда лишь усмехнулась: «Куда тебе, Светка, ты ж из Бобровки, кто тебя в городе ждёт, бабью там она дорога — на панель». А я взяла и поступила с первого раза на бюджет.
«Не получится», говорили, когда после фармфака Воронежского государственного я переезжала в Москву с одним чемоданом и тремя тысячами рублей, накопленных ночными сменами в круглосуточной аптеке, где подрабатывала после пар. Бывший однокурсник-мажор хмыкнул тогда: «Хромова, куда тебе в Москву, сожрёт она тебя».
Столица не сожрала, напротив, дала взлететь. Я быстро устроилась в аптеку, потом в другую, потом повышение получила, потом ещё, а потом… открыла своё дело. Ирония, но когда начинала мне тоже говорили, что не получится: «Женщина в фармбизнесе?», «Без связей и без мужика?», «Без помощи родителей?» — и крутили пальцем у виска.
А вот когда я открыла вторую, пятую, десятую точку тех, кто говорил «не получится», рядом не осталось. Мать спилась окончательно и угорела в пожаре от непотушенной сигареты, отца я не знала, подруги все остались в Воронеже, где прошло студенчество.
Шли годы, и я открыла двенадцать аптек, создала сеть с именем и репутацией, в нелёгкие санкционные времена организовала поставки редких препаратов, спонсирую благотворительные программы, помогаю детским домам...
«Всё, за что бралась, — получилось, а ребёнка, такого желанного ребёнка родить не могу…» — вытираю слёзы тыльной стороной ладони, размазывая тушь, и смотрю на себя в зеркало.
Сорок семь лет, ухоженная, подтянутая, выгляжу на тридцать пять, не больше. Глаза красные, нос распух, но через полчаса это пройдёт, всё всегда проходит, а потом я выдыхаю и нахожу варианты. Я же сильная Света из Бобровки, которая всего добилась сама.
«Уже ведь смирилась, что рожу без мужика, — думаю, включая зажигание. — Приняла, что буду соло-мамой, всё прикинула, просчитала, что потяну. Да и морально… знаю, что ребёнка вырастить смогу, давно готова...»
Машина мягко гудит, я включаю любимую радиостанцию с классической музыкой и выезжаю с парковки частной клиники, в которой, несмотря на все мои деньги, не получила то, чего хотела, и думаю: «А что было бы в тридцать, если бы мне попался нормальный мужик?»
В тридцать я верила, что встречу того, с кем создам крепкую семью, но с личной жизнью не складывалось, я даже украдкой к бабке ходила, венец безбрачия снимала.
Видно, не вышло…
Были, конечно, попытки устроить личную жизнь, чтобы родить в полной семье, но в сорок пять решила: не буду ждать подходящего мужика, время идёт, рожу для себя.
Поворачиваю, выезжаю на проспект, вливаюсь в шумный поток машин. Мартовское солнце бьёт в лобовое стекло, опускаю козырёк, приятный мужской голос по радио говорит о магнитных бурях и бедных москвичах, а у меня в голове всё ещё звучит голос Марины Борисовны: «Сами вы уже не сможете...»
«Сеть аптек открыть смогла, — думаю я, делая радио потише. — Работаю похлеще любого мужика, с нуля всё построила, а вот ребёнка… ребёнка родить не могу. Единственное, чего хотела по-настоящему, — и не вышло. Боже, какая ирония...»
Светофор загорается зелёным, поворачиваю направо, слегка расслабляюсь на тихой знакомой дороге, до дома ехать ещё минут двадцать.
«Может, всё-таки, суррогатная мать? — задумываюсь я. — Если по-другому никак…»
И тут на дорогу выбегает девочка лет пяти, в розовой курточке, со светлыми хвостиками. Она несётся за мячом, не глядя по сторонам, прямо под колёса, и её мать где-то позади кричит тонким, срывающимся голосом:
— Варя! Сто-о-ой!
Реагирую мгновенно, с силой бью по тормозам. Руль уходит вправо, шины визжат, и последнее, что я вижу, — бетонный столб, который летит мне навстречу с нечеловеческой скоростью.
Удар… Хруст… Дикая боль… Что-то тёплое бежит по лицу. Воздух уходит. «Девочка... я же тебя не задела?..» — и меня накрывают темнота и тишина.
И вдруг в ноздри бьёт какой-то горький травяной запах, похожий на полынь, эвкалипт и дым вместе взятые. А ещё мне больно, но не в голове, которой я очевидно ударилась, не в груди, в которой разлилась свинцовая тяжесть после разговора с врачом, а ниже, гораздо ниже, между ног.
«Странно», — открываю глаза и сквозь мутную пелену вижу не белый потолок с больничными лампами, как это должно бы быть, а бревенчатый неровный скат.
Морщусь от боли и пытаюсь пошевелиться.
— Милая, слава Пресветлой, ты выкарабкалась! А то я уж не знала, что с твоим ребёночком делать… — раздаётся хриплый старушечий голос.
«С моим ребёнком?!» — сердце подпрыгивает, больно ударяется о рёбра.
Моргаю быстро-быстро, в глаза словно песка насыпали, веки неподъёмные, свинцовые. Пытаюсь пошевелиться и кажется, что тело чужое, слишком слабое и измученное. Всё болит, но болит как-то иначе: не как у женщины в сорок семь после удара об столб, а как у молодого тела, которое прошло через что-то первобытное и страшное.
— С моим ребёнком?.. — едва ворочаю языком, но слышу, что этот тихий слабый голос не мой.
— Ой, совсем ты плоха была, девонька! — надо мной склоняется морщинистая старуха с добрым тёмным от загара лицом, на голове у неё платок, повязанный по-старинному.
Живые цепкие глаза смотрят на меня с тёплым сочувствием:
— Мальчик у тебя, милая! Крепкий, здоровый мальчик. Я его уж козьим молоком отпаивала, ты как родила, два дня в горячке пролежала. Ей-ей, еле выходила тебя. Думала уж всё, вслед за матушкой отправишься к Пресветлой...
«Два дня. Роды. Мальчик. Козье молоко...» — слова доходят с задержкой, соображаю туго, в голове никак не укладываются ни это место, ни старуха, всё кажется инородным, чужим.
«Господи, да что вообще происходит?»
— Лежи-лежи, не вставай! — старуха мягко, но крепко прижимает меня к подушке. — Кровь-то только к утру останавливаться начала, я тебе и пастушью сумку заваривала, и кровохлёбку, и молитву читала... Сильная ты, Лея, ох и сильная. Я у матери твоей тебя принимала, а теперь вона, и у тебя дитя… Мать твоя, покойница, такая же была, крепкая да упрямая, как горная козочка.
«Лея? Это что, меня так зовут?..»
Холодеющими пальцами нащупываю край одеяла, грубого, толстого осторожно опускаю взгляд и смотрю на руки: тонкие, молодые, с длинными пальцами и коротко обрезанными ногтями, под которыми зелёные пятна, похожие на травяные. Ни маникюра, ни красного гель-лака, ни родинки на запястье нет.
Обвожу взглядом комнату, чувствуя липкий холодный страх неизвестности и понимаю, что я в избе. Другого слова для этого помещения не подберёшь: низкий потолок с потемневшими от копоти балками, бревенчатые стены, увешанные пучками сухих трав, по виду похожих на полынь, ромашку. А вон те, тёмно-фиолетовые, я не знаю, таких в жизни не видела, уж я в фармакологии и гомеопатии разбираюсь. В печи горит самый настоящий огонь — вот откуда запах дыма, а на грубом столе нагромождены глиняные горшочки, ступка с пестиком, какие-то склянки с мутными жидкостями.
«Не реанимация, не больница и не похищение, тогда был бы какой-нибудь затхлый подвал», — пытаюсь собрать картину воедино и понять, что же со мной произошло.
— Ну что, готова с сынком познакомиться? — старуха кряхтя поднимается и скрывается за перегородкой.
Прислушиваюсь к шороху ткани, тихому «идём, малютка», причмокиванию и... тоненькому сердитому писку.
«Ребёнок. Живой, настоящий ребёнок…» — сердце, только что колотившееся от страха, вдруг замирает. И начинает биться совсем по-другому — больно, горячо, жадно. Чувствую, как внутри оживает что-то, что я едва не похоронила в кабинете Марины Борисовны, что-то, что рассыпалось на атомы после четвёртого неудачного ЭКО, когда я в последний раз позволила себе надеяться.
Старуха выходит из-за перегородки, держит в руках маленький свёрток, младенца, завёрнутого в выцветшую льняную ткань. Из свёртка доносится плач ребёнка, и мне отчаянно хочется прижать его к себе и успокоить.
— На, погляди, какого красавца народила, — она осторожно передаёт мне дитя.
«Самый настоящий младенец», — на меня обрушивается лавина щемящей нежности, едва взглядываю на сморщенное личико, на тёмные, почти чёрные волосёнки, влажные и прилипшие ко лбу. Глаза мутные, как у всех новорождённых, открыты, и, кажется, смотрят прямо на меня, пока он хнычет. Малыш такой прекрасный, что у меня перехватывает горло. Переполненная нежностью, подношу дрожащую чужую молодую руку к его щеке, нежно касаюсь, и младенец затихает.
— Покорми его, Лея, груди-то у тебя полные, — тихо говорит старуха.
Осторожно, повинуясь первобытному инстинкту матери, которым полнится моё новое тело, прикладываю младенца к груди. Он ищет, тычется горячим ротиком, находит и начинает сосать, жадно, деловито, по-хозяйски.
И боль в теле сменяется таким счастьем, огромным и невозможным, что я закрываю глаза и позволяю себе заплакать. Впервые за много лет — не от боли, не от одиночества, не от «сами вы уже не сможете», а от чего-то, что не помещается ни в какие слова.
«Тёплый, живой, настоящий. Мой!» — поёт счастливой птицей душа.
— Настоящий драконёнок, — говорит старуха, присаживаясь рядом.
«Какой драконёнок?! Может, ещё тут Леголас есть и злобные орки бегают?» — едва удерживаюсь от саркастического вопроса и поднимаю глаза на старуху.
«Фарина, — откуда-то знаю я, — её зовут Фарина».
Голос женщины теплеет, но в нём проскальзывает горечь:
— Уж я-то вижу, силён будет твой сынок и сложно тебе без отца-дракона придётся… Ещё из наших был бы, так нет, чужеземец, враг…
«Драконёнок?! У него что, отец-дракон?! Вот же меня занесло… А я-то в этом мире кто? Тоже дракон?» — смотрю на тёплый комочек на руках.
— Не надо было тебе чёрному дракону-то верить, вона оно как вышло, одной в позоре рожать пришлось, — она сплёвывает. — Хлыщ иноземный! Ни монетки на повитуху, ни живой души рядом, повезло тебе, что меня в лесу встретила, я же тоже изгнанная, навроде тебя, знаю, каково это, когда деревенские дураки с вилами за тобой бегут. Ничего, помогу тебе, девонька, выкарабкаешься, горячка твоя, главное, прошла.
«Так, ещё ко всему опозоренная и изгнанная...» — воспоминания Леи шевелятся где-то на дне сознания, глухо, неразборчиво, как соседи за тонкой стеной. Я чувствую их, но пока не могу разобрать, поэтому лишь киваю и молчу, сейчас главное — мой ребёнок.
«Мой, — и мне плевать, что это не мой мир и не моя жизнь. Тело-то теперь моё, стало быть и ребёнок мой. Сын, у меня теперь есть сын, и я чувствую это всем своим существом».
Надо же, как вышло: хотела родить для себя и получила, пусть и не совсем так, как загадывала.
«Пускай, — думаю я, и слёзы радости текут по чужим молодым щекам, когда смотрю на крошечный комочек, который уже наелся и тихо сопит на руках. — Пускай всё так неприглядно в жизни Леи, пускай позор, пускай нет мужа, денег и семьи. Я, Светлана Николаевна Хромова, которая приехала в Москву из Бобровки с одним чемоданом, со всем справлюсь».
Смотрю на сына и впервые за последние лет десять чувствую, что живу по-настоящему.
«Потому что теперь, сыночек, мне есть ради кого», — я целую спящего младенца в тёплый, пахнущий любовью и нежностью лоб.
— На-ка отвар, — протягивает старуха глиняную кружку, — попей да поспи, слаба ты ещё, да и молока тебе побольше надо.
Я кладу ребёнка рядышком с собой и благодарно выпиваю горьковатый травяной напиток. Глаза слипаются, и я ложусь на бок напротив сына.
«У нас с тобой всё получится в этом мире, мой мальчик. Мы справимся», — последнее, что успеваю подумать, прежде чем провалиться в сон.
*
Роман написан для литмоба "Чудотворная любовь" .
Все истории здесь: https://litnet.com/shrt/f8Jb
Глава 2. Аукцион
Семь лет спустя
Лея
— Эй, девка, проснись! Товар в порядок приводим, тебя хорошенько отмыть велели.
Грубый голос надсмотрщика выдёргивает меня из тревожного сна. Открываю глаза и вижу всё тот же низкий потолок барака над головой, чувствую уже ставший привычным за пять дней спёртый запах пота, немытого тела и страха. Пятая ночь, как в плену, а я всё ещё не могу поверить, что это происходит со мной.
Надсмотрщик — плечистый арраносец с рваным шрамом через всю щёку — скалится, похотливо разглядывая меня в полумраке.
— Вставай-вставай, красотка, нечего дрыхнуть, сегодня торги. Отоспишься в постели нового хозяина.
Поднимаюсь, чувствуя, как болит всё тело после ночи на голых досках. Вокруг шевелятся и просыпаются другие женщины — такие же безутешные пленницы, взятые во время набега. Кто-то всхлипывает сквозь сон.
Надсмотрщик грубо хватает меня за плечо, тащит к выходу и по дороге продолжает болтать то ли со мной, то ли сам с собой:
— Ты вон какая красивая, светловолосая, таких любят брать наложницами. Если управляющий какого лорда или графа зайдёт, точно тебя купит, такую, как ты, самому императору подарить не стыдно… Продадим тебя подороже, — он ухмыляется, обнажая гнилые зубы.
— Я лекарка, — дрожь в голосе унять не удаётся. — Травница с редким даром, я же говорила.
— Да мало ли что ты говорила, — фыркает он. — Все вы болтать горазды.
— Я не лгала, я… людей травами лечу, дар у меня целительский, да и учёная…
— Хорош брехать! Учёная! — усмехается надсмотрщик. — Дитя у тебя, говорят было нагулянное. Значит, не невинная розочка, знаешь, как мужика ублажить. К тому же красива и зубы все на месте, — он цокает языком.
— Но… — отчаянно пытаюсь спастись от позорной участи постельной игрушки.
— А ты что думаешь, почему тебя никто не тронул, хоть вся охрана засматривается уже три дня? Не велено, вдруг дракон какой купит, а они чувствуют, если девку кто сношал недавно.
Передёргивает от отвращения, но я молчу, понимаю, что так просто не спастись.
— А будешь артачиться, — он наклоняется ближе, обдавая запахом лука и перегара, — отдадим в бордель. Всех, кого аристократы не возьмут наложницами, в дома удовольствий отправляют, они ой как хорошо за такой товар платят. Там уж не спрашивают, лекарка ты, блудница или принцесса, всех одинаково пользуют...
Стискиваю зубы так, что челюсть сводит, понимаю, что ублюдка не переубедить, да и не он решает. Судя по масляным взглядам, мужлан и сам бы с удовольствием воспользовался моим нынешним положением бесправной рабыни-чужеземки.
«Спокойно, Света, не паникуй, ты справишься. После прошлой жизни, когда попала в этот мир, выкарабкалась из болота нищеты, преодолела всё и тут встала на ноги. За семь лет здесь с малым ребёнком на руках открыла лекарскую лавку, переехала в хороший дом из убогой лачуги, и тут тоже справишься».
Да и как иначе? Других вариантов нет: в Аутене сын, который даже не знает о том, что случилось, и которому нужно оплачивать пансион для драконов. Ему ведь скоро предстоит первый оборот, а отца-дракона, который всему научит, у моего мальчика нет.
Тюремщик ведёт меня через двор, мимо загонов с остальными пленниками, которым не повезло спать как мне в крытом бараке. Грязные сонные люди лениво перебраниваются в утреннем холоде, где-то кричит ребёнок.
«Как хорошо, что успела отправить Райана в Аутен», — думаю я, а взгляд невольно падает на молодую измождённую женщину с маленькой девочкой на руках.
Вот и небольшая каменная купальня, на удивление благоухающая ароматом дорогого страстоцвета.
«Хотя… чему удивляюсь: страстоцвет заставляет тела женщин пахнуть для драконов по-особенному, желанно, а если меня хотят продать наложницей какому богатею, то всё понятно. Кто всегда богаче и сильнее всех? Чёртовы ящеры!» — едва сдерживаю горькую ироничную усмешку.
Нас встречают две худощавые женщины в годах с холодными улыбками и пустыми глазами, такие явно повидали многое на здешней работе.
— Отмойте её! — командует надсмотрщик. — И оденьте как положено, она пойдёт в наложницы и должна выглядеть хорошо. Пусть покажет свои прелести.
— Говорят, сегодня будет управляющий лорда Баррейна, — многозначительно сообщает одна из мойщиц.
— Очень хорошо, — склабится мужчина, — он не скупится на золото, может, и наша шлюха ему приглянётся, — и усмехается: — Попользует её, а потом подарит кому, как обычно, на что эти дуранские бабы ещё годны...
— Ваша правда, — раболепно бормочет женщина.
— Эта вон рассказывала мне, что лекарка, а у самой дитя незаконнорождённое… — ублюдок осуждающе качает головой.
— Знаем мы этих дуранских, — поддакивает вторая мойщица, — не умеют себя блюсти, все как одна потаскухи.
— Работайте! — бросает надсмотрщик. — Товар должен выглядеть так, чтобы продать подороже.
Меня раздевают, моют грубо, деловито, как скотину перед ярмаркой. Из приятного только то, что вода тёплая и больше не чувствую барачные смрад и грязь на коже. После мытья меня не оставляют в покое, тщательно расчёсывают, умащивают тело благовонными маслами, от которых улавливаю всё тот же слегка приторный аромат страстоцвета.
А потом наступает черёд платья, если это можно так назвать. Моё одеяние больше похоже на шикарную обёртку для игрушки: струящийся шёлк вызывающе красного цвета, слишком тонкий, обрисовывающий все изгибы фигуры, глубокое декольте, едва прикрывающее грудь, разрезы по бокам до самых бёдер. На ногах — сандалии с ремешками, обвивающими щиколотки.
— Красавица, — одобрительно кивает одна из женщин. — Такую быстро заберут, сладко жить будет. Иди-ка, полюбуйся на себя!
Меня подводят к мутному бронзовому зеркалу, и я замираю, хочу кричать от бессилия. Они и вправду постарались на славу: длинные светлые волосы, вымытые и расчёсанные, шёлковой волной спускаются до поясницы, голубые глаза кажутся огромными на осунувшемся лице, скулы слегка заострились за дни плена, но это только подчёркивает красоту.
«Надо же, — думаю горько. — Красота — проклятие».
Мне двадцать пять лет, по местным меркам я взрослая женщина. Но на свой возраст я не выгляжу, привыкла ухаживать за собой ещё в прежней жизни, и здесь продолжаю. К тому же природа щедро одарила мою предшественницу и тело Леи привыкшее к труду, молодое, гибкое, с длинными ногами и высокой грудью — выглядит так, словно создано для греха. В этом непристойном платье, которое скорее обнажает, чем скрывает, я действительно похожа на шлюху, а не на честную лекарку с редким даром.
«Все семь лет в этом мире я провела в труде и заботах, — чувствую горечь в горле. — Ещё недавно у меня была лавка, свой дом, уважение соседей, любимый сын, которого скрепя сердце решилась отправить в далёкий Аутен на целый год. А теперь… я стала рабыней, которую вот-вот продадут, словно вещь».
— Идём, — надсмотрщик появляется в дверях, окидывает меня жадным взглядом. — Торги начинаются.
С каждым шагом сердце стучит всё громче, я чувствую липкие взгляды, кто-то присвистывает нам вслед, и мой сопровождающий довольно улыбается, должно быть, подсчитывает свои барыши.
И вот мы идём к рынку по узкой мощённой улочке шумного арраноского города, который, кажется, называется Барлис. Стоит солнечный погожий день, пахнет кофе и цветущим жасмином, где-то мяукает кошка, а меня ведут на помост, чтобы продать подороже.
Входим в ворота рынка, проклятое платье сидит так, что чувствую себя голой, как ни стараюсь отстраниться и не обращать внимания, замечаю, как мужчины смотрят на грудь, на ноги в разрезах, на изгибы бёдер под тонким шёлком. Женщины же смотрят украдкой, но с презрением или жалостью, в зависимости от того, по какую сторону прилавка они стоят.
Мы минуем ряды, где торгуют скотом, потом ряды с овощами, палатки с тканями, прилавки с глиняной посудой… и оказываемся в самом центре с помостом из тёмного камня. Вдоль стены уже стоят две девушки в таких же откровенных платьях, как и я. Остальные женщины одеты проще: в домотканую серую одежду, наверняка, их будут продавать как прислугу. Ясно одно: все мы живой товар, почти как козы или овцы в скотном ряду. Меня ставят в самом конце, велят стоять тихо и не раскрывать рта. Я повинуюсь и невольно разглядываю толпу: всё купцы, военные, богачи, несколько женщин в бархате и парче, наверное, выбирают служанок.
Все лица чужие, с жёсткими чертами, волосы чёрные или тёмно-каштановые, такие непохожие на светловолосых жителей моего городка в Дуране.
«Враги, — думая я, слыша, как пара мужчин обмениваются приветствиями, называя друг друга с упоминанием военных чинов. — А ведь от одного из них Лея семь лет назад родила сына. Какая жестокая шутка судьбы».
Мысли о Райане усиливают тревогу: «Как он там, в пансионе в далёком Аутене? Получил ли уже моё последнее письмо? Смогу ли я написать ему ещё? А как оплачивать его пребывание там и куда вернётся мой мальчик, если я теперь невольница?»
«Успокойся, Света, соберись, сейчас главное выжить. И лучше бы попасть к кому в качестве лекарки, а не постельной грелки. А если удастся — и вовсе сбежать…»
Взгляд скользит по рядам и цепляется за прилавок в дальнем углу площади, где стоит торговец редкими травами. Я заметила его, когда шла сюда, нечасто встретишь такой качественный товар, если речь идёт о магических растениях. У этого продавца всё отменное, у меня даже на расстоянии покалывает кожу. Серебристые листья горицвета, синие цветы луносветца, ростки сон-травы, светящиеся изнутри тусклым светом.
«Интересно, — думаю с профессиональным интересом, — откуда такой ассортимент? Кажется, даже огнецвет вижу, у нас в Дуране на него нужно особое разрешение, а здесь как?»
Семь лет работы с травами не прошли даром, я узнаю растения, как старых знакомых, и по привычке прикидываю, какое снадобье могла бы составить из такой роскошной коллекции.
«Бам-м-м!» — бьют в набат.
Начинаются торги.
Сердце замирает, а потом начинает биться быстро-быстро, тревога переполняет меня. Стою как вкопанная опустив глаза и молюсь всем богам, каких знаю, о том, чтобы послали мне шанс выбраться из этого дерьма.
Женщин в домотканых платьях продают быстро, по три-четыре серебряных за голову. Потом наступает черёд светловолосой товарки по несчастью в открытом платье, она опускает глаза и дрожит. Цена за неё растёт как на дрожжах, и в конце концов она достаётся жирному борову с перстнями на толстых пальцах. Вторая девица, русоволосая, статная, напротив, оглаживает себя по бёдрам, выставляет вперёд ногу, и её продают ещё дороже какому-то коротышке со сладострастной масляной улыбкой.