Мой босс — Кощей

— Вижу.

И всё.

Я очень не люблю, когда люди говорят “вижу”, если мне и так очевидно, что они видят.

— Наверное, опять система, — добавила я, стараясь, чтобы это прозвучало нормально, а не как “я клянусь, это не я”.

— Наверное, — сказал он.

Вот это его “наверное” я начинала ненавидеть отдельно.

Он подошёл ближе, и мне пришлось отступить, чтобы не оказаться вплотную к двери. Его взгляд скользнул по считывателю, по моему лицу, по карточке в моей руке.

— Дайте.

Я молча отдала пропуск.

Он приложил его сам.

Зелёный.

Дверь щелкнула и открылась так легко, что мне захотелось честно сказать ей что-нибудь оскорбительное.

Несколько секунд я просто смотрела на загоревшийся зелёный.

Потом на дверь.

Потом на пропуск у него в руке.

Потом на Вельского.

— Прекрасно, — сказала я.

— Не то слово.

Нет. Ну конечно. Почему бы и нет.

— Вы сейчас смеётесь надо мной?

— Нет.

— А ощущение обратное, — слова вылетели прежде чем я успела прикусить язык. Раньше я так не хамила на работе. Впрочем, раньше у меня и не было настолько несносных и тяжелых начальников.

— По мне вообще редко что-то можно сказать уверенно.

Я чуть не закатила глаза. Чуть. Потому что всё-таки инстинкт самосохранения еще держался.

— Можно? — я протянула руку за картой.

Он отдал её сразу, но в глаза при этом смотрел так спокойно, что у меня от этого спокойствия снова поднималось внутреннее бешенство.

— Если с доступом ещё раз будет что-то подобное, сообщайте сразу, — сказал он. — Не надо стоять здесь и пытаться продавить дверь характером.

Я уставилась на него.

— Я не пыталась продавить дверь характером.

— Нет?

— Я пыталась открыть её пропуском.

Что-то едва заметно изменилось в его лице. Не мягкость. Даже не улыбка. Просто на миг в нем проступило что-то живое.

И именно поэтому я разозлилась еще сильнее.

Потому что это было уже не просто неловко. Это становилось повторяющейся историей. А повторяющиеся истории очень быстро приобретают репутацию, и мне совершенно не нужна была репутация сотрудницы, рядом с которой барахлит всё, включая стеклянные двери.

Он не ушёл.

Это было хуже, чем если бы он открыл дверь, вернул карту и пошёл дальше по своим богато-ледяным делам.

Вельский стоял рядом, и в его молчании уже почти физически чувствовалась мысль. Не высказанная, не оформленная, просто наличие. Он явно что-то складывал в голове. И мне совсем не нравилось, что объектом этих вычислений снова была я.

— Это начинает повторяться, — сказал он наконец.

Вот.

Вот оно.

Я обожаю, когда мой личный ночной страх формулируют вслух мужчины в идеальных костюмах.

— Это пропуск, — ответила я. — У систем бывает сбой.

— Бывает, — он чуть склонил голову, это можно было бы принять за согоасие с моим аргументом, если бы я не успела изучить его хоть немного за прошедшую неделю и не понять, что он никогда ничего не говорит и не делает просто так.

— Тогда не очень понимаю, зачем вы так на меня смотрите.

— Как именно?

Это был ужасный вопрос, потому что в нормальном мире на него нет хорошего ответа.

“Как именно” — это из тех фраз, после которых либо врешь, либо говоришь лишнее.

— Будто я опять что-то сломала, — сказала я. Ну да, конечно, если не признавать факт закономерности и того, что когда я асихую рядом со мной глохнет техника это точно что-то изменит в моих сложных отношениях с принтером, компьюетром или пропускной симтемой.

— А вы сломали? — Вельский смотрел спокойно и черт... Лучше оказаться на допросе инквизиции чем под таким взглядом.

— Нет, — ответила я слишком быстро.

— Тогда в чём проблема?

Я стиснула папку крепче.

Проблема была в том, что я уже не понимала, это он правда такой невозможный или у меня рядом с ним начинаются когнитивные искажения. Потому что с одной стороны, ничего откровенно ужасного он не говорил. А с другой — после каждой такой спокойной фразы хотелось или огрызнуться, или выйти в ближайшую дверь и быстро не оглядываться.

Он забрал у меня папку, открыл дверь шире и жестом предложил проходить первой. Обычный вежливый жест. Настолько обычный, что он бесил почти сильнее всего остального.

— После вас, — слова произнесены совершенно ровным голосом, а внутри желание выпрямить спину и быть идеальной.

Я прошла мимо, слишком остро чувствуя, где именно он стоит.

Сухой запах кофе, холодного воздуха с улицы и чего-то ещё очень чистого. Не парфюм в его обычном смысле. Не офис. Не мужская сладость, которой любят пользоваться самодовольные люди. Что-то более сухое, почти древесное, но без тепла дерева. И от этого у меня опять пошли мурашки, как от сквозняка.

Чёрт.

Я ненавидела, когда тело что-то решает без меня.

Он вошёл следом, закрыл дверь и положил папку на край стола.

— Вы хорошо работали эти дни, — сказал он.

— Это что сейчас было? — я моргнула совершенно ошарашенно. Вот уж чего я не ожидала, так это этого.

Он посмотрел на меня спокойно, без раздражения и без спешки.

— Наблюдение.

— И зачем вы решили поделиться им именно сейчас?

— Чтобы не тратить время на лишнее.

Слишком поздно.

— Я не трачу, — сказала я автоматически и сразу поняла по собственному голосу, как неубедительно это прозвучало.

Он поднял на меня глаза.

— Разумеется.

Я глубоко вдохнула.

— Если вы хотите сказать что-то конкретное, лучше скажите сразу.

Несколько секунд он просто смотрел на меня, как будто решал, сколько именно правды я сейчас выдержу и стоит ли вообще тратить на это пятничный день.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я не думаю, что вы намеренно что-то ломаете.

От неожиданности я даже не сразу нашлась с ответом.

— Как великодушно.

— Не стоит превращать это в сцену, Лада.

Он на миг замолчал, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на мысль, которую он не собирался показывать.

— Я всего лишь констатирую: рядом с вами уже второй раз за неделю происходит сбой, который мне не нравится.

Вот так. Спокойно. Буднично. Как будто речь шла не обо мне, а о детали в системе, которая пока ещё держится, но уже начала вести себя подозрительно.

— Мне они тоже, знаете ли, не нравятся, — сказала я.

— Верю.

— Тогда, может быть, начнём с версии, что дело не во мне?

Вельский чуть наклонил голову, рассматривая меня так, будто вопрос и правда заслуживал внимания.

— Возможно.

Опять.

Я уже начинала думать, что однажды задушу его именно этим словом.

— Вы специально так говорите? — спросила я.

— Как именно?

— Как будто у вас на всё заранее припасён ответ, после которого человек либо злится, либо чувствует себя идиотом.

Он посмотрел на меня спокойно.

— Полезная привычка.

— Для кого?

— Для меня, разумеется.

Ну конечно.

Я смотрела на него и не понимала, что бесит сильнее — его спокойствие, его сухая точность или то, что под этим разговором уже проступало что-то, чего там быть не должно. Не флирт, нет. И не игра. Хуже. Какое-то слишком живое трение для обычной рабочей перепалки.

Мне не нравилось чувствовать это в малой переговорной посреди дня. Не нравилось, что он, кажется, выдерживает это вообще без усилия, а у меня внутри всё идёт мелкой злой рябью.

— Я не хочу быть для вас экспериментом, — сказала я резче, чем собиралась.

Он на миг замолчал.

— Тогда не ведите себя как редкая аномалия, — сказал он так же спокойно.

Я даже не сразу нашлась.

— Это вы сейчас серьёзно?

— Более чем.

— Вы вообще слышите себя со стороны? — не выдержала я.

— Обычно да.

— Тогда вам должно быть понятно, почему после таких фраз людям хочется вас чем-нибудь ударить.

— Чем-нибудь тяжёлым?

Я мрачно указала на папку в его руках.

— Например, этим.

Он опустил на папку взгляд.

— Плохой выбор. В ней документы.

И вот тут я всё-таки фыркнула — коротко, зло, почти против воли.

Потому что это была шутка. Плохая, сухая, раздражающая, но всё-таки шутка.

И он это заметил.

Не то чтобы его лицо от этого вдруг стало человеческим. До такого нам было еще очень далеко. Но в нём что-то едва сдвинулось, и этого уже хватило, чтобы меня это насторожило еще сильнее.

— Отлично, — сказала я. — Тогда в следующий раз выберу что-нибудь менее ценное.

— В следующий раз лучше просто скажите сразу.

— Что именно?

— Что что-то снова работает не так, — он ответил резко, а после сжал челюсти будто наказывая себя за излишне злой тон.

— То есть вы уже заранее уверены, что это повторится?

— Я предпочитаю учитывать повторяющиеся вещи.

— Я не вещь, — глупая фраза, она вырвалась прежде чем я успела подумать.

Он посмотрел на меня спокойно, без спешки, и от этого мне снова захотелось наговорить лишнего.

— Этого я пока не говорил.

— Но подумали, — сказала я после того, как на мгновение прикрыла глаза.

— Возможно.

Опять. Опять не понятно, он пытается пошутить, говортт саоьезно, или, не приведи боги, пытается заигрывать со мной? Это раздражало сильнее любой грубости. Потому что рядом с ним всё время приходилось собирать себя обратно, как будто он одним своим тоном выбивал меня из равновесия и одновременно с этим делал мир вокркг совнршенно идеальпым и прнятным для себя самого.

Я выпрямилась, забрала у него папку и сказала уже ровнее:

— Я занесу это после встречи.

— Хорошо, — он безразлично кивнул.

На этом всё могло закончиться.

Но, разумеется, не закончилось.

Когда я уже взялась за ручку двери, он вдруг сказал:

— Лада.

Я обернулась.

— Да?

Он помолчал секунду, словно решая, стоит ли вообще это говорить.

— Если вам вдруг станет нехорошо, вы скажете сразу.

Вот теперь я замерла уже по-настоящему.

— С чего бы мне стало нехорошо? — по спине пробежал холодок, а пальцы на мгновение вздрогнули.

— С того, что вы с утра слишком старательно делаете вид, будто у вас всё в порядке.

Это не был вопрос. И хуже всего было в том, что он, кажется, правда это видел.

Я мгновенно разозлилась — даже не на него, а на то, как остро мне не понравилось, что он заметил и это тоже.

— У меня всё в порядке.

— Да? — он чуть поднял бровь — максимальный уровень иронии который я вообще у него видела.

— Да.

Он смотрел на меня спокойно, без нажима, и от этого хотелось огрызнуться ещё сильнее.

— Просто запомните, — посторил Вельский так, будто это и правда было важно. — Если станет нехорошо, говорите сразу. Не после.

Мне очень хотелось спросить, с каких пор его вообще волнует моё самочувствие. Но это уже был бы разговор, в который я точно не планировала начинать посреди пятницы.

— Я в состоянии сама понять, когда мне нехорошо, — ответила я.

— Хотелось бы верить.

Вот и всё. Одной этой фразой он снова умудрился задеть именно так, где не надо.

— Я в порядке, — сказала я уже холоднее.

Он чуть заметно кивнул, как будто услышал, но не принял.

— Хорошо.

И от этого его “хорошо” мне стало совсем не хорошо.

Я дотерпела до служебной кухни только потому, что не могла позволить себе сесть за стол сразу после этого разговора и делать вид, будто ничего не произошло.

На кухне было пусто.

Белые шкафы. Слишком тихий холодильник. Кофемашина, которой я всё ещё доверяла меньше, чем бумажному стакану из ближайшей кофейни. И окно на серый день.

Москва с высоты всегда немного успокаивала. Даже когда внизу всё ползло, гудело и материлось в пробках, сверху она казалась терпимее. Как будто стоит подняться повыше — и чужая нервотрепка уже не так настойчиво лезет под кожу.

Я поставила ладони на край столешницы и выдохнула.

Вот что за человек, а?

Нет, серьёзно.

Я понимала, что он не хамит в лоб. Понимала, что, вероятно, даже не пытается меня унизить специально. Понимала, что в его мире все эти сухие формулировки, спокойные вопросы и отвратительное “возможно” не считаются формой издевательства.

Но меня всё равно трясло.

Не от страха даже. От того, что рядом с ним мне приходилось собирать себя буквально руками. Как волосы в тугой хвост, когда ветер и так всё растрепал.

Я не любила это состояние. Не любила чувствовать себя заметной, не любила, когда меня считывают быстрее, чем я успеваю собраться, не любила, что он вообще всё это помнит — от мертвого ноутбука до того, как я стояла перед ним с его отключившимся телефоном и делала вид, что сейчас не умру от стыда.

И ещё сильнее не любила, что сама думаю о нём больше, чем надо.

Я взяла стакан воды, выпила половину и уставилась в окно.

Пятница. Всего лишь пятница.

Обычная человеческая пятница.

Вечером Макс. Нормальный вечер. Еда. Может, кино. Может, просто диван и разговоры про его работу, где максимум мистики — серверы, которые падают в самое неподходящее время.

Мне надо было держаться за это. За понятное. За то, где никто не смотрит на тебя так, будто ты уравнение, в котором уже начали находить закономерности.

Я закрыла глаза на секунду.

Не дать ему сделать из себя поломку. Вот и всё. Не дать ему смотреть на тебя так, будто ты не сотрудница, а странный сбой в чистой системе.

Я допила воду, выпрямилась и посмотрела на своё отражение в темной стеклянной полосе кофемашины. Нормальное лицо. Усталое, но нормальное. Рыжие волосы, чуть злее глаза, чем хотелось бы, губы сжаты сильнее, чем стоит.

Ну и прекрасно.

Значит, пойдём дальше.

Если эта неделя чему-то меня и научила, так это тому, что лучшее оружие против неловкости — не утонуть в ней.

Сделать следующее письмо. Следующую таблицу. Следующий звонок. Дожить до конца дня и не начать внутренне выть раньше времени.

Я поставила стакан в раковину и пошла обратно.

Сегодня я ещё могла быть просто Ладой. Не странностью. Не аномалией. Не женщиной, рядом с которой техника начинает вести себя как истеричная сволочь. Просто сотрудницей, которая умеет держать разваливающийся день в руках.

Хотя бы до вечера.

Ближе к концу рабочего дня я уже почти поверила, что пятница сжалится и отпустит меня с минимальными потерями. Встречи закончились, осталась пара писем, перенос одного звонка, короткая сверка с юристами и надежда, что дальше мир будет вести себя как приличный.

Я как раз закрывала файл, когда на внутренней почте пришло короткое сообщение.

Зайдите.

Без подписи. Без уточнений. Без “пожалуйста”, потому что люди вроде Вельского, видимо, давно заслужили право не тратить время на декоративную вежливость в очевидных ситуациях.

Я постучала и остановилась на пороге.

У него в кабинете уже было темнее, чем днем. За окном серый город медленно стекал к вечеру, на стекле отражался свет настольной лампы, а сам Вельский стоял у окна с телефоном в руке и, как мне показалось, в более плохом настроении, чем обычно. Хотя, возможно, у него просто было на полградуса меньше терпения, и этого уже хватало, чтобы вся атмосфера в комнате становилась жёстче.

— Завтра вы едете со мной, — сказал он так, будто речь идет о просьбе принести кофе или распечатать документы.

Я моргнула от неожиданности. Такого завершения недели я точно не ждала, хотя учитывая всю прошедшую неделю — следовало бы...

— Простите?

— На объект.

— Завтра суббота.

Он молча кивнул, глядя на меня с видом мученика, у которого отнимают время вечером глупостями.

— Не вижу нет предмета для спора, — сказал Вельский наконец.

О, ещё как есть.

Я закрыла за собой дверь и подошла ближе. Не слишком. На ту дистанцию, где ещё можно делать вид, будто это сугубо рабочий разговор, а не попытка понять, почему этот мужчина опять так легко двигает мой график, как будто он не из живой ткани сделан.

— У меня могут быть планы на субботу, — сказала я.

— Могут, — снова согласие, но не отступление.

— И вас это не смущает? — дурацкий вопрос, он вообще знает что это такое?

— Нет, — честно. Лаконично. Ужасно. Чего еще я могла ждать от него?

Я моргнула.

— То есть?

— Мне нужно, чтобы вы посмотрели один дом вместе со мной.

— Зачем? — я непонимающе посмотрела на него. — Если вам нужно внести что-то в планер или договориться, или что-то что относиться к обязанностям помощника я могу сделать это удаленно, — предложение показалось мне совершенно рациональным и очень щедрым на первый взгляд.

— Затем, что мне так будет удобнее, — сказал Вельский с лицом человека, которому приходиьься объяснять, что Земля вообще-то шарик, который крутится вокруг Солца.

— Это даже не ответ.

— В десять, — я прищурилась, внимательно глядя на него. На породистом лице не дрогнул ни один мускул. — Адрес... — он задумался, будто выстраивал свое утро и думал, как ему и правда будет удобнее построить логистику.

— Завтра суббота, — тупо повторила я, будто это могло что-то изменить.

— Верно, — вот это злило, он совершенно не спорил со мной, он просто не считал что выходной является достойным аргументом чтобы не откликнуться на любезное предложение выйти внеурочно.

— И? — я даже глаза вытращила от такого наглого и совершенно непробиваемого покушения на мой выходной. Точнее сказать, покушения не было, ог просто изменил мой график и теперь ставил меня в рзвестность перед этим фактом.

— И для вас это будет рабочий день, — эти слова подтвердили самые худшие опасения. — Не опаздывайте, на объекте нас будут ждать люди.

Я уставилась на него. Конечно, он не только занимает субботу себе, он не только вырывает меня из дня, когда можно выспаться, сходить на свидание или заняться стиркой, на которую я, признаться честно, забила, он умудряется испортить день и другим своим подчиненным. Глубокий вдох не помог и мне показалось, что рядом с ним я превращаюсь в худшую версию себя: более раздраженную, более колючую, более живую, чем допускает деловой этикет.

— Вы очень спокойно отбираете у людей выходные, — голос вышел ровным, но внутри все кричало от обиды.

— Обычно я отбираю у них время более дорогими способами.

Он сказал это слишком спокойно — так, будто я сейчас не спорила с ним, а просто создавала обычный рабочий шум, который он уже мысленно куда-то записал.

— Это что, шутка?

— Нет, — он перевел взгляд мне за спину, как бы демонстрируя, что разговор начал его утомлять и он и правда не видит причин для упрямства, ведь у меня нет лругого выхода, кроме как согласиться.

Я прикрыла глаза на секунду.

Макс.

У нас правда были планы. Ничего великого, не поездка за город, не кольцо и не совместная ипотека. Просто нормальные человеческие выходные. И именно поэтому новость ударила так неприятно: по нормальной жизни всегда обиднее всего попадают вот такие точные рабочие вторжения.

— Если я скажу, что не могу? — спросила я.

— Скажите, — предложил он.

— А потом? — в гооосе прозвучала надежда, нет, уже не на то что он отступит, а на возможное предложене не выходить в понедельник.

Да, зарплата была конечно соблазнительной, но кажется все же не перекрывала неудобств этой работы. Гордость не позволит мне уйти в начале испытательгого срока, а вот объяснять всем что меня уволили за то, что я до последнего отстаивала свое право на выходной не выглядело стыдно.

— А потом в десять я буду ждать вас у офиса, — у меня даже не сразу нашлось, что на это сказать. Я просто задохнулась от его спокойного взгляда, который вернулся ко мне и задержался на некстати выбившейся из пучка рыжей пряди.

Невозможный, с ним просто не получается спорить! Он всегда получает свое, так или иначе. Он не грубил и не приказывал, не ударял кулаком по по столу. Просто ставил перед фактом. Спокойным, собранным, уже решенным фактом. И почему-то от этого бесило сильнее.

Вельский смотрел на меня несколько секунд. Не давил. Не отводил взгляд. Просто ждал, как будто был абсолютно уверен: я поеду.

Самоуверенный сухарь.

Ледяной, собранный, невыносимый сухарь с ранней сединой на висках и очень дурной привычкой всегда говорить так, будто спорить с ним можно, но бесполезно.

— Хорошо, — сказала я наконец. — Я буду.

— Хорошо., — он ответил так, будто и правда не сомневался в оом, что я приму единственно верное по его мнению решение.

— Но если выяснится, что всё это можно было решить без субботнего выезда, я вам это ещё припомню.

— Верю.

Вот тут мне почти захотелось рассмеяться.

Почти.

Он взял со стола ключи от машины и коротко добавил:

— Не опаздывайте, — повторил он.

— А то что? — я не удержалась от яда с примесью злобы. Он все же выиграл и отнял у меня мою субботу, совершенно законную на фоне прошедшей недели. — Сломается Москва?

— Я предпочел бы не проверять, насколько далеко простираются ваши таланты.

И вот поди разбери. То ли он сейчас всё-таки пошутил, то ли у него даже самые странные реплики звучат так, будто это обычный рабочий комментарий.

Я вышла из кабинета с очень неприятным ощущением.

Суббота. Объект. Вельский. Прекрасно.

Телефон в кармане завибрировал еще до лифта.

Макс: Я заказал нам на завтра столик, если ты, конечно, не сбежишь обратно к своему прекрасному трудовому рабству.

Я посмотрела на сообщение и тихо выдохнула через нос.

Ну вот.

Началось.

За стеклом уже зажигались огни. Москва собиралась в вечер, пробки, пятницу, чужие планы, нормальную жизнь. Я шла к лифту и очень ясно понимала: пройти здесь тихо, не задевая ничего и никого, у меня не получится.