История, в которой что-то происходит

Уборка заняла меньше часа.

Солнечный свет, которому больше не препятствуют, освещает комнату ярко, наполняя её вычурным жизнелюбием. Ровные углы опустевшего стола, голые, строгие, олицетворяют порядок. Чрезмерная лаконичность комнаты теперь нагоняет тоску и ещё большее желание не работать.

— Надо пройтись, — говорю я себе.

Отвечаю неуверенно, совершенно не с той интонацией, какая звучит в голове. Не так, как это будет выглядеть в печати. Они даже не подозревают, не ценят эти плюсы инструкции к воображению, являющиеся минусами в работе составителей. Но кичась своим эго — они хотят быть режиссёрами в полной мере.

Не выйдет.

Ведь мне всё по плечу.

Холодная, пробирающая до костей сырость. Большой цветастый двор, забитый машинами, суетящимися людьми, кричащими детьми, спортивными площадками, аккуратными урнами, приятными вывесками.

Я сажусь на лавочку.

Мне хочется резко встать и бежать. Мне хочется остаться на месте. Мне хочется исчезнуть. Мне хочется объять всё вокруг. Мне хочется с кем-нибудь поговорить. Долго и обстоятельно изложить свои мысли. Упорядочить их под чьим-то контролем.

По кирпичикам построить свой порядочный дом.

По клеткам тетрадным расчертить свои таблицы.

По пунктам составить списки.

Я вытаскиваю блокнот и записываю текущие планы. В моей голове эти планы радужны, имеющие сотни оттенков и множественные вариации. Но на белоснежных листочках они блеклые и совсем не впечатляют.

Я смотрю на свой балкон. Высоко. Но ничем не примечательно. Этаж восемнадцатый, если считать помещения под первым жилым как за отдельный этаж.

Переезд сюда, в современный элитный район, в отдельную личную жилплощадь своей переменой должен был подстегнуть к чему-то новому в ощущениях к жизни. Покупка допотопной печатной машинки, придвинутый к панорамному окну стол — к новому в творческом плане. Смена окружения, тотальная занятость, а после — тотальная бездеятельность («перерыв») — к новому в штрихах вдохновения. Но никак не к полной деградации и тупику. Ведь когда-то, в прошлой жизни, стеснённые обстоятельства, неуютное место, окружение не давали писать «как надо». Унылый серый двор старой тесной квартиры претил вензелям одухотворённого пера. Суматоха жизни мешала в полной мере раскрыться всему и всему внутри. Отсутствие стола у панорамного окна, лишних денег и старой печатной машинки плохо влияло для сотворения великого и вечного.

— Мда, — подытоживаю я вполголоса, растирая глаза.

Первая книга выродилась под давящим валом бытового катка, проезжающего по пальцам. Она год за годом по словосочетанию, рождалась под крики соседей в комнате, под шум рабочих звуков на странных местах, под гогот окружающих и ненависть к себе. Вторая, вслед за первой, писалась в нервных поездках, урывками, отпечатываясь в блокнотах, на салфетках, мятых листах, в битых файлах на подвисающем ноутбуке.

Сейчас бы они получились глубже, осмысленней, детализированней. Более правдиво и лаконично. Но сейчас бы это, возможно, стало бы не тем нужным, не той печатью того-Я сознания.

Повтор за повтором.

ОПЯТЬ.

— Остановись…

Свежий воздух бьёт по мозгам. Скрип качелей и шум детей с их суетливыми взрослыми вдохновляют на новый виток триллера ощущений. Я звоню своему агенту и прошу приехать. Илья озадачен. Он соглашается заехать в течение дня.

Я пытаюсь понять его чувства и мысли. Меня охватывает волна приятного его удивления, я вижу расписание его дел и попытки втиснуть в тесный график поездку ко мне.

Илье кажется, что я закончил работу по третьей книге.

Но всё совсем наоборот.

С удовлетворением садиста, смешанного с досадой неудачника я поражаюсь своей подлости — подлости разрушить это его приятное ожидание.

Нерациональный материально, но рациональный, скорее морально — бунт. В чём его причины, психологические эксцессы и каково его второе дно — сил и искреннего желания разбираться нет.

Ко мне подсаживается парень в белой толстовке. Он узнаёт меня и бесцеремонно просит повторить шутку из рекламы, в которой я недавно снялся. Я говорю ему, что он обознался и ухожу, бессознательно виновато улыбаясь.

Рядом большой парк. В нём выдают напрокат велосипеды. Я беру один на пару часов и выруливаю на пустующую дорожку. Холодный ветер по костяшкам пальцев, переключающих скорости. Приятная боль в мышцах ног с непривычки. Шорох шин по шершавой поверхности дороги убаюкивает. Треск подшипников погружает в оцепенение.

Множество начинающих рыжеть деревьев проносятся мимо. Переход яркого заката в сиреневую темноту фатален, безвариативен. Это чувство отвратительно. Чувство предопределённости без возможности остановки процесса.

Разговоры людей смешиваются в разорванные отголоски. Костюмы людей смешиваются в лоскуты одеяний большого Гражданина. Я сную под ногами этого Гражданина. Мне не даёт покоя Его загадка как Читателя. В чём твой/Ваш секрет? Что бы ты хотел услышать? Будут ли тебе нужны мои соображения?

Хотел бы ты узнать, что происходит?

Я останавливаюсь отдохнуть. Рядом со мной разбитый кривой столб. У столба стоит мужик и держит на поводке собаку, которая суматошно отливает на этот столб, елозя короткой ногой.

Собаку бьёт током. Резкий удар тока — ослепительная вспышка, громогласный хлопок и аппетитный запах палёного мяса. Мужик недоумённо оглядывается, тянет к себе оборванный поводок. Потом он ищет виновных, выуживает информацию, делает выводы, проводит допросы и следствия. А в конце выясняется, что этот мужик работал здесь электриком n-лет назад. И именно он допустил то, что этот старый столб забыли отключить от общего питания. Мужик напивается, приходит сюда среди ночи и падает на оголённые провода, которые так и торчат тут.

Неконцептуально.

А если мужик был зоофилом? Нежным и любящим.

Неконцептуально и отвратительно.

А если эта собака была лучшим другом его ребёнка, который трагически погиб?

А если это мужика убивает током, а собака потом находит виновных?

Где взять сочный триггер. Как составить точный паттерн. Как часто его повторить, чем завязать и каким образом развязать?

Ответь!

— Прекрати…

Отвратительно, как этот горелый запах, что возник под носом.

Горькая слюна шлёпается на асфальт.

Мужик тянет собаку за собой. Та оглядывается, будто ища поддержки меня против этого рабства. Я показываю ей средний палец.

***

Муза стонет в родильном отделении. Она тужится, вся в поту, побелевшие кисти рук мнут простынь. Акушеры столпились вокруг её раздвинутых ног. Спустя время они вынимают из Музы нечто уродливое, склизкое, издающее лающие звуки и воняющее жжёным. Брезгливо морщась, они выбрасывают это в большое эмалированное ведро.

4. «Агент по всем делам».

— Чем обрадуешь? — Илья перебирает бумаги и посматривает на меня своими проницательно-синими глазами.

— Думаю линзы купить. Синие.

— Купи, — дружелюбно соглашается Илья.

Он пододвигает мне стопку документов. Я безучастно просматриваю их. Честно пытаюсь вникнуть, но ничего не удерживается в сознании. Продление договоров, дополнительные соглашения по правам, соглашение на права по продукции. Итоговые и предварительные отчёты. Исключительные и неисключительные.

Мутная белесая топь в чёрных иероглифах.

В процессе, вопреки внутреннему нежеланию, я говорю Илье, что застрял в написании своего шедевра. Сердясь на себя, чувствую то самое подлое (необъяснимое) удовлетворение от скрытного разочарования Ильи. Он его не покажет. Даст пару советов, стараясь не мешать мне творить. Может, подкинет ожидаемых поворотов сюжета. Он знает, что лучше я сам, даже если придётся ждать лет десять.

А может, зная это — он понимает, что так выгоднее?

Хочется ударить себя. За эти противоречия самому себе, за чересчурный поиск глубины смыслов там, где их нет. Одновременно и за попытки сделать персонажей от жизни простыми, плоскими, зная всю их сложность и путанность в самих себе от себя же. С простейшей мотивацией, скупым набором слов, однобоким, максималистичным характером и взглядом на жизнь.

Яркая белая вспышка ослепительного света по глазам.

УДАРЬ. УДАРЬ. УДАРЬ

Я закрываю глаза и медленно выдыхаю.

Я отодвигаю стопку бумаг.

— Чем ты целыми днями занят? — спрашивает меня Илья, перепроверяя, там ли я поставил подписи, где нужно.

Я отвечаю, что убиваю время в социальных сетях, компьютерных играх, трачу остатки денег и сплю, иногда читая. Илья скептически кривит лицо и предлагает выпить. Я не могу понять — хочу ли я выпить, но соглашаюсь.

Выбивая из формочек, в стаканы, лёд, Илья задвигает мне мои же от меня советы, которые я когда-то, где-то, сто лет назад зачитывал на каких-то лекциях. Читай книги, чтобы писать книги. Смотри фильмы, чтобы снимать фильмы. Слушай музыку, чтобы сочинять музыку. Просто пиши, чтобы писалось. И прочий очевидный бред. Но таков ритуал приободрения впавшего во грех уныния.

— Слушай, предлагают стихи написать. О столице. Даже не стихи, гимн. Деньги хорошие, а учитывая репутацию, денег можно взять и больше…

Огромная башня Столицы нелепо кренясь, падает на голову застывшему среди бегущих людей Яносу. «Ты монумент великий…» — ободряюще шелестит мне за ухом первую строку воображаемый шёпот.

В помещении огромной башни, что падает на меня, я вижу, как мне, приторно-сластолюбиво (виновато!) улыбающемуся, пожимает руку довольный Президент и вручает позолоченную в рамке «ГРАМОТУ», а Илье позади нас, выдают из крафтовой бумаги, банковский чек.

— …и силы всей страны оплот, — бормочу я, ощущая явственно привкус бумаги и запах кислотной мерзости, и боль от натянутой улыбки в уголках губ.

— Что? — спрашивает Илья.

— Ничего. Плохая идея. Не хочу такое делать, — заявляю я.

— Ну и ладно. Но ты подумай.

Я принимаюсь обсуждать новые идеи. У меня плохо выходит изложить копошащиеся в мозгах задумки в строгом историеподобном исполнении. Я путаю, забегаю вперёд, недосказываю важные части. Попутно меня поражает, как у меня вообще выходит что-то писать, если я не могу ничего толком объяснить даже своему агенту. Илья интуитивно понимает мои задумки, он понимает, что я имею в виду, но всё же он пытается сменить направление разговора. Чуть опьянев, он хватается за надёжную, в плане позитивно укрепляющих тенденций, нить: наши общественные достижения. Их приятно и легко обсуждать.

Я поддакиваю, хоть скептицизм во мне бурлит.

Первая книга: проданы права на печать и экранизацию сериала за рубежом. Вторая: проданы права пока только печать, но ведутся переговоры по экранизации в полнометражный фильм. Продюсерский центр, какие-то участия в каких-то прайм-тайм шоу, лекции и интервью прошли парадом успеха пару лет назад, постепенно сходя на безвестность.

Всё это звучно со стороны. Всем этим можно хвастаться им, остальным.

Но в этом нет ничего особенного. Это не произвело фурор в общекультурном значении всего человечества. Возможно, вы не поймёте, но опьяневший Илья это понимает. И поэтому он прекращает блевотную бравурную канонаду и говорит чисто, абсолютно адекватно, выпуская в потолок желтоватый сигаретный дым:

— Ты понимаешь, ты в этой стране первый такой.

Я мысленно обещаю ему, что наша третья книга станет Большим и Знаковым явлением. Что о нас не забудут через короткое время. Что мы сделаем так, как хотим и при этом умудримся продать себя как можно дороже. Пьянея уже сам, я обещаю всё больше и больше.

Но вдруг понимаю — что всё это не имеет значения.

В делах, касающихся выпивки, мне запоминается ярко и однообразно — стеклянное осушаемое дно.

От малых рюмок, до больших пивных кружек.

Глоток — стеклянное дно на память в подарок.

И снова.

Разговоры людей вокруг смутны и не имеют значения. Они источники глухого смеха, источники каких-то будущих полунадуманных историй, они как точки опор социального значения. Декорация, фоновый шум для личного синдрома главного героя.

Искренние источники жизни.

Шот за шотом.

Сегодня день рождения престарелого главы центрального телеканала. С этого же дня он добровольно уходит на пенсию. У его коллег и подчиненных чувство облегчения. Они ощущают новое, им грезятся значимые перемены, свежий бриз свобод и прочее в таком духе. В связи с этим — обстановка на празднике раскованная, воодушевлённая.

Я на тесно усаженном диване. Справа от меня поэтесса, певица и композитор в одном лице — Афина. Она трётся об меня своим голым белым бедром, задрапированным лазурным платьем, рассказывает всем сидящим о том, сколько ей присылают изображений членов и что можно открыть целый музей, посвящённый этому. Слева, разнузданный, с красивой пышной бородой, здоровяк Гавриляйкис. Он работает в министерстве культуры, но в это министерство не верит, мол, это для творчества вредно. Напротив нас сидят странные персонажи с телевидения и странные персонажи с интернета, все они хорошие приятели Афины. Эти две группировки рассказывают о своей недавней эмигрантской жизни, перебивая друг друга и, стараясь обскакать друг друга, жалуются, в плане «кому было тяжелее». Они перемалывают истории про потёкшие унитазы в съёмных квартирах, ночевки на вокзалах, проекты за еду и что-то в этом роде.

Шот за шотом.

К нашему разобщённому столу присоединяется ещё сброда. Телеведущая Майер, пророчащаяся в диктаторское руководство каналом. Продюсеры-толстосумы, их эскорт-женщины гламурной красоты. Ещё один писатель, по совместительству мультипликатор, показывает что-то Майер. Жирный шоумен, взахлёб травящий о проведении свадеб. Неприлично молодой клипмейкер. И мучающийся от происходящего, Художник со своей тощей женой.

Задорный корпоратив работников культуры и просвещения.

Я смотрю на Художника. Желающий писать симфонии по типу Айвазовского — пишет занудные абстракции и поп-арты коммерческого успеха. Он весь в татуировках. В носу у него кольцо, как у коровы. Мне хочется обнять его и пожалеть. Одновременно мне хочется выдернуть это кольцо, разорвав носовую перегородку, ударить кулаком по лицу и заорать: «Хули ты ничего с этим не делаешь?».

Но вопрос в другом — кто его сюда позвал и почему он согласился?

Он идёт в сторону туалета, и я иду за ним.

В туалете я умываю лицо, раскрасневшееся, горячее от алкоголя, подгадываю момент, когда художник проходит мимо. Я обнимаю его и говорю ему, что всё будет хорошо. Он ниже меня на полголовы, у него тонкие мягкие плечи. Он возмущён. Он толкает меня и говорит, что я пидор, и чтобы я держался, нахрен, подальше. Я с силой сжимаю пальцами ему щёки и говорю, чтобы он заткнулся. От него пахнет масляными красками. От этого запаха крыша едет.

Художник мешкается, отбрасывает мою руку со своего лица и бежит прочь, ударившись об косяк, нелепо хлопнув дверью, окатив меня испуганным взглядом на прощание.

За голубоватым зеркалом, в идеально белом освещении, давящем на глаза со всех сторон, в восхитительной уборной хохочет Янос Рувер. Хохочет не как безумный маньяк, хохочет приемлемо. Будто вспомнив приличный анекдот.