- -
- 100%
- +
Наташа
Февральский ветер бьёт в лицо, но я улыбаюсь. Впервые за двадцать восемь лет брака иду домой и никто меня не ждёт с извечным вопросом: «Что на ужин?» Никто не спросит, почему я так поздно и купила ли пива.
В сорок девять лет в мою жизнь пришла свобода. Она с привкусом каберне и Маринкиных сигарет и отдаёт горечью, но…
— Ты справишься, как всегда. Ты сильная, Наташ, просто связалась с мудаком, — сказала подруга на прощание, после того как я то плакала, то злилась на её маленькой кухне, рассказывая вещи, о которых было стыдно говорить раньше. Но сегодня, за две недели до развода плотину прорвало.
И это правда, по-другому то, что случилось с моим терпением, не назовёшь. Двадцать восемь лет я тащила на себе всё: дом, детей и работу в больнице. Вторая смена начиналась после: щи-борщи, дача, засолка, уроки, больничные, уход за больной свекровью. В ковид — дежурства по две смены подряд, засыпала на ходу, пока Слава лежал на диване в своём «неоплачиваемом отпуске» и листал сайты знакомств. Я, значит, в красной зоне людей с того света вытаскиваю, после рабочей смены несусь домой, чтобы котлет пожарить, а он…
А он нашёл свою Катеньку.
Уж пять лет как, оказывается. Целых пять лет он мне изменял, пока я исправно готовила первое-второе и гладила рубашки.
Могла бы защитить диссертацию, пройти те курсы повышения квалификации, на которые и деньги уже отложила, могла бы перейти в другую больницу в облцентре, и ездила бы туда с удовольствием, если бы муж согласился взять на себя часть домашних дел и не требовал разносолов каждый день.
«Хватит, — обрываю себя. — Всё, не кори себя, это в прошлом».
Мне сорок девять, скоро юбилей, круглая дата. До пенсии тринадцать лет. Дети выросли, воспитала их достойными людьми. Артём живёт в Москве, в банке работает, айтишник, сам устроился. Маша за границу учиться уехала, с первого раза поступила, даже стипендию платят, ухажёр у неё иностранный, серьёзный. А я... я наконец-то поживу для себя. Курсы повышения квалификации пройду, на Камчатку съезжу, с парашютом прыгну, как всегда мечтала. Может, собаку заведу, теперь никто не скажет: «Фу, зачем нам дома грязь и запах псины».
«Есть жизнь после пятидесяти, и после развода тоже», — поднимаюсь на третий этаж, проворачиваю ключ в замке и замираю: свет в прихожей горит.
«Я же выключала», — сердце нехорошо ёкает, но я вытаскиваю ключ и вхожу.
Мой бывший муж, хотя официально ещё не бывший: суд через две недели, роется в комоде и швыряет мои вещи на пол. Документы, фотографии, какие-то квитки, бумаги...
— Что ты тут делаешь? — внутри вскипают ярость и чувство несправедливости.
Он оборачивается. «Выглядит хуже», — с каким-то удовольствием отмечаю я. Обрюзгший, неухоженный, в растянутом свитере. Двадцать восемь лет я просыпалась рядом с этим человеком, улыбалась, готовила завтраки, провожала на работу, заботилась и верила, что мы семья, думала, вместе встретим старость.
Теперь не думаю, как бабка отшептала.
— Наташ, надо поговорить, — Слава неприятно шмыгает носом.
— Иди к своей Кате, — прохожу мимо него на кухню, стараясь не смотреть на разбросанные вещи. — Поговоришь с ней. А в моих вещах рыться не надо, что ты тут забыл?
— Всё изменилось, Катя беременна.
Останавливаюсь, в сердце бухает горечь разочарования и погибает последняя затаённая надежда, что «может быть всё наладится».
Медленно поворачиваюсь:
— Поздравляю. И что?
— И меня не устраивает, что ты заберёшь полквартиры! — почему-то командирским тоном говорит со мной изменник.
Несколько секунд я просто смотрю на него, на это лицо, которое когда-то любила, на глаза, в которых сейчас только жадность и злость.
— Тебя не устраивает? — во мне бушует торнадо, но говорю я пока что спокойно, профессионально, я всё же врач, взрослая образованная женщина.
— Давай договоримся без судов, по-хорошему… — Слава снова мерзко шмыгает носом.
— Во-первых, тебе надо высморкаться, — всё же делаю замечание. — А во-вторых, я ни о чём договариваться не буду и заберу не полквартиры, а больше, у нас двое детей, если ты ещё помнишь об их существовании, да и купили мы её на деньги от продажи дома моей бабушки.
— Наташ… — Слава повышает голос.
— А насчёт не устраивает… — не даю ему договорить, — Это меня двадцать восемь лет не устраивало! — голос срывается, но мне плевать. — Что я стираю, готовлю, воспитываю детей одна! Что я пашу в две смены, пока ты лежишь на диване! Что я могла бы стать кем-то бо́льшим, вырасти как специалист, если бы ты хоть раз мне помог, поддержал! Хоть раз, Слава!
— Не кипятись… — его глаза начинают бегать по сторонам, словно избегая меня.
— Не смей говорить мне, что делать! — я уже кричу, и мне всё равно, что уже поздно и слышат соседи. — Много лет ты мне говорил, что делать! Хватит! Мы поговорим в суде, решим вопросы там! А сейчас пошёл вон, к своей шаболде!
Его лицо перекашивается:
— Ты мне про Катю так не говори!
Он делает шаг вперёд — и толкает меня, сильно, зло, в грудь.
Я отлетаю к стене, ударяюсь спиной — и вдруг понимаю, что не могу вдохнуть.
Боль, страшная, разрывающая, давит изнутри, будто кто-то сжал сердце в кулаке и выкручивает. Ноги подкашиваются, я сползаю по стене на ламинат с лужицами от подтаявшего снега, хватаю ртом воздух, чувствую, как потеют ладони, волна острой боли прокатывается влево до запястья.
«Инфаркт, — понимаю отстранённо. — Острый. Нужна скорая, и срочно».
— Слава... — язык не слушается, едва ворочается. — Скорую вызови... Пожалуйста… у меня… инфаркт.
Он стоит надо мной, смотрит сверху вниз.
Сердце бьётся неправильно — слишком быстро, боль будто проходит, но лишь на секунды, а потом снова начинается.
— Помоги... — я тяну к нему руку, но он не двигается, не достаёт телефон, не звонит в скорую.
— И квартиру делить не придётся, — говорит он безжалостно, чуть склонив голову и наблюдая, как я ловлю губами воздух, которого так мало, всё меньше и меньше...
Потолок плывёт. Лампа в коридоре — та самая, где один плафон перегорел ещё на прошлой неделе, я всё собиралась заменить — качается и едет куда-то вбок.
«Не успею, — проносится в угасающем сознании. — Камчатка, парашют, Машкина свадьба, внуки... И вот так? На полу в прихожей, под взглядом человека, которому я всю жизнь варила борщи? Он же даже скорую не пытается вызвать, просто смотрит, как я умираю, и думает о квартире...»
И я закрываю глаза.
...А потом прямо в лицо бьёт свет. Откуда ни возьмись появляются блики старомодных хрустальных люстр с горящими свечами, шум голосов, музыка, приторный запах духов и воска…
А чьи-то руки, чужие, незнакомые, поддерживают мою голову.
— Тиана! Милая, как же ты так упала? Очнись! — заботливо говорит кто-то и надо мной склоняется мужчина.
Чужой, незнакомый мне брюнет, привлекательный, холёный с холодными глазами, что так не вяжутся с обманчиво-заботливым тоном.
Рядом стоит старик в чёрном с непонятным старомодным саквояжем в руках.
— Чудо, — бормочет он. — Мне показалось, баронесса Мидден на мгновение перестала дышать…
«Баронесса?.. Вот это бред! Реанимация? Галлюцинации от гипоксии? — лихорадочно перебираю варианты. — При клинической смерти бывают видения, яркий свет, странные образы... Но почему так чётко? Почему я чувствую запах воска и духов? Почему слышу музыку?»
— Она крепкая, — усмехается брюнет с усиками. — Не смотрите, что знатная леди, это благодаря мне титул у неё. А мать её из крестьянского рода была, так и пыхала здоровьем, столько детей народила, ух и утроба была! Жаль только, что Тиана не так плодовита и никак не понесёт от меня...
«Тиана? Леди Мидден? Понесёт? Меня Слава в дурку, что ли, упёк?»
Хочу открыть рот и возразить, но из горла вырывается лишь сиплый выдох. А потом я опускаю взгляд — и вижу руки… не мои со слегка полноватыми пальцами и старым детским шрамом на большом пальце правой руки, нет, а молодые, тонкие, бледные руки с миндалевидными короткими ногтями. На безымянном пальце правой руки сияет перстень с большим голубым камнем и… никакого шрама.
Я сажусь на неудобную бархатную кушетку, и тело слушается меня легко, без привычной боли в пояснице, без хруста в коленях. Я двигаюсь, как в двадцать лет! «Господи, как давно я не чувствовала себя такой полной жизни и энергии!» — разглядываю мужчин, одетых в средневековые расшитые камзолы и сапоги до колен, девушек в пышных платьях со сложными причёсками и веерами, и понимаю: никакая это не психушка.
Это не только не мои руки — это не моё тело, не моё время, но и не моя жизнь.
— Хвала великому дракону, леди Мидден пришла в себя, — шепчет особенно красивая девица в жемчугах и розовом платье с глубоким декольте.
«Это и не мой мир!» — понимаю я.
— Пойдём домой, милая, карета уже ждёт, — улыбается и с показной заботой подаёт мне руку…
«… мой муж, Барон Мидден», — вспоминаю я.
А ещё вспоминаю, что он изменник похлеще Славы, который, судя по всему, не удосужился вызвать мне скорую.
«Твою ж мать...» — единственное, что приходит в голову, пока я натянуто улыбаюсь и, приняв предложенную руку, иду к местному транспорту.
Тут же вспоминаю, как хозяйка тела, баронесса Тиана Мидден лишилась жизни после того, как застала мужа с той самой красивой девицей в жемчугах и розовом платье, что восхваляла великого дракона…
Глава 2. Богатые тоже плачут
Наташа
Карета покачивается на брусчатке, а я украдкой разглядываю человека напротив, волей судьбы оказавшегося моим мужем… точнее, мужем леди Тианы, в чьём теле я непонятно как оказалась.
Персиваль Мидден… Брюнет лет тридцати с внимательным взглядом хищника. По-мужски красивый, этого не отнять, но красота какая-то... скользкая, как будто с душком и бутафорским блеском.
— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, и во вкрадчивом голосе ни капли искреннего беспокойства.
— Кружится голова, — я прижимаю пальцы к вискам. Не вру, голова действительно кружится, слишком много всего за последний час: смерть, новое тело, чужой мир...
— Наверное, после падения, — он делает паузу, разглядывая меня. — Как это ты умудрилась так оступиться на лестнице, милая?
Что-то в его тоне заставляет насторожиться: это «милая» звучит так неестественно, словно он бросает голодной собаке кость, а не проявляет заботу о жене. «Он смотрит... почти как Слава, который не удосужился вызвать скорую и наблюдал, как я умираю на полу в прихожей, — понимаю я, — выражение лица один в один. Мы что, тоже делим квартиру и у него какой-то шкурный интерес к совместно нажитому имуществу?»
На породистом лице лежит безучастная холодная маска, лишь в глазах тот же холодный, оценивающий интерес, как у шмыгающего носом Славы в растянутом свитере.
«Ему было бы лучше, если бы Тиана умерла», — понимаю с пугающей ясностью.
— Не знаю, — пожимаю плечами. — Просто запнулась, засмотрелась на… картины.
— А что ты делала на верхнем этаже? — он спрашивает небрежно, но за этим вопросом что-то стоит. И я догадываюсь что: обрывки воспоминаний так и кружат в моей голове, нужно лишь собрать их воедино.
— Дом осматривала, — изображаю слабость, прикрываю глаза. — Захотелось побыть одной, светские мероприятия меня утомляют...
«Мне нужно срочно всё вспомнить, — лихорадочно думаю я. — Всё, что знала Тиана, иначе он заподозрит неладное. Сдаётся мне, этому человеку совсем не нужно знать, что в теле его жены кто-то другой».
— Персиваль, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал слабо и устало, — я немного вздремну. Голова кружится, и такая слабость...
— Конечно, — он откидывается на спинку сиденья. — Спи, милая.
Закрываю глаза, притворяясь спящей, хотя сама судорожно пытаюсь вспомнить хоть что-то о чужой жизни.
И у меня получается… да так, что захлёстывает с головой.
Итак, теперь я Тиана Мидден, в девичестве Стокс, единственная дочь Бренда и Гретты Стокс, очень и очень состоятельной супружеской пары, которая добилась своего благосостояния и богатства сама.
Отец сколотил состояние на лесопилках во время строительного бума — четверть домов в столице построена из его леса. Долгие годы они с матерью жили лишь работой, горели делом, шли рука об руку и у них все спорилось. С возрастом они отошли от дел, перевели деньги в капитал и земли. Богатые люди, меценаты, уважаемые в своих кругах, но не знать, не голубая кровь и не… драконы, которые в этом мире по статусу гораздо выше человеческих лордов и графов, ведьм и знахарок.
При мысли о ведьмах и настоящих драконах, изрыгающих пламя и парящих высоко в небе, я, как женщина, смотревшая с детьми все фильмы о Хоббите Фродо и покупавшая дочери волшебную палочку, «как у Гермионы», едва сдерживаюсь, чтобы не издать нервный смешок, но сдерживаюсь: негоже спящей после падения с лестницы женщине хихикать в притворном сне.
Мать Тианы родила четверых детей, но все умерли маленькими: то чума, то лихорадка, то ещё какая хворь — смертность в этом мире вообще высокая.
Но на закате лет Гретта понесла снова. И родилась Тиана — последыш, долгожданное дитя. Мать часто болела, и они подолгу жили в поместье в хвойном лесу на окраине страны, где были чистый воздух, тишина, травы, которые так манили маленькую голубоглазую девчушку. Гретта даже шутила, что по слухам её покойная прабабка была ведьмой, и, может, любовь Тианы к отварам и снадобьям оттуда, из крови.
— Может, хоть у тебя целительство проснётся, — говорила она, наблюдая, как дочь перебирает сушёные травы.
Когда Тиана подросла, стало ясно: лечить людей — её призвание. Она училась у местной травницы, потом упросила родителей разрешить ей учёбу в местной академии. Те согласились: разве можно отказать единственной дочери? Особенно, когда у той глаза горят и душа рвётся к делу всей жизни.
— Мы вырастили тебя настоящим человеком, — как-то сказал отец, после того как Тиана вернулась от больного, к которому ходила вместе с местной знахаркой в качестве помощницы, и с сияющими глазами рассказала, как пареньку, у которого два дня был сильный жар стало лучше. — Ты не трутень, не избалованная вседозволенностью дочь богатых родителей, а хорошая, добрая трудолюбивая девушка. Я тобой горжусь!
— Спасибо, отец! — Тиане было неловко и приятно. — И спасибо, что дозволяете учиться в академии. Я буду лучшей ученицей, обещаю. И стану хорошей лекаркой!
И Тиана сдержала своё слово: училась жадно, увлечённо, забывая обо всём на свете. Ни ухажёров, ни развлечений не существовало для пытливого ума, только книги, травы, практика в лазарете.
А потом, на последнем году обучения, её отправили на стажировку в Антас, столицу Дурана.
Там-то всё и началось.
На одном из приёмов для студентов академии к ней подошёл высокий брюнет с обворожительной улыбкой. Барон Персиваль Мидден — светский красавец, дамский угодник, гроза для сердец юных девиц.
Сначала Тиана и внимания на него не обратила, не до того было, он даже показался ей каким-то неприятным, отталкивающим, да и мысли её были о другом: девушка как раз обдумывала новый рецепт мази от ожогов. Но барона её холодная вежливость не остановила, он начал ухаживать: цветы, комплименты, случайные встречи, которые оказывались совсем не случайными...
Тиана сама не заметила, как влюбилась, впервые в жизни, безоглядно, до дрожи в коленях и трепета в груди.
Персиваль тоже был без ума от девушки, всё завертелось, да так стремительно: знакомство с его матерью, чопорной леди Розмари Мидден, визит к её родителям, сватовство...
— Мне не важен твой титул, — говорил Персиваль, глядя ей в глаза. — Точнее, его отсутствие. Я люблю тебя, Тиана. Всё остальное мелочи.
Мать была не очень довольна выбором дочери, просила подумать и подождать год, называла Персиваля светским пустопорожником, лентяем, тем, кому номинальный чин достался по наследству, но Тиану было не остановить: сердце в груди билось быстро-быстро и мысли её, прежде занятые травами и лекарскими рецептами, теперь принадлежали барону Персивалю Миддену, так нежно целовавшему ей руки, так пламенно клявшемуся ей в вечной любви, и девушка была непреклонна. В конце концов, её упёртость победила и свадьбу одобрили, а отец дал за неё щедрое приданое и, помимо этого, назначил содержание. Не успела Тиана опомниться, как уже шла под венец. С момента знакомства до свадьбы не прошло и полугода.
Новоиспечённая жена была счастлива, боготворила мужа. Он был у неё первым и единственным мужчиной, да и какие там ухажёры, когда все мысли о травах и отварах?
Спустя полгода после свадьбы она закончила академию. Диплом лекаря с отличием — гордость, которую она несла домой, как величайшее сокровище. «Получилось! — ликовало всё внутри. — Теперь я лекарка и смогу работать официально, смогу практиковать и спасать людей, особенно в бедных кварталах, тех, кому мои лазареты не по карману».
Но радость омрачила первая ссора с мужем.
— Дорогая, — Персиваль поморщился, поглядев на её диплом и выслушав сокровенные мечты, — жене барона, баронессе Мидден не пристало работать. Ни к чему тебе это, ты теперь не купеческая дочь, а леди! К тому же твой отец назначил тебе щедрое содержание — наслаждайся жизнью.
— Но я хочу помогать людям! — возразила она.
— Ты и поможешь, — усмехнулся он. — Родишь ребёнка, создашь нового человека. Разве не такова женская доля?
— Да-да, — вторила ему свекровь, поджимая тонкие губы. — Тиана, брось эти свои простолюдинские мечты. Ты теперь леди, а леди не работают.
Тиана смолчала, она так любила мужа, что почти обожествляла его, думала, что он заботится о ней, хочет как лучше.
Но через месяц она не выдержала зуда в руках и впервые втайне от всех собрала лекарский саквояж и пошла в бедные кварталы помогать тем, у кого нет денег на лекаря. Это было единственное, в чём она посмела ослушаться мужа и что скрыла от него.
С каждым месяцем отношения со свекровью становились всё хуже. Персиваль охладел, всё чаще пропадал «на работе», как она тогда думала. А леди Розмари...
— Уже год, а детей всё нет! — шипела свекровь. — Может, ты и вовсе пустоцвет? Бракованная? Зря мой сын на тебе женился!
Тиана терпела, ждала, что муж вступится за неё. Но он не вступался, молча смотрел на материнские нападки с каким-то... удовольствием.
А полгода назад погибли родители. Они ехали из загородного поместья в Антас, и на дороге на них напал лихой люд. Никого в живых не осталось: ни отца, ни матери, ни кучера, ни сопровождающего охранника. Расследование зашло в тупик: ни свидетелей, ни улик, а потом дело и вовсе закрыли.
После смерти четы Стокс Персиваль взял на себя управление землями семьи Тианы.
— Ну куда тебе? — сказал он снисходительно. — Ты лекаркой-то быть не смогла, хоть и училась. А тут… серьёзные деньги, управление землями, налоги. Ещё разоришь нас... Сейчас непростые времена, ходят слухи, что скоро снова война начнётся, недолгое это перемирие. В такие времена все дела должны быть в крепких мужских руках. А ты… старайся лучше забеременеть, милая…
И Тиана согласилась, с опухшим от слёз лицом, почти не соображая от горя, что делает, подписала документы, которые любимый муж подсунул ей спустя два дня после похорон. Впрочем, она всегда соглашалась с Перси, ведь сердце трепетало от одного лишь его взгляда.
А муж стал ещё реже бывать дома. Всё чаще от него пахло вином, а пару раз ей даже показалось, что она чувствует на его одежде чужие духи, приторно-сладкие, совсем не её.
«Придумываю себе», — подумала она и снова промолчала.
Ну а потом случился этот бал, на который Тиана не хотела идти: светские мероприятия никогда ей не нравились, утомляли, но Персиваль настоял, и послушная жена надела красивое дорогое платье с серебряной вышивкой и отправилась туда, куда не хотела.
Едва они приехали, он начал пить и весело шутить со своими приятелями, светскими кутилами, которые ей никогда не нравились. «И что он в них находит… одна манерность и пустые разговоры», — думала Тиана с какой-то брезгливостью, пока нетрезвые мужчины поглядывали на неё так, словно раздевали взглядами, но, хвала Пресветлой, ничего себе не позволяли.
Омерзительных взглядов было достаточно, чтобы понять их непотребные мысли, и не привыкшая к подобному Тиана чувствовала себя не в своей тарелке. А когда стало совсем невыносимо, она поднялась на второй этаж, где, как слышала, у хозяев дома была расположена библиотека. Девушка просто хотела посидеть в тишине, к тому же хозяин дома хвалился новой, привезённой из-за Сармисова моря книгой о редких растениях.
Библиотека оказалась прекрасной: высокие стеллажи, запах старых книг, мягкий свет не свечей, а самых настоящих магических сфер, дорогих, доступных только знати. Даже в этом доме они были не везде: маг огня не каждому по карману.
Тиана разглядывала толстые книги в кожаных обложках, безуспешно стараясь отыскать среди бесчисленных романов хоть что-то о растениях и травах. Она отошла уже в самый дальний угол, куда, судя по всему, давно никто не заглядывал — такой слой пыли лежал на книгах, и тут послышались голоса. Тиане так не хотелось ни с кем объясняться, почему она здесь одна, почему ушла от блеска лощёных щёголей и дам, что девушка не раздумывая спряталась за дальний стеллаж.
В библиотеку вошёл тот, кого она меньше всего ожидала увидеть, — Персиваль, да не один, а с леди Сиреной Бордом, младшей дочерью графа Бордома, сияющей темноволосой красавицей в жемчугах, которая так учтиво поздоровалась с Тианой в самом начале бала и чьи быстрые взгляды Тиана ловила на себе весь вечер.
Едва Перси и Сирена вошли, то сразу заперли дверь, а потом… потом стали целоваться.
Тиану будто сковало льдом. Она не могла пошевелиться, не могла вздохнуть, только смотрела, как муж задирает юбки леди Сирене, подсаживает её на стол и берёт эту чужую женщину прямо посреди библиотеки, быстро, привычно, явно не в первый раз.
— Ах, Персиваль! — стонала та. — Да, вот так...
Когда влажные шлепки и стоны закончились, Сирена как ни в чём не бывало поправила юбки и капризно протянула:
— Милый Персиваль, сколько нам ещё скрываться?
— Недолго, — Персиваль застегнул брюки и усмехнулся: — Осталось две недели, ровно через четырнадцать дней пройдёт полгода со смерти родителей Тианы, и я окончательно вступлю в её наследство и тогда… — его голос картинно прервался.
— И тогда? — любовница прижалась к нему.
— Тогда я спокойно вышвырну её на улицу, туда, где ей и место, пусть живёт в подворотне среди сброда, который ей так нравится лечить.
— А она всё ещё продолжает ходить к беднякам? — в медовом голосе светской лентяйки прозвучало лишь презрение.
— Да, и я делаю вид, что не знаю и не замечаю, всё надеюсь, может подхватит какую заразу и помрёт. Тоже мне, лекарка нашлась! — от усмешки и злобы в голосе мужа Тиане стало так дурно, что она едва смогла сдержать подступающие рыдания.
— Всё одно, — томно произнесла леди Сирена, — недолго ей быть твоей женой. Неужто думала, что за деньги неотёсанного отца и матери-крестьянки купит себе титул и мужа?
— Деревенская дура! — издал мерзкий смешок тот, кто ещё вчера ночью шептал Тиане слова любви и овладел ею дважды раз за ночь. — Разве ж есть у них мозги у этих простолюдинов?
Леди Сирена заливисто рассмеялась, а потом поцеловала Персиваля и прошептала:
— Жду не дождусь, когда ты посватаешься…
— Мечтаю об этом, моя дорогая! Подожди немного… — и они вышли.
А Тиана осталась стоять за стеллажом ни жива ни мертва, сердце колотилось так, что казалось вот-вот выскочит из груди. В глазах потемнело, она вышла из библиотеки на негнущихся ногах. Как дошла до лестницы, не помнила. «Домой, домой, прочь отсюда из этого бедлама», — стучало у неё в голове.
Ступенька, ещё одна… На самом краю лестницы кто-то толкнул её в спину, и она полетела вниз…
— Тиана!
Голос Персиваля вырывает меня из воспоминаний и притворного сна.
— Тиана, мы приехали! — он трясёт меня за плечо.
Открываю глаза и вижу за окном кареты большой каменный дом в два этажа с колоннами и широким крыльцом. Должно быть богатый, выглядит помпезно. «Любящий супруг» выходит первым и подаёт мне руку, принимаю её, стараясь не вздрогнуть от отвращения.
«Две недели, — стучит в голове. — У меня две недели, пока он не вступит в наследство… И не он ли столкнул Тиану? Или, может, его любовница? Или есть ещё кто-то? Господи, есть ли вообще кто-то рядом с Тианой, кому можно доверять?»
Мы входим в дом, и меня окружает удушающая роскошь: массивная тёмная мебель, позолота на каждом углу, бархатные портьеры, портреты каких-то напыщенных мужчин и женщин на стенах.