- -
- 100%
- +
Я нащупала телефон, выключила его и ещё минуту лежала, уставившись в потолок.
Ничего мистического.
Ничего рокового.
Просто рано. Просто холодно. Просто не моя суббота.
От этой мысли стало чуть легче. Когда удаётся разложить всё на “просто”, жить всегда немного удобнее.
Я встала, накинула халат и пошла в ванную, по пути замечая привычные, мелкие, раздражающе живые следы своей квартиры.
Книга у кровати. Вчерашний стакан воды. Сумка на стуле у двери. Тишина, которая по утрам всегда чуть другая, чем ночью: менее уютная, более честная. Из тех, в которых ещё не успел включиться день, но уже поздно делать вид, что его не будет.
В зеркале на меня смотрело лицо человека, которому не хватило сна, терпения и хотя бы одного уважительного выходного. Волосы я вчера собрала кое-как, и сейчас они выглядели так, будто ночь провели не на моей голове, а в отдельном, недружелюбном измерении.
— Отлично, — сказала я отражению. — Идеально.
С отражением мы были согласны.
Душ, фен, щётка, крем, минимальный макияж, в котором не было ничего героического, только попытка не выглядеть слишком помятой рядом с человеком, который, я подозревала, даже в пожаре собрался бы без складок.
Пока я сушила волосы, в голове крутилась одна и та же тупая установка: сегодня надо просто хорошо отработать.
Без подвигов. Без сцен. Без лишних разговоров.
Посмотреть дом, сделать что нужно, не облажаться и вернуться домой раньше, чем весь этот субботний выезд разрастется в отдельную маленькую жизнь. Макс будет ждать сообщение, и тогда вечером у нас еще останется шанс на нормальный субботний вечер.
На кухне я налила себе кофе в термокружку и на секунду задержалась у стола, мысленно проверяя утро по пунктам.
Сама — собрана.
Телефон — заряжен.
Пропуск — на месте, но сегодня, надеюсь, не понадобиться. Мы же договорились о том, что это выезд, хотя мало ли, что придет в голову Александру Леонидовичу после объекта... Мысль неприятная и я посталась не обращать на нее внимания, но по дереву постучала, пусть и глупое суеверие, но когда твой руководитель — очень дорогой козел, маленькие суеверия способны вернуть внутреннее равновесие.
Кофе для Вельского можно будет взять по дороге, в кофейне напротив офиса. Не потому что мне хотелось быть милой. И уж точно не потому, что я вообразила что-нибудь лишнее. Просто если ты помощница, а шеф едет на объект в субботу, логично, что у него в руке должен быть кофе. И ещё логичнее — что об этом позаботишься ты, а не будешь стоять рядом в машине со своей термокружкой, пока он пьет что попало по дороге.
Я уже пару раз приносила ему кофе на неделе и знала, какой именно. Американо. Без сахара. Разумеется.
Я оделась в джинсы, темный свитер, пальто, проверила телефон, ключи, пауэрбанк, пропуск, ещё раз — телефон, потому что неделя у меня уже была такая, что доверять электронике на слово я больше не собиралась, — и только после этого позволила себе посмотреть на время.
Восемь сорок семь.
Нормально.
Если не случится конца света в лифте, я успею взять ему кофе, доехать и даже не быть опоздавшей идиоткой на месте встречи.
Я взяла сумку, термокружку и, уже выходя, на секунду остановилась у зеркала.
— Сегодня, — сказала я себе, — ты просто работаешь. Всё.
Зеркало ничего не возразило. Очень удобно.
У офиса было серо, ветрено и по-субботнему пустовато. Москва в выходные с утра выглядела почти виноватой за то, что вообще существует в таком объёме. Меньше машин, меньше людей, больше воздуха между домами, и от этого всё казалось чуть менее агрессивном.
Я вышла из кофейни через дорогу с бумажным стаканом в подставке, своей термокружкой в руке и ощущением, что, если день начнется без внезапных провалов, это уже можно будет считать личной победой.
И сразу увидела его.
Вельский стоял у машины — конечно, у машины, а не у входа, конечно, уже на месте, конечно, за несколько минут до назначенного времени — и на секунду я просто остановилась, потому что мозг решил проявить инициативу и очень не вовремя отметил: он не в костюме.
Тёмное пальто. Тёмные джинсы. Свитер — тоже тёмный, без единой ненужной детали, как будто даже кэжуал у него был собран по внутреннему регламенту. Руки свободны, плечи всё так же идеально прямые, седина на висках никуда не делась, и в этом утреннем холодном свете всё вместе выглядело не менее опасно, чем в костюме, просто теперь опасность была другого сорта. Меньше кабинета. Больше мужчины.
Прекрасно.
Очень вовремя.
Я подошла ближе, уже мысленно одёрнув себя за лишние наблюдения, и только тогда заметила подставку на два стакана — она стояла на крыше машины, прямо у его локтя.
Я посмотрела на свою.
Потом на его.
Потом снова на свою.
Потом, наконец, на него.
Вельский проследил за моим взглядом, перевел глаза с моей термокружки на бумажный стакан в подставке и обратно на меня, и в его лице мелькнуло что-то очень близкое к пониманию происходящего.
— Доброе утро, Лада, — а у него ведь и правда приятный глубокий голос, который хочется слушать... Разумеется не тогда, когда он совершенно беспардонно крадет субботу или велит задержаться.
— Доброе, — сказала я и, не удержавшись, добавила: — У нас, как я посмотрю, совпали мысли.
— Не впервые.
Он сказал это слишком спокойно. Как обычный комментарий. Но с утра, в пустой субботний час, рядом с двумя одинаково нелепыми подставками под кофе это почему-то прозвучало чуть более лично, чем должно было.
Я подняла свой стакан.
— Я взяла вам американо.
Он чуть наклонил голову, глядя на бумажный стакан так, будто это была не забота, а любопытный сбой логистики.
— А я взял вам капучино.
Вот теперь я уставилась на него уже совершенно открыто.
— Вы серьёзно? — я моргнула, все еще не веря тому факту, что он позаботился обо мне.
— Да, — сказано это было так спокойно, будто это обычная часть утра и не я или его секретарша обычно в течении дня заботимя чтобы у Александра Леонидовича был кофе, наличие которого, как гласят офисные легенды, поддерживает его если не в добродушном, ть хотя бы не в совсем отвратительном настроении.
— Почему капучино? — не удержалась я.
— Вы пьете что-то с молоком, — вот теперь я и правда удивилась, потому что да, он угадал.
Я моргнула.
— С чего вы взяли?
Он посмотрел на мою термокружку.
— По запаху, — и снова это было сказано самым спокойным тоном.
И всё.
Вот так просто. Как будто кофе, который на работе пьет помощница это такая же важная часть рабочего дня как и не вовремя обнаруженная лишняя запятая в договоре с подрядчиком. Мне почему-то сразу захотелось убрать термокружку за спину, как будто он только что поймал меня на чём-то гораздо более стыдном, чем кофе с молоком.
— Это звучит почти жутко, — сказала я.
— Это звучит как наблюдательность, Лада, не больше, — произнес он и я по одному лишь тону поняла, что он не планирует продолжать этот разговор.
— Конечно.
Он протянул руку к моей подставке.
— Давайте.
Я отдала ему его стакан, всё ещё внутренне не понимая, что делать со своей собственной неловкостью. Не потому, что он сделал что-то особенное. Наоборот — всё было до смешного бытовым. Просто я ехала сюда с очень чёткой маленькой задачей: не раздражать, быть полезной, всё сделать правильно, и даже в вопросе кофе успеть первой. А он уже приехал, уже всё предусмотрел и, кажется, вообще не нуждался в том, чтобы я спасала его утро бумажным стаканом.
Это бесило. И почему-то чуть цепляло.
— Ваш, — сказал он, кивая на второй стакан.
— Спасибо.
— Не за что.
Он открыл мне пассажирскую дверь, и я, уже с капучино в одной руке и термокружкой в другой, почувствовала себя настолько нелепо, насколько может чувствовать себя взрослая женщина субботним утром у черного Range Rover в компании собственного начальника.
— Это начинает походить на плохую комедию, — пробормотала я.
— Не вижу поводов для драматизации, — спокойно сказал он.
Вот именно это в нём и раздражало. То, что он мог превратить даже странность и такое совпадение во что-то до обидного ровное и рабочее.
Я села в машину, поставила термокружку в держатель, рядом — бумажный стакан, и только тогда поняла, насколько внутри у меня всё уже собрано на тонком нерве. Не паника. Не страх. Просто это неприятное, слишком ясное ощущение: день только начался, а я уже хочу, чтобы он закончился правильно.
Вельский захлопнул дверь, обошел машину, сел за руль и почти сразу, не глядя на меня, сказал:
— Если ваш американо был попыткой подстраховать этот выезд, то она зачтена.
Я повернула голову, снова не в стлах понять, он пытается шутить или говорит совершенго серьезно.
— Простите?
Он завёл машину.
— У вас лицо человека, который очень хочет, чтобы всё прошло без осложнений, — нет, все же мне показалось, что суббота что-то в нем изменила, все тот же суровый и слишком холодный начальник, который еще и на включившийся навигатор на телефоне смотрит так, будто это не необходимая ведь при передвижении по городу, а досадное недоразумение современного мира, с которым по какой-то причине ему приходится мириться.
Я уставилась в лобовое стекло.
Ну разумеется.
С чего я вообще взяла, что можно что-то скрыть от мужчины, который, видимо, по запаху отличает молоко в чужом кофе.
— Это называется “рабочая добросовестность”, — ответила я.
— Я так и сказал.
Нет, не сказал.
Но, конечно, спорить об оттенках смысла с Александром Леонидовичем в субботу в девять пятьдесят семь было бы совсем уже странной формой саморазрушения.
Хотя, если честно, вся эта неделя была примерно про это.
Первые минут десять мы ехали почти молча.
Это была не та тягостная тишина, когда двое людей сидят рядом и мечтают только о том, чтобы один из них испарился. Скорее рабочая. Слишком ранняя. Субботняя.
За окном город постепенно отпускал центр. Город редел, вытягивался, становился менее стеклянным и более обычным. Мы проскочили пару длинных светофоров, свернули, выбрались на более широкую дорогу, и я поймала себя на том, что слишком внимательно смотрю, как Вельский ведёт.
Спокойно.
Без лишних движений.
Без музыки.
Без раздраженного бормотания радио, которое, казалось бы, должно быть обязательной частью московского вождения. Он не дергал руль, не подрезал, не делал вид, что ему тут все мешают жить. Просто ехал так, будто дорога — это еще одна система, с которой проще взаимодействовать точно, чем эмоционально.
Очень в его духе.
— Вы всегда сами за рулём? — спросила я, не выдержав тишины в салоне.
Он бросил на меня короткий взгляд.
— Почти всегда.
— Из любви к контролю? — стыдно было признаться, но он был мне интересен. Не как мужчина, конечно, как личность вокруг которой в тридцать с небольшим, если судить по внешности и по разговорам в офисе, которые обсуждали прошедшее празднование его дня рождения, уже собран очень успешный и крупный бизнес с непростыми объектами и решениями, которые приходится приримать.
— Из нелюбви к лишним людям, — я прищурилась, глядя на его профиль и кивнула. Пусть Вельский не изменился в лице, но я была сейчас совершенно уверена что он сказал абсллютную правду.
Я отвернулась, боясь что мой интерес будет истолкован неверно и посмотрела в окно. Ну конечно. С кем я вообще пытаюсь вести нормальный человеческий разговор.
— А вы? — спросил он через пару секунд, видимо решив не оставаться в долгу. — Всегда так готовитесь к рабочим выездам?
— Как именно?
— Термокружка, кофе, выражение лица, как будто вы пришли на казнь, а не на обычную субботнюю встречу, — перечислил он без каких-либо эмоций, которые вообще, кажется, считал избыточными. Меня, правда, едва заметно перекосило на словах про "обычную субботнюю встречу", но вельский оказался столь любезен что не заметил моего неудовольствия и просто продолжил: — Будто от этой поездки зависит ваше право на существование.
— Вы с утра очень внимательны, — ядом в моем голосе можно было бы на месте убтть слона, а вот у Вельского тос, с каким были сказаны эти слова вызвал лишь едва заметную мимолетную усмешку.
Прекрасно, я еще и веселю его сверх всякой меры, если он сподобился на какое-то подобие улыбки.
— Это не новость.
— Тогда и мой ответ не новость, — я глубоко вздохнула, в который раз напоминая себе о самом сложном, а вото все де сказала это вслух: — Я просто хочу спокойно отработать день и закончить пораньше.
Он кивнул, глядя на дорогу.
— Это разумное желание.
— В вашем голосе сейчас скрытый сарказм?
— Нет.
Я подождала.
— И это как раз самое обидное, — пробормотала я.
На это он ничего не ответил.
Машина ехала ровно, город постепенно расступался, дома становились ниже, пустого пространства между ними — больше.
Я отпила из капучино и тут же разозлилась еще сильнее, потому что он оказался именно таким, как надо. Не слишком горячим, не сладким, нормальным.
— Вы что, и кофе умеете покупать безошибочно? — спросила я.
— Я просто запоминаю то, что вижу.
— И вы правда так живете?
Он не посмотрел на меня сразу. Сначала перестроился, включил поворотник, спокойно обошёл грузовик и только потом, не отрывая взгляда от дороги, сказал:
— В основном.
Я покосилась на него.
— Не завидую.
— Я и не предлагал.
Я тихо выдохнула и отвернулась к окну.
Вот именно из-за этого рядом с ним и было так сложно.
Он не нападал. Не хамил. Не флиртовал. Не делал ничего, за что можно было бы нормально зацепиться и потом честно злиться.
Он просто отвечал так, что после каждой реплики хотелось либо замолчать, либо ляпнуть ещё что-нибудь лишнее. И на этом фоне особенно глупо выглядело то, что часть меня, кажется, всё равно продолжала к нему прислушиваться.
Очень неприятный вывод для субботнего утра.
Дорога стала уже совсем не городской. Не область, конечно, не дачи и не поле, но тот самый неприятный пригородный пояс, где ещё вроде бы Москва, а вроде бы уже нет.
Серый забор. Заброшенная автомойка. Старые склады. Потом опять жилой массив. Потом дорога между участками, где ещё что-то строят, что-то уже бросили, а что-то так и стоит в подвешенном состоянии между прошлым и будущим.
Вельский, не отрываясь от дороги, сказал:
— Если станет плохо, скажете сразу.
Я сильнее сжала бумажный стакан.
— Мне не станет плохо, — сказала я настолько твердо, насколько могла, но предчувствие у меня было совершенно дряное.
— Хотелось бы, — он не улыбнулся, не посморрел на меня и от этого стало хуже.
— Я серьёзно.
— Я тоже.
Я повернула голову и посмотрела на него уже в упор.
С какого вообще он так спокойно говорит о моём самочувствии, будто имеет на это какое-то право? И с чего так уверен, что это вообще тема для разговора? Мы едем смотреть дом. Один дом. Не на операцию и не на край света.
— Вы вообще можете хотя бы один разговор довести до нормального человеческого вида?
Он не посмотрел на меня сразу. Только сменил полосу, пропустил вперёд машину и лишь потом сказал:
— А мы, по-вашему, сейчас чем занимаемся?
Я уставилась в лобовое стекло.
Вот именно из-за этого рядом с ним всё время было невозможно понять, он правда говорит серьёзно или просто у него даже такие вещи звучат как обычный рабочий комментарий.
Я открыла рот и снова закрыла.
Потому что, к сожалению, формально он был прав. Мы именно разговаривали. Просто в его исполнении обычный разговор всё время звучал так, будто под ним есть ещё один слой, который остается невысказанным.
И это бесило сильнее, чем если бы он просто был грубым.
***
Дом оказался не тем, чего я ждала.
Даже не знаю, чего именно я ждала — наверное, чего-то более театрального. Раз уж ради него у меня забрали субботу, он должен был хотя бы выглядеть внушительно.
Старый особняк. Заброшенная усадьба. Что-нибудь с трещинами, облупленной лепниной и окнами, которые уже заранее просят не входить.
А вместо этого перед нами оказался обычный старый дом, зажатый между новыми участками и пустой землей, где уже, видимо, что-то собирались строить.
Не уродливый. Не красивый. Просто неуместный. Двухэтажный, потемневший, с глухим фасадом, на который когда-то, возможно, даже было приятно смотреть. Сейчас он выглядел как вещь, которую слишком долго не решались выбросить, а потом вдруг решили встроить в новую дорогую жизнь и удивились, что она не подходит.
Рядом стояла машина охраны. Чуть дальше — еще одна, служебная. Пара мужчин о чём-то говорили у временного ограждения. Всё предельно буднично. Ни тумана. Ни воронов. Ни ощущения, что сейчас из окна вылезет рука мертвеца и отменит проект.
И всё же что-то в этом месте было не так.
Я вышла из машины и почти сразу почувствовала это телом, раньше мысли.
Не страх. Не “мне здесь не нравится”, как бывает от просто унылого места.
Скорее воздух здесь ощущался чуть плотнее, чем должен. Как будто в нём было что-то лишнее, но настолько тонкое, что не ухватить словами.
В висках сразу неприятно потянуло. Не больно. Просто как перед мигренью, когда организм первым понимает, что его сейчас попросят потерпеть.
Я закрыла машину и огляделась еще раз.
Ветер вроде был. Серое небо — тоже. Из-под ограждения торчала жухлая прошлогодняя трава. Шаги хрустели по гравию. Один мужчина из охраны кивнул Вельскому, второй сразу отступил в сторону, освобождая проход.
Всё обычное. Вот только у меня почему-то уже пересохло во рту.
— Лада.
Я повернулась.
Вельский стоял рядом, держа свой стакан за крышку, и смотрел не на дом, а на меня.
— Идемте.
— Да, — сказала я слишком быстро.
Мы пошли к ограждению. Гравий под ногами хрустел слишком громко. Или это мне так казалось.
Я старалась смотреть по сторонам с рабочим интересом: вход, окна, подъезд, двор, временные конструкции, всё то, на что и должна смотреть помощница на выезде. Но взгляд всё время возвращался к самому дому.
В нём не было ничего кричащего.
И именно это раздражало.
Если место вызывает у тебя такую реакцию, оно могло бы хотя бы выглядеть соответственно. А не стоять обычной старой коробкой, от которой почему-то хочется отвести глаза и одновременно смотреть еще внимательнее.
— Здесь уже кто-то смотрел всё до нас? — спросила я, больше для того, чтобы не идти молча.
— Да.
— И что?
— И мне не нравятся результаты.
Ну конечно.
А кому что у вас вообще нравится, Александр Леонидович.
Мы подошли ближе. На ступеньках у входа кто-то оставил следы грязи, дверь была приоткрыта, и именно в этот момент меня кольнуло сильнее — коротко, резко, в переносице и висках, как будто я слишком быстро вышла из тёплого помещения на мороз.
Я замедлилась почти незаметно.
По крайней мере, мне хотелось верить, что незаметно.
— Вы в порядке? — спросил Вельский, не поворачивая головы.
Я стиснула зубы.
— Да.
— Хорошо.
Нет. Не хорошо. Вообще ни разу не хорошо. Но объяснять это вслух на пороге старого дома, в котором мы даже еще не вошли, я точно не собиралась.
Внутри было прохладно.
Не по-подвальному сыро, а просто прохладно — так, как бывает в старых домах, которые слишком долго стояли без жизни и теперь не знают, как реагировать на людей. Свет из окон был серый, пыль не летала красивыми лучами, половицы не скрипели зловеще, стены не дышали мне в лицо древним проклятием. И, наверное, именно поэтому мне стало ещё хуже.
Слишком обычное место не имело права так действовать на тело.
Вельский говорил о чём-то с мужчиной из проектной группы.
Я слушала и почти не слышала. Речь шла о доступе, обследовании, несущих стенах, юридическом статусе части участка, ещё о чём-то, что в нормальном состоянии я бы спокойно удерживала и раскладывала по папкам в голове. Сейчас слова цеплялись с запозданием, как будто мне приходилось пробиваться к ним через вату.
Я прошла следом за ними вглубь первого этажа. Старые комнаты, потемневший паркет, лестница, слишком узкий коридор, запах дерева, пыли и чего-то ещё — не плесени даже, а просто застоявшегося времени. Ужасная, бессмысленная формулировка, но именно она первой пришла.
Голова болела уже ощутимо.
Я разжала пальцы, только сейчас заметив, что всё это время слишком сильно сжимала термокружку.
Не надо.
Просто соберись.
Это дом.
Просто дом.
Обычный дом, в котором тебе почему-то не нравится дышать.
Бывает.
Может, не выспалась. Может, потому что не позавтракала. Может, это всё вчерашний вечер, Макс, злость, суббота, Вельский, сама жизнь и прочие скучные объяснения, которые мне были нужны гораздо больше, чем любые другие.
— Здесь, — сказал кто-то впереди.
Я подняла голову.
Комната справа. Почти пустая. Только стол у стены, какие-то разложенные листы, строительный уровень, старая рама, снятая с окна и поставленная как попало. Обычная рабочая обстановка. И в тот момент, когда я переступила порог, меня накрыло сильнее.
Не зрелищно.
Просто разом сжало виски так, что на секунду потемнело по краям зрения. В груди стало неприятно пусто, как бывает в лифте, когда он вдруг дергается не туда. Я остановилась.
Совсем на миг.
Но этого хватило, чтобы мир тоже как будто замер вместе со мной.
— Лада? — окликнул меня Вельский, глядя не в бумаги или на людей, а на меня. От этого стало не по себе.
Я медленно повернула голову и сжала губы.
— Всё нормально, — сказала я.
Слишком быстро.
Он ничего не ответил сразу, и это было хуже всего.
Я знала уже эту его манеру: не спорить на месте, не сыпать вопросами, а просто смотреть так, будто твоя версия событий занесена в его внутренний реестр под грифом “сомнительно”.
Я шагнула внутрь комнаты.
Зря.
Стало так мерзко, что меня почти качнуло. Не так, чтобы кто-то со стороны ахнул и побежал спасать. Но тело уже всерьез начинало спорить с моей головой.
— Извините, — сказала я и сама не узнала свой голос. — Я выйду на минуту.
Мужчина из проектной группы посмотрел на меня мельком, без особого интереса, и кивнул, как кивают человеку, которому просто стало душно. Спасибо тебе, коллега, ты сейчас лучший человек в этом доме.
Я развернулась и слишком быстро вышла обратно в коридор.
Не бегом.
И только там поняла, что дышу чаще, чем должна. Как после резкого подъема по лестнице. Или после дурного сна, который закончился, а тело еще не верит в это.
Черт.
Нет. Нет-нет.
Только не это.
Не здесь. Не сейчас. Не в первую же поездку, где я так хотела просто отработать день и уехать домой.
Я прислонилась плечом к стене. Холодная Слишком холодная. Закрыла глаза и попробовала выровнять дыхание.
Ничего страшного.
Сейчас пройдёт.
Сейчас я выйду на улицу, попью кофе, приду в себя и сделаю вид, что это была просто духота, просто недосып, просто какая угодно телесная глупость, за которую не обязана отчитываться никому, особенно Александру Леонидовичу Вельскому.
— Лада.
Ну конечно.
Я открыла глаза.
Он стоял в паре шагов, без спешки, без тревожной суеты, без лишних движений. И от этого снова хотелось огрызнуться сильнее, чем если бы он бросился с вопросами.
— Мне просто нужен воздух, — сказала я раньше, чем он успел что-либо спросить.
— Хорошо.
И всё.
Только это слово.
Но в его голосе было слишком мало удивления.
Словно он уже видел именно это.
Словно не сомневался, что мне придется выйти.
Он не подошёл вплотную.
Не взял за локоть, не полез в лицо с вопросами, не начал играть в человека, который внезапно озаботился чужим самочувствием. И за это я была ему почти благодарна. Почти — потому что одновременно меня раздражало, насколько спокойно он всё это принял. Как будто заранее учитывал такой вариант.
— На улицу? — спросил он.
Я кивнула.
Мы вышли молча. Он первым, я за ним, и само это “я за ним” в тот момент бесило отдельно. Мне не нравилось, что тело уже выбрало за меня роль человека, которому сейчас нужен выход и воздух.
На крыльце стало лучше не сразу, но заметно. Холодный воздух ударил в лицо, ветер дернул волосы, я сделала вдох, потом еще один, и только тогда в голове чуть прояснилось. Виски все еще тянуло, но уже не так, что в глазах темнело.
Я крепче сжала свою термокружку, открыла, отпила давно остывшего кофе и уставилась в сторону дороги.
— Укачало? — спросил Вельский.
— Нет.
— Голова?
Я повернула к нему голову.
— Почему вы спрашиваете так, будто перебираете варианты из списка?
Он посмотрел на меня спокойно.
— Потому что я их перебираю, — невозможное существо... как можно быть таким спокойным, таким честным и при этом таким несносным одновременно?