Мой босс — Кощей

Глава 4

На воздухе мне стало лучше ровно настолько, чтобы снова можно было врать хотя бы без явного позора.

Я допила уже почти остывший кофе, ещё раз вдохнула ветер, поправила волосы, которые этот ветер успел распотрошить, и сказала себе очень простую вещь: всё. Хватит. Сейчас ты возвращаешься внутрь, смотришь, слушаешь, записываешь, не падаешь, не грубишь и не устраиваешь Александру Леонидовичу ещё одну незапланированную субботнюю катастрофу.

С последним было сложнее всего.

Потому что Вельский стоял рядом так, будто ничего особенного не произошло. Как будто женщины вообще часто выходят подышать на улицу посреди осмотра старого дома, потому что дом вдруг начинает действовать им на виски, а потом так же спокойно возвращаются обратно. И именно это его спокойствие раздражало до одури.

Если бы он хоть раз спросил как-то нерабоче. Хоть раз дернулся. Хоть как-нибудь показал, что происходящее выходит за границы “неприятного объекта”, мне, может, было бы легче. Но нет. Он стоял в пальто, с идеальным спокойным лицом, и смотрел то на дом, то на меня так, будто просто переставил в голове пару новых вводных.

Я ненавидела, когда меня переставляли в голове.

— Идемте, — сказал он.

Я кивнула и первой пошла к крыльцу, просто чтобы не чувствовать себя человеком, которого ведут.

Глупая мелочь, но мне было важно хотя бы это. Под ногами хрустнул гравий, прошлогодняя жухлая трава у ограждения дрогнула от ветра, за спиной один из проектников кому-то коротко сказал в телефон: “Пять минут”.

Всё звучало нормально. Обыденно. Почти так, будто ничего странного и не случилось.

Внутри дома от этого “почти” не осталось и следа.

Я переступила порог и почувствовала, как тело снова собирается в ту жесткую, ненужную внимательность, которая появляется, когда ты входишь туда, где тебе явно не рады. И хуже всего было то, что разум тут вообще ничем не помогал: он не находил ни одной нормальной причины для такой реакции.

Вельский не задавал вопросов.

Не говорил: “Ну что?”.

Не уточнял, не кружится ли у меня голова, не хочется ли мне выйти на воздух еще раз, не собираюсь ли я снова делать вид, что просто душно. Он вообще ничего не сказал. Но маршрут тут же изменился.

До этого я шла почти сама по себе, держась за проектную группу и пытаясь ловить хоть какие-то рабочие смыслы. Теперь стало иначе. Вельский как будто незаметно взял на себя всё: кто куда идет, где кто стоит, когда мы тормозим, в какую комнату заходим сначала, в какую потом. Ничего показательного. Никаких “сюда”, “туда”, “подождите”. Просто каждый раз оказывалось, что я или иду за ним, или стою именно там, где он, видимо, счел правильным меня поставить.

И это бесило сильнее, чем сам дом.

Потому что дом хотя бы был чужой. А Вельский вёл себя так, словно уже включил меня в свою внутреннюю схему движения по этому чертовому месту, и я там шла в графе “риск”, “ограничение” или “хрупкий элемент”, не знаю. Но явно не в графе “взрослый человек, который сам в состоянии решить, куда ему наступать”.

Мы снова поднялись на второй этаж. Виски сразу стянуло той же тупой, знакомой тяжестью, но уже не так резко, как в первый раз. Или я просто злее стала и злость временно работала как обезболивающее.

Вельский остановился у двери в дальнюю комнату, коротко что-то спросил у одного из сотрудников про вчерашние замеры, выслушал ответ и кивнул. Потом, не глядя на меня, шагнул чуть в сторону — и так удачно, что я автоматически осталась ближе к лестнице, а он оказался между мной и самой узкой частью коридора.

Вот это уже было совсем не случайно.

Я подняла на него глаза.

Он в этот момент смотрел на стену, на старую раму, на что угодно, только не на меня. Будто всё так и должно быть. Будто он вовсе не сдвинулся ровно туда, откуда проще контролировать, куда я пойду дальше.

Прекрасно.

Просто прекрасно.

Мы обошли ещё две комнаты. В одной было просто пусто и холодно, в другой — стол, документы, старые следы чьей-то жизни на стенах и очень неприятное ощущение, что воздух здесь плотнее, чем везде остальном доме. Не страшнее. Не темнее. Просто плотнее. Как если бы что-то годами копилось в этих стенах, а теперь не знало, куда деваться.

Я старалась держаться ровно. Спокойно. По-рабочему. Кивала, когда надо. Слушала. Смотрела. Даже пару раз что-то уточнила по делу, просто чтобы у самой не было ощущения, что я здесь уже не помощница, а случайно привезенная на объект нервная проблема.

Вельский замечал всё.

Это уже начинало становиться отдельной формой насилия.

— Лада, — сказал он в какой-то момент, когда я уже собиралась пройти к следующему дверному проему.

Я обернулась.

— Что?

— Не сюда, — слишком тихиц голос чтобы его услышал кто то кроме меня и слишком жесткая интонация, чтобы можно было ослушаться.

Я замерла в шаге от комнаты и медленно повернулась к нему всем корпусом.

— Что значит “не сюда”?

Он стоял в нескольких шагах, держа в руке планшет, который ему только что передали, и смотрел на меня с совершенно ровным лицом.

— Это значит, что вы пока останетесь здесь.

Я даже не сразу нашлась.

— На каком основании?

— На том, что вам и так уже нехорошо.

Господи.

Меня задел даже не сам смысл. Не то, что он, возможно, был прав. А то, как спокойно и по-деловому это прозвучало — будто моё самочувствие уже перестало быть чем-то личным и стало ещё одной деталью осмотра.

— У меня всё нормально, — сказала я снова. Да, эту нехитрую фразу я была готова повторять до бесконечгости, чтобы убедить в этом даже не его, а себя.

— Нет.

И вот это короткое “нет” опять сработало, как удар по нерву. Ровное. Негромкое. Без тени сомнения.

— Вы что, решили, что теперь можете командовать, как мне себя чувствовать?

Один из проектников, стоявший дальше, очень старательно сделал вид, что ему срочно понадобилось посмотреть в окно. Умница. Настоящий профессионал. Всем бы такой уровень такта.

Вельский не повысил голос, не нахмурился, не сделал вообще ничего эффектного. Просто чуть сдвинул планшет из одной руки в другую и сказал:

— Я решил, что вы туда не идете.

— Это не ответ.

— Для меня — вполне.

Я стиснула зубы.

Это уже было не про дом. Точнее, не только про дом. Про дом — да, меня от него вело, и отрицать это становилось всё тяжелее. Но гораздо сильнее меня сейчас бесило то, как быстро Вельский встроил моё состояние в свой порядок вещей. Сдвинул маршрут. Начал ставить меня там, где, по его мнению, безопасно. Смотрел так, будто вопрос уже не в том, есть ли со мной проблема, а только в том, как лучше с ней обращаться.

Я не хотела быть “обращением”.

— Я вам не фарфоровая чашка, — сказала я.

Он на секунду замолчал. И в этой короткой паузе я почти с удовольствием увидела, что моя реплика всё-таки слегка вышла за пределы его внутреннего сценария.

— Нет, — ответил он. — Чашки хотя бы не спорят.

Вот тут я уже почти рассмеялась. От злости, конечно. Не от его юмора.

И именно из-за этого стало ещё хуже.

Потому что дом давил, виски тянуло, а этот мужчина в пальто и свитере, без костюма, без галстука, без своей привычной офисной брони, всё равно умудрялся оставаться тем же невыносимо собранным Вельским, который почему-то решил, что моё тело — ещё одна вещь, которую он может грамотно разместить в пространстве.

Я смотрела на него и чувствовала, как злость поднимается уже не резко, а тяжело, почти вязко.

— Вам даже в голову не приходит, что можно было просто спросить?

Он не ответил сразу.

— О чём именно?

— О том, в состоянии ли я сама решить, куда мне идти и когда остановиться.

Вельский посмотрел на меня спокойно. Слишком спокойно для человека, который только что, по сути, отодвинул меня с дороги одним тоном.

— Если бы я считал, что вы сейчас это решаете достаточно трезво, я бы спросил.

Вот это уже ударило по-настоящему.

— То есть вы просто решили, что знаете лучше.

— В данном случае — да, — он сказал это без нажима, без бравады, даже без желания поставить меня на место. Просто как факт. А от фактов, сказанных таким тоном, злость почему-то только сильнее.

— Вы всё время ведете себя так, будто вам можно. Можно заметить. Можно решить. Можно переставить меня из одной точки в другую просто потому, что вам так удобнее. А меня, на секунду, никто не спрашивал, комфортно ли мне вообще быть частью этой вашей внутренней схемы.

Проектники молчали так профессионально, что за это им уже можно было выписывать премию. Никто не уходил. Никто не вмешивался. Но пространство вокруг нас всё равно стало уже. Даже без мистики. Просто по-человечески уже — так бывает, когда двое перестают прятаться за нормальный тон и начинают говорить уже по-настоящему.

— Лада, — сказал он. — Сейчас мне не особенно интересно, как это сформулировать, чтобы вам было комфортнее.

— Конечно. Вам вообще, по-моему, очень удобно жить в мире, где все чужие реакции — это досадный шум вокруг задачи.

На этих словах он чуть сузил глаза. Совсем немного. Не злость даже. Скорее то самое опасное внимание, с которым он, кажется, отмечал про себя действительно важные вещи.

— Я не считаю вашу реакцию шумом.

— Да? А чем тогда?

Он ответил не сразу.

И вот тут мне стало стыдно. Не за слова даже — за себя. За то, как сильно меня уже ведёт, если я вообще дошла до этого разговора. За то, что он всё это видит.

И сильнее всего бесило, что всё летит к чёрту именно сегодня.

Не в какой-нибудь случайный вторник, не в длинный рабочий день, который и так не жалко. А в субботу. В субботу, которую я с утра так упрямо решила спасти: просто нормально отработать, никому не создавать проблем, сделать всё как надо, не облажаться и уехать пораньше. Вернуть себе вечер. Макса. Нормальную жизнь. Хоть что-нибудь.

Вместо этого я стояла посреди старого дома, сжимала термокружку так, будто она могла удержать меня в приличном человеческом состоянии, и спорила с собственным начальником о вещах, которые в нормальном мире вообще не должны звучать вслух. Одна из самых дрянных суббот в моей жизни и без того была связана с бабкой, но эта, кажется, уже уверенно выходила в лидеры.

В обычный рабочий день я бы никогда не стояла перед ним вот так и не выясняла, кто из нас что считает и кем именно он меня уже успел назначить в своей голове.

— Тем, что влияет на ситуацию, — сказал он наконец.

И это было хуже.

Потому что “шум” еще можно было бы ненавидеть. А вот это — нет. Это уже всерьёз.

— Вы сейчас очень спокойно называете меня фактором, — сказала я.

— Я называю фактором то, что происходит. Не вас.

— Какая щедрая поправка.

— Я не пытаюсь вас задеть.

— Нет, — сказала я и сама услышала, как у меня дрогнул голос. — Вы просто слишком быстро начали вести себя так, будто имеете право распоряжаться моим самочувствием, как частью рабочего процесса.

Вот. Сказала.

Наверное, именно это было самой честной фразой за весь день. Потому что дело действительно было не только в доме.

Дом давил на виски, на дыхание, на ту тонкую часть тела, которая первой понимает, что где-то не так. Но Вельский давил на другое. На чувство контроля над собой. На право самой решить, мне плохо или нет, идти мне дальше или нет, что вообще происходит с моим телом в этом доме и почему мне от этого так мерзко.

— Я не распоряжаюсь вашим самочувствием, — сказал он.

— Вы уже это делаете.

Он смотрел на меня спокойно. Слишком спокойно.

— Нет. Я просто отказываюсь делать вид, что не вижу очевидного.

И именно из-за того, как ровно он это произнёс, я поняла, что сейчас ещё немного — и сорвусь уже не в колкость, а по-настоящему.

— А вы не думали, что, может быть, я не хочу, чтобы это было очевидно? — спросила я.

Вот теперь он замолчал. В этой паузе было всё, что я не сказала вслух: что мне тошно от того, как он смотрит; что мне стыдно стоять перед ним вот так; что я не хочу быть женщиной, которая на серьёзном рабочем объекте говорит “мне здесь нехорошо”, как какая-то бабка с деревенским чутьем на дурные дома; что я вообще не хочу, чтобы в этой картине так явно было мое самочувствие — виски, горло, сбившееся дыхание.

— Принято, — сказал он наконец. — Но это уже ничего не меняет.

Вот тут я чуть не рассмеялась.

Потому что это было так по-вельски, что даже красиво. Сдержанно. Точно. Почти не жестоко — просто очень окончательно.

И именно в этот момент дом, кажется, решил, что с него тоже хватит.

Это началось не звуком и не светом.

Сначала просто стало тише. Не в коридоре даже, а в самой комнате, куда я пыталась пройти. Тише, чем должно быть в доме, где есть люди, ветер за окнами, чьи-то шаги на лестнице, чужая техника, голоса. Как будто воздух на секунду собрался слишком плотно и проглотил верхний слой всех звуков.

Я замолчала на полуслове.

Вельский тоже.

Вот это и было самым плохим.

Потому что если бы только я, можно было бы еще попытаться списать всё на свою чудесную субботнюю нервную систему. Но он оборвал движение, чуть повернул голову и посмотрел вглубь комнаты уже не как человек, занятый спором с помощницей, а как тот, кто вдруг заметил в объекте что-то не по плану.

Один из проектников опустил глаза в планшет.

Тот мигнул и погас.

Просто взял и погас у него в руках.

— Что за… — начал он, встряхнул его, снова нажал кнопку.

Ничего.

Второй мужчина, стоявший у окна, поднял голову.

— Сел?

— Был почти полный.

И вот тут у меня внутри всё оборвалось. Так же резко и гадко, как в первый рабочий день, когда у меня перед Вельским сдох сначала ноутбук, потом телефон, и я стояла с ощущением, что прямо сейчас меня аккуратно, без лишнего шума сотрут из списка живых. Только тогда это было унизительно. А сейчас — хуже. Тогда я хотя бы могла думать, что просто ужасно облажалась. Сейчас эта мысль уже не спасала.

Я стояла, не двигаясь.

Виски сдавило так резко, что на секунду перестало быть понятно, где в этой картине заканчивается дом и где начинаюсь я.

Воздух с виду оставался совершенно обычным: те же окна, те же стены, тот же старый стол, та же облупленная рама. Ничего такого, во что можно ткнуть пальцем и сказать: вот, видите?

Внутри этого обычного вдруг стало невозможно стоять. Как будто в меня медленно, упрямо вкручивали что-то холодное — не в кожу даже, а глубже, туда, где тело уже само понимает, что с местом что-то не так, а голова всё ещё пытается притворяться взрослой и разумной.

Вельский не смотрел на проектников.

Он смотрел туда, куда я всё это время не хотела смотреть слишком внимательно — на меня и на дверной проём одновременно. Как будто именно между этим домом и моим телом сейчас происходило что-то, чего он не ожидал увидеть так быстро.

— Пойдемте вниз, — сказал он.

Не громко.

Но в этот раз в голосе появилось то, чего раньше не было. Не паника. Не жёсткость ради власти. Скорее скорость. Как если бы решение уже принято и дальше оставалось только делать.

Проектники двинулись сразу. Один ещё пытался оживить планшет на ходу, второй убирал документы, третий что-то сказал. Всё это было до смешного нормальным на фоне того, как сильно меня в этот момент прошивало от одного лишь ощущения комнаты.

Я сделала шаг назад.

Зря.

Потому что пол под ногой как будто оказался не там, где я ожидала. Не провалился. Не поехал. Просто тело вдруг потеряло связь с обычным чувством пространства на долю секунды — а этого вполне достаточно, чтобы качнуться, когда и так держишься на злости и упрямстве.

Вельский оказался рядом сразу.

Слишком быстро.

Как будто всё это время уже был внутренне готов к тому, что именно сейчас меня поведёт сильнее.

Он схватил меня за запястье.

Коротко. Точно. Без рывка. Просто не давая сделать еще один шаг в комнату.

И в ту же секунду воздух изменился снова.

Не в комнате уже — между нами.

Это было так тонко, что если бы я попыталась потом объяснить, сама бы себе не поверила. Не искра, не жар, не какая-нибудь романтическая чушь, которой тут и близко быть не должно. Хуже. Как будто дом вдруг очень чётко отметил точку, где я и он оказались в одном напряжении.

Меня качнуло не от него. И не от комнаты отдельно. А от того, что всё это на секунду совпало.

Я резко вскинула голову.

Вельский смотрел уже не на меня, а сквозь — в саму комнату, в дверной проём, в воздух, я не знаю куда. Но пальцев не разжал. И лицо у него оставалось почти таким же спокойным, как всегда.

Почти.

Только в глазах появилась собранность другого порядка. Не та, с которой он ведёт совещание или ставит людей на место. Быстрее. Жёстче. Как будто в следующий момент он был готов не спорить, а делать.

— Назад, — сказал он.

Не просьба.

Не крик.

Просто слово, которому в этот момент почему-то невозможно было не подчиниться.

Я не ответила. И не потому, что слушалась его. Потому что в ту же секунду поняла: если дернуться, шагнуть, вывернуться, доказать ему свое право стоять где хочу — станет хуже.

Он отвел меня от дверного проёма почти незаметно.

Не тащил — и от этого было только острее, потому что я слишком ясно чувствовала: он не борется со мной, он меня удерживает. Как удерживают что-то, что не должны сейчас отпустить дальше.

Когда мы оказались в коридоре, он отпустил запястье.

Кожа тут же вспыхнула.

Я отступила на шаг.

И сразу почувствовала, как дом снова наваливается сильнее.

Вот это было уже по-настоящему плохо.

Потому что рядом с ним в ту секунду мне дышалось хоть на каплю легче. Стоило отойти — и всё вернулось. Давление в висках. Сухость в горле. То мерзкое ощущение, будто пространство начинает тебя подталкивать не в ту сторону.

Нет.

Нет-нет.

Я не собиралась стоять тут и признавать, что мне стало легче не просто от того, что меня вытащили из комнаты, а от его близости в той конкретной секунде. Это звучало бы так плохо, что я бы сама себе влепила пощёчину.

Но, судя по его лицу, Вельский тоже что-то понял. Потому что он стоял слишком близко, смотрел слишком внимательно и, кажется, уже не мог делать вид, что всё происходящее — просто моя впечатлительность.

— На улицу, — сказал он.

Я только кивнула.

На большее меня не хватило.

На улице ветер ударил в лицо так резко, будто кто-то специально распахнул окно в другой реальности и выпустил сюда всё, что ещё можно было считать нормальным.

Я жадно вдохнула и только тогда поняла, насколько до этого мне не хватало воздуха. Гравий под ногами хрустнул слишком громко. У ограждения шевельнулась жухлая трава. Один из проектников что-то сказал в телефон вполголоса, другой курил, отвернувшись в сторону, и вообще всё вокруг было настолько обыденно, что хотелось сесть прямо на землю и остаться здесь до вечера.

Вельский не отходил далеко.

Не трогал меня.

Не заговаривал сразу.

Но стоял достаточно близко, чтобы я всё равно чувствовала его рядом — пальто, холод, сухой запах кофе, ту невозможную собранность, которая у него почему-то не слетала даже в такие моменты.

Я сделала еще один вдох.

Потом ещё.

— Лучше? — спросил он.

Я даже не сразу ответила. Потому что в этом коротком слове не было ни жалости, ни раздражения, ни того мягкого человеческого тона, за который можно было бы честно ненавидеть. Просто вопрос. Очень спокойный. И, кажется, слишком внимательный.

— Не знаю, — сказала я честно.

Это прозвучало слабее, чем мне хотелось, и я сразу разозлилась. Почему рядом с ним у меня вообще всё время так: либо слишком резко, либо вот так — жалко и не к месту.

— Лада.

— Что? — я чуть развела руками, действительно не понимая что еще от меня нужно этому несносному человеку.

Он смотрел на меня всё так же спокойно.

— Перестаньте делать вид, что дело только в доме, — эти слова заставили меня сжаться и замереть, уставившись на него с суеверным ужасом. Нет. Он же не называет меня ведьмой? Он же не намекает, что скорее поверит в "плохой дом", чем в недосып, спертый воздух в давно не проветренном помещении и нервы у своей помощницы?