Эдгар Аллан По и Лондонский Монстр

Karen Lee Street

EDGAR ALLAN POE AND THE LONDON MONSTER

Печатается с разрешения литературных агентств A.M. Heath и Andrew Nurnberg.

Copyright © Karen Lee Street 2016

© Старков Д.А., перевод на русский язык, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2016

От автора

Сюжет этой книги частично основан на реальных событиях. «Лондонский Монстр» действительно терроризировал лондонских дам в 1788–1790 годах, распоров одежду и проколов или порезав ягодицы и бедра более пятидесяти жертв. Многие из них быстро предали огласке унижение, которому подверглись, и злодей приобрел репутацию охотника за привлекательными, хорошо одетыми дамами. В 1790 году нападения Монстра участились, и лондонцев охватила массовая истерия. Мужчины собирались в отряды и патрулировали улицы по вечерам, надевая значки с надписью «Я не Монстр». О Монстре писали стихи и пьесы. Газеты публиковали дерзкие карикатуры, изображающие женщин, пытающихся защитить свои филейные части от ужасного получеловека с помощью медных кастрюль. Описания Монстра расходились между собой настолько, что некоторые журналисты того времени предполагали, будто виновников происходящего несколько или в нападениях замешан актер с талантом к изменению внешности.

Награда в сотню фунтов, назначенная Джоном Джулиусом Ангерштейном за поимку Монстра и доказательство его вины, привела к тому, что в качестве Монстра был арестован некий молодой валлиец. В первый раз обвиняемый предстал перед судом 8 июля 1790 года за «нападения, совершенные в публичном месте с целью разорвать, разрезать, сжечь или иным образом испортить одежду», что являлось тяжким преступлением, караемым смертной казнью или каторгой. Он был признан виновным, но добился повторного судебного разбирательства, состоявшегося 13 декабря 1790 года. Он вновь был признан виновным, но в малозначительном преступлении – «жестоких неспровоцированных нападениях», и приговорен к шести годам заключения в Ньюгейтской тюрьме. Скорее всего, это была судебная ошибка, так как против подсудимого не было никаких прямых улик.

Впервые я наткнулась на дело Монстра в книге Джона Эштона «Былые времена: социальная жизнь в конце XVIII века»[2], работая над идеей, которая позже легла в основу продолжения этого романа. Не помню, что побудило меня соединить Эдгара Аллана По с Монстром – возможно, странность этих преступлений и тот факт, что бабушка и дедушка писателя по материнской линии были актерами лондонских театров в конце XVIII века. О них сохранилось мало информации, и версия, будто они и были таинственным Монстром, как минимум правдоподобна. Я остановилась на мести как мотиве этих необычных преступлений. Отсюда выросли их бурные взаимоотношения, а каждое выдуманное мной письмо из их переписки соотносится с реальным преступлением, совершенным Лондонским Монстром.

В детективном романе с Эдгаром По в качестве главного героя трудно было бы обойтись без Огюста Дюпена – детектива, придуманного писателем. Я решила сделать Дюпена старым другом По, допустив, что По – тот самый анонимный повествователь в новеллах о Дюпене и что эти истории основаны на реальных преступлениях. Кроме того, я использовала более тридцати рассказов, поэм и эссе писателя, создав еще одну загадку, решить которую предстоит читателю.

Пролог

Филадельфия, декабрь 1840 г

Дрожащее пламя свечи с трепетом и миганием воскресило его. Он светился фиалковым цветом и мог бы показаться красивым, не будь его взгляд таким неотступным.

«Я сберегу тебя и тех, кого ты любишь. Я твой амулет, твой оберег против прошлого и талисман на будущее»… Эти его обещания гипнотизировали так же, как и взгляд.

Я поддел одну доску, потом вторую и лихорадочно трудился над третьей, устраивая тайник под полом. Отсюда она, шкатулка красного дерева со старыми письмами и светящимся аметистовым шариком внутри, не сможет преследовать меня.

«Я сберегу тебя. Слушай внимательно и делай, как я говорю»…

Непрекращающийся шепот раздражал, неестественно обострял чувства, но настоящее сумасшествие не овладело мной. Я был совершенно в здравом уме. И, тем не менее, мои пальцы медленно тянулись к ларцу, точно паучьи лапы, несмотря на охвативший меня ужас. Один лишь раз! Последний! Потом я опущу крышку, запру замок и схороню свое наследие.

«Я сберегу тебя и тех, кого ты любишь»…

И вот он у меня на ладони – мой амулет, мой талисман – злобный всевидящий фиалково-синий глаз, ее глаз, которому я не могу противиться. Если бы он мог рассказать обо всем – обо всех жестокостях, что наблюдал, как спокойно он мог бы поведать эту историю!

Бери-стрит, 27, Лондон

4 часа, 5 марта 1788 г., среда

Дорогой мой муж!

Слышали ли вы о необычайном событии близ театра «Роялти» с участием вашей дражайшей подруги мисс Коул? Сплетники и остряки всецело заняты им, и я чувствую, что вынуждена взяться за перо, пока эта восхитительная проделка еще свежа в моей памяти.

Было около полудня. Только что закончились утренние репетиции, и мисс Коул шла по Нок-Фергюс, заполненной нищими, пропитанными джином шлюхами, а также прачками, занятыми более честной работой. Мисс Коул, рожденная для Роуп-уок и ее окрестностей, выглядела здесь совершенно неуместно, поскольку была одета в бело-зеленый полосатый тафтяной жакет и платье из оливково-зеленого шелка, украшенное оборками в два ряда. Платье не было завидно модным, но, перешитое умелой рукой, издали могло казаться таковым. На ткани выступали несводимые пятна, а возраст наряда был очевиден при более внимательном изучении (что, впрочем, можно сказать и о самой мисс Коул). Но уличные бродяги оказались впечатлены и громко восхищались ее платьем, не будучи в силах опознать в нем костюм мисс Кейт Хардкасл на последнем представлении «Унижения паче гордости»[3]. Как забавно со стороны мисс Коул было вывернуть роль наизнанку и придать себе вид настоящей леди с помощью платья, позаимствованного в костюмерной!

Но я отклоняюсь от моей истории. Когда мисс Коул повернула с Нок-Фергюс на Кэннон-стрит, она заметила нахального вида джентльмена, идущего в нескольких шагах за ней. Это был со вкусом одетый молодой человек, в красивом бледно-голубом пальто, шейном платке, полосатом жилете, ловко сидящих бриджах и белых шелковых чулках. На нем был черный сюртук, придававший массивности его фигуре, и башмаки на пряжках с каблуками, сильно увеличивающими его рост. Его слегка напудренные волосы были модно завиты по бокам и заплетены в косичку сзади. Какой замечательный представитель мужского пола! Однако поля его круглой бобровой шляпы были низко опущены, скрывая черты лица. От одного этого наблюдения более сообразительная особа могла бы затрепетать в предчувствии беды, но увы, этого не скажешь о вашей подруге. Похоже, ей доставлял удовольствие предполагаемый интерес молодого джентльмена, и она любезно замедлила шаг, приближаясь к своей ветхой гостинице. Только когда он оказался сбоку, она заметила стиснутый в его руке клинок.

Злодей подскочил к ней, высоко занеся лезвие. Раз, два! Он ударил ее сбоку, раз и другой. Нож разрезал зеленый шелк, как шип раздирает лепестки цветов, тело под ним расселось, словно спелый персик. Нападающий был зачарован появлением красных пятен на зеленой ткани, пока испуганный визг жертвы не пробудил его от этого, и тогда молодой человек пустился наутек, а мисс Коул неуклюже плюхнулась в обморок.

Какое незабываемое зрелище! Ей повезло сохранить хотя бы жизнь, но не достоинство. Намерения нападавшего остались загадкой, но я, признаться, удовлетворена его действиями. Можно сказать, я отомщена, ведь мисс Коул нанесла мне несмываемое оскорбление, столь откровенно показав свои намерения относительно вас вчера вечером, после того, как опустился занавес по окончании спектакля. Вину свою она усугубила сегодня утром, явившись на утренние репетиции с большим опозданием и спросив меня во всеуслышание, не поправились ли вы. Мне пришлось прибегнуть к импровизации и объяснить ваше отсутствие несвежим мясным пирогом, который приковал вас к постели со вчерашнего вечера и вредоносное влияние которого полностью вывело из строя как ваш ум, так и тело. (Мастерски исполненный намек, не правда ли?) Ваша подруга ухмыльнулась, прекрасно зная, что дома вы не ночевали, но мистер Льюис как будто удовлетворился моими вынужденными отговорками, так что ваша должность в театре пока остается за вами.

Посмотрим теперь, сможет ли бесстрашная мисс Коул со своими поврежденными ягодицами доковылять до Гудмен-Филдс на сегодняшний спектакль, или рана вынудит её пожертвовать своей единственной незабываемой репликой в пользу дублерши, как она любит называть мою ассистентку. Если она все же предпримет опасное путешествие к «Роялти», то, без сомнения, поведает вам о сумасшедшем монстре, напавшем на нее, и в качестве доказательства покажет свои поврежденные места. Интересно, в каком темном углу она замышляет сделать это? Достойные женщины могут лишь надеяться, что раны на ее заднице поставят, наконец, эту заносчивую шлюху на место.

Но хватит об этом. Я слышу, наша дочь плачет, а – господь свидетель – она видит миссис Бартлет много чаще, чем родную мать. После того, как я успокою ее, мне нужно успеть в театр и верить, что вы будете там, в абсолютно трезвом уме и с еще одной сказкой о том, где вы провели такую длинную сегодняшнюю ночь, наготове.

Всецело преданная вам,

ваша жена Элизабет.

Бери-стрит, 27, Лондон

8 часов, 6 марта 1788 г., среда

Моя дорогая супруга!

Не могу отрицать, что письмо, найденное мной этим утром в кармане ночной рубашки, поразило меня, но вы выглядели столь спокойной во сне – вполне заслуженном после вашего триумфа на сцене вчера вечером – что я не посмел будить вас. Я решил, что будет лучше оставить это письмо на подушке, чтобы оно приветствовало вас по пробуждении, так как у меня назначена встреча с Чарльзом Дибденом по поводу роли в его новой опере в «Лицеуме». Это могло бы значительно улучшить наше положение, и я уверен, вы не будете недовольны тем, что я покидаю вас, не обсудив вопросы, затронутые в вашем послании.

Во-первых, я должен оправдаться. Вы совершенно не так поняли меня! Моя дружба с мисс Коул – не более чем дружба. Почему вы полагаете, что я мог бы найти другую женщину, более притягательную, чем вы? Весь Лондон аплодирует вашим талантам – вашему голосу, вашей способности вдохнуть жизнь в любую роль. Почему ваш муж должен думать о вас хуже, чем публика? Вы продолжаете сомневаться во мне, но, как сказал мистер Бельвиль капитану Бельвилю, человек, желающий стать благородным, уже является таковым. Мисс Коул прибегает к моему опыту время от времени, это правда. Она хочет сделать себе имя на сцене и считает, что я могу ей помочь. В конце концов, я знаю наизусть все самые известные пьесы, моим голосом восхищаются. Не такая уж большая жертва с моей стороны обучить ее одной или двум песенкам, а ничего более между нами нет.

Но мне интересно, откуда вы узнали о нападении на эту леди? Вы описали все так точно! Конечно, вы знаете, что мисс Коул пришла в театр вчера на вечернее представление, так как очень опасалась кары за позаимствованное платье. Да, она зашила прореху и свела пятна крови с ткани, но не смогла свести следы надругательства со своего сердца. Негодяй был не меньше шести футов ростом, крепкого телосложения, а его клинок был просто ужасен, как сказала мисс Коул. Она уж думала, что погибла, когда увидела лезвие. Ничего другого она не имела в виду, показывая свою рану. Нападавший был страшен! Рана по меньшей мере восьми дюймов в длину, и мисс Коул была так взволнована, что обычного аптечного бальзама оказалось недостаточно, чтобы ее успокоить. Злодей все время вспоминается ей, когда она пытается забыться сном.

И, когда Вы встанете после Вашего сна, я буду дома, и мы сможем обсудить этот предмет более подробно. Надеюсь, у меня будут хорошие новости о нашем будущем.

Восхищающийся вашим талантом,

ваш муж Генри.

На борту «Ариэля», следующего из Филадельфии в Лондон, июнь 1840 г

Тонкий, зеленоватый лучик света, струившегося на лицо, выманил меня из небытия. Пахло чем-то неприятным – аромат серы пополам с благоуханием гнили. Я попытался встать, но не смог и пошевелиться: волглая ткань прижимала локти к бокам плотно… точно саван! Страх вонзился в мозг, точно клюв прожорливой чайки – мертв! Мертв и погребен на дне морском! Пока тьма толкала мою сопротивляющуюся душу в пропасть, вокруг поднялся ужасный грохот – громче, громче, громче. И, когда тени почти утащили меня, я понял, что звук, раздающийся у меня в ушах, – это трепет моего собственного сердца и я еще не сдался на милость могильных червей.

Но ужас не отступил: я, очевидно из-за какой-то чудовищной ошибки, был погребен заживо. Родившийся в груди вопль не мог найти выхода, пока я сражался с каталептическим оцепенением, сковавшим меня, так как сам воздух превратился в пыль – зловещая мысль, поселившаяся у меня в сознании. А что, если не было никакой ошибки? Что, если этоубийство? Движимый нечеловеческой энергией, я выпрямился и охнул от окружавшего меня подобия жизни. Глаза медленно привыкали к полумраку, и я увидел, что запутался в простынях, промокших насквозь от моего собственного пота. Комната, где я находился, пребывала в полном беспорядке, на ночном столике теснились бутылки. Постепенно я узнал каюту, которую занимал на борту судна, направляющегося в Лондон. Лихорадка, естественная или воображаемая, свалила меня, и я понятия не имел, как долго пробыл здесь взаперти. Выпутавшись из простыней, я спустил ноги на пол, а когда встал, видение испарилось, словно масло с раскаленной сковороды.

Когда я проснулся снова, то лежал лицом на прохладной столешнице, окруженный листами бумаги. Страх немедленно охватил меня снова – письма из шкатулки красного дерева! Неужели кто-то вломился в мою каюту? Я поднес к глазам ближайший лист и, когда зрение прояснилось, успокоился. Он не принадлежал к той странной переписке, которая послужила причиной моего путешествия в Лондон. Бумага оказалась новая, почерк скачущий, чернила разбрызганы и смазаны чьей-то небрежной рукой. Шатаясь, я добрался до кувшина на умывальнике, моля бога, чтобы там осталась вода, сколь угодно затхлая, иначе мне конец. К счастью, в кувшине обнаружился чистейший эликсир, который я немедленно и проглотил, не заботясь о том, что жидкость могла быть отравлена или набрана прямо из моря: глотка моя так же воспалилась от жажды, как ум – от пережитого кошмара. Когда кувшин опустел, я рухнул обратно на кровать и огляделся вокруг более внимательно. Каюта выглядела точно логово сумасшедшего – мое имущество было раскидано по полу, одежда истоптана и перепачкана. Я обратил свой взор на батарею бутылок – определенно, они и стали причиной того, что я видел вокруг – и, почувствовав настоятельную необходимость в успокоении, дотянулся трясущейся рукой до ближайшей из них. Это оказалась большая бутыль того рома, что больше всего любят самые матерые морские волки, и в ней оставалось всего на палец содержимого. Рядом стоял ее поверженный двойник – опустевшая бутыль настойки опия и пустой аптечный пузырек без этикетки. Когда я поднес бутыль с ромом к губам, от его густого запаха мой желудок забурлил, словно волны, терзавшие меня качкой, и я проклял демона, который в очередной раз взял меня под свою опеку.

Не знаю, сколько прошло времени, пока я, скорчившись, сидел в своей каюте, пытаясь накопить достаточно сил, чтобы почистить одежду, и мужества, чтобы покинуть этот склеп. Но где же взять храбрости для встречи с попутчиками, если у меня нет ни малейшего понятия о том, что я говорил или делал, пока был в запое? После вечеров в питейных заведениях вроде «Кривой клюки», «Порхай-резвись» или «Забубенной головы» кто-нибудь из друзей всегда спасал меня от катастрофы и препровождал домой. Но на борту «Ариэля» такого друга со мной не было.

Легкий стук прервал мои нездоровые размышления, и дверь открылась, чтобы явить мне ангела, окруженного сиянием.

– Наконец-то вы снова с нами. Мы беспокоились за вас, мистер По.

Небесное создание приближалось, и я сжался – не ждать же мне было милосердия Господа? Она подошла ближе, и я увидел в ее руках поднос с кувшином и тарелкой с хлебом. Она поставила свою ношу на стол, взгляд ее скользнул по пустым бутылкам, и меня охватил стыд.

– Неплохо вы провели время. Но мы с мужем намерены излечить вас.

Она подняла над кувшином руку, и несколько сверкающих капель упало в сосуд, точно божественный дождь.

– Выпейте как можно больше воды и попытайтесь съесть немного хлеба. Вашу рубашку и костюм я отдала в чистку, и сделаю то же с тем, что сейчас на вас, если вы будете так добры переодеться в чистое. Муж вскоре придет проверить ваше самочувствие.

С этими словами мой ангел-хранитель растворился в сиянии, исходящем от двери.

Я не чувствовал голода, но смог съесть весь хлеб, макая кусочек за кусочком в чашку с водой. Во время еды я пытался вспомнить, что произошло до моего заточения в каюте, но, помимо посадки на корабль и кошмарного недомогания, в памяти моей не обнаружилось ничего. Покончив с хлебом и водой, я всмотрелся в зеркало, дабы оценить повреждения, и отскочил – на меня глядел призрак со впалыми щеками и лихорадочно горящими глазами. Волосы нечесаны, губы запеклись, кожа землистого оттенка… Одеяние его было безобразно – измятые брюки и расстегнутая сероватая рубашка с дырой по шву. Мое тяжелое дыхание ускорилось от страха, когда я вспомнил о медальоне, и пальцы по-паучьи поползли по вороту рубашки. Наконец я нащупал медальон, затерявшийся в складках материи, и открыл его, чтобы посмотреть на портрет внутри. Кроткая улыбка моей матери приветствовала меня, но я не обрел в ней утешения, а лишь предостережение.

Из соображений благопристойности, я запер двери в каюту и принялся снимать перепачканное платье. Стыд сокрушал меня – насколько же отталкивающим должен был я показаться моему серафиму! Умывшись остатками воды, я извлек из чемодана последнюю чистую смену одежды, привел себя в возможно более приличный вид, расправил скисшее постельное белье, собрал разбросанные бумаги и привел в порядок мои вещи.

Снаружи дернули ручку двери.

– Мистер По! Вы здесь? – спросили из-за двери с явным беспокойством.

Засим послышался женский голос, более мягкий:

– Мистер По? У меня ваша вычищенная одежда и чистое постельное белье.

Это была она, мой ангел-хранитель. Я распахнул перед ней дверь, но первым внутрь ворвался тучный бородатый мужчина.

– По! Рад, что вы очнулись. Дайте-ка на вас посмотреть, – он толкнул меня в кресло. – Дорогая, будьте любезны – свет.

Мой светловолосый ангел зажег свечу и поднес ее к моему лицу. Даже этот слабенький огонек подействовал, как жало, вонзившееся мне в череп. Я попытался сосредоточиться на красоте ангела, но мой палач наклонился, чтобы изучить мои зрачки, а потом бесцеремонно дернул вниз мою челюсть и уставился мне в рот.

– Хм, – протянул он, с той же бесцеремонностью захлопнув мой рот. – Больше никаких походов к этим насквозь пропитанным ромом морякам за «лекарством», сэр. В следующий раз оно будет для вас смертельно.

Сие предостережение он подчеркнул сбивающим с толку смешком.

– Вам лучше послушаться мужа, мистер По. Одиночество не одолеть при помощи бутылки.

– В самом деле. Если вас опять одолеет морская болезнь, обязательно приходите ко мне.

Я кивнул, но отвлекся на его жену, которая занялась уборкой белья с моей кровати, и покраснел, увидев в ее руках мокрые зловонные простыни.

– Пожалуйста, не утруждайтесь! – полушепотом взмолился я, но голос изменил мне.

– Не беспокойтесь.

Она встряхнула свежее белье. Простыни заколыхалось, как парус при нежнейшем бризе, и опустились на койку.

– Юнга отнесет грязные в прачечную.

Моя нянька направила свой взор на меня. Ее глаза, большие и выразительные, были оттенены золотыми локонами, обрамлявшими ее лицо.

– Мы оставим вас пока, мистер По, но надеемся увидеться за ужином в шесть часов.

Доктор вытащил свои карманные часы и щелкнул крышкой.

– Это через час. И слушайтесь мою жену. Она очень толковая сиделка. До скорой встречи, сэр.

С этими словами они оставили меня одного. Я подошел к чемодану и достал спрятанную в нем шкатулку красного дерева. Биение моего сердца вновь участилось, когда я увидел торчащий в ее замке ключ, но, подняв крышку, успокоился: пачка писем все так же лежала внутри, перевязанная зеленой ленточкой. Тогда я обратил внимание на бумаги, собранные с полу. Среди них была страничка, написанная аккуратным ровным почерком:

Рю Дюно, 33, в пригороде Сен-Жермен, Париж

6 апреля 1840 г.

Мой дорогой По!

Ваше письмо, столь нарочито неясное, вполне преуспело в том, чтобы завладеть моим воображением. Amicis semper fidelis[4], а поскольку я считаю себя вашим другом, то почту за честь помочь вам в вашем расследовании. Тем более что ваша просьба пришлась очень кстати, так как у меня есть дела в Лондоне.

Как вы и предлагаете, я буду ждать вас 1 июля в «Аристократической гостинице Брауна» по адресу Довер-стрит, 23, и с нетерпением ожидаю узнать подробности той странной тайны, на которую вы намекнули.

Ваш покорный слуга

Огюст Дюпен.

Нетвердой рукой я отложил в сторону письмо Дюпена и собрал другие испятнанные кляксами и измятые листы. И вот что я, погружаясь в оцепенение, прочел:

«Ариэль», 13 июня 1840 г.

Дорогая Сисси, драгоценная моя жена!

Пишу в каюте, на борту корабля, направляющегося прямиком в ад. Прошло меньше недели с тех пор, как мы отчалили, но я боюсь, что больше не выдержу этой бесконечной качки. Мое здоровье ухудшается с каждым днем, и невозможно утвердить себя в земном мире, не будучи окруженным ничем иным, кроме воды – каждый бесконечный день, и еще один, и еще. Вода эта не плещется спокойно, но бурлит, и кипит, и угрожает полностью поглотить нас. Постоянно боясь утонуть, я более всего страшусь потерять тебя, моя дорогая, мой якорь спасения. Потому что я солгал тебе. Я сказал, что еду в Лондон по литературным делам, а ведь на самом деле я хочу раскрыть ужасную тайну – тайну, пятнающую мой род. Если эта таинственная шкатулка с письмами – не чья-то злая шутка, и если мое наследие действительно столь постыдно и омерзительно, боюсь, твоя любовь и весь источаемый ею свет погаснет, как угасает падающая звезда в водах океана, окружающих меня. И если я потеряю эту чистейшую истинную любовь, тогда и сам я буду уничтожен.

Снаружи бушует шторм, внутри же бушуют чувства. Они рвут паруса и саму основу моего существования. Как безрассуден я был, когда оставил семью в поисках ответов на вопросы из прошлого, унаследованные мною по крови, хотя и не по делам. Я должен доказать, что все это ложь! Ведь слова на бумаге могут лгать, если автор лжив.

Но знай, дорогая Сисси, что мои чувства истинны. Я заключу их в бутылку и брошу в истязающие меня волны, чтобы они перенесли ее на много миль, туда, где море превращается в реку Скулкилл. Ее токи донесут бутылку до самой Филадельфии, пока она не найдет тебя, гуляющую вдоль берега, где мы обычно вместе гуляли по вечерам. И когда ты поймаешь эту бутылку и вынешь ее содержимое, ты узнаешь, Сисси, любовь моя, что Эдди до сих пор думает о тебе, даже на самом дне моря.

Остаюсь навеки преданный тебе,

твой пропащий мальчишка.

Письмо, стиснутое в трясущихся пальцах, оглушило меня. Его мог написать только я, но я не помнил, как и когда сделал это. Снова мой злополучный двойник, призрак, время от времени овладевающий мной, насмеялся надо мной! Я обещал Сисси полностью воздержаться от спиртного, и, хотя не помнил, как нарушил клятву, вокруг меня было более чем достаточно доказательств, что она нарушена. Ничьи глаза, кроме моих, не должны были видеть это письмо. Я собрал страницы, запихал их в карман и покинул каюту, намереваясь выкинуть письмо в море.