- -
- 100%
- +
Снег на охоте всегда один и тот же — холодный, скрипучий, оседающий на одежде, седлах, гривах лошадей густым покрывалом.
Люди на охоте разные. В тот день они были слишком собранные. Слишком красивые. Слишком внимательные к тому, кто куда смотрит.
Я не любила охоты. Я ездила на них как на обязанность: рядом с королем, чуть позади, с улыбкой, которая должна означать “семья”. Меня учили держаться так, чтобы никто не видел, сколько внутри пустоты. И я научилась.
Я не научилась только одному: верить в случайности, когда вокруг столько свидетелей.
Эйнар ехал впереди. Плечи ровные, взгляд спокойный, как будто лес принадлежит ему так же, как корона. Я видела его профиль — и в какой-то момент подумала, что он выглядит почти молодым. Это была последняя мысль, в которой не было страха.
Потом всё случилось не так, как должно случаться на охоте.
Не “бах” и падение.
Тишина. Короткая, неправильная пауза, в которую я успела заметить чужие лица раньше, чем лицо Эйнара. У кого-то дрогнули пальцы на поводьях. Кто-то резко отвернул голову, будто ему показали то, что нельзя видеть. А кто-то… кто-то слишком быстро понял, что теперь надо делать.
Эйнар рухнул в снег тяжело. Белое стало красным. Лес не ахнул — он никогда не ахает.
Люди тоже не закричали сразу. Сначала сработало другое: кто-то уже наводил порядок, пока кровь еще растекалась по снегу.
— Несчастный случай, — сказал кто-то ровным тоном, и слово легло на всё сразу: на кровь, на тишину, на глаза, которые пытались не встречаться с моими.
Я запомнила не имя говорящего.
Я запомнила скорость, с которой это слово нашли. Будто оно лежало заранее, под рукой.
Меня не подпустили сразу. Меня вообще перестали замечать как человека. Я стала деталью в кадре: вдова, мать наследника, правильная фигура, которую нужно поставить на нужное место, чтобы история вышла приличной.
Я сидела в седле, пока мне кто-то говорил “держитесь” и “мы доставим” и “это страшно, но бывает”. Слова ударялись о меня и падали вниз, в снег, как мелкие монеты. Я смотрела на кровь на белом и думала только об одном: если они так быстро нашли “несчастный случай”, значит, у них уже есть всё остальное.
Во дворце я не плакала в коридорах.
Нельзя.
Я плакала только когда оставалась одна — и то не всегда, потому что одиночество здесь тоже не принадлежало мне.
Кайрен спал, когда меня привели в мои комнаты. Ему тогда было… ещё слишком мало, чтобы понимать, что отец не вернётся. Я подошла к его кровати, коснулась теплого лба — и впервые за весь день почувствовала что-то похожее на землю под ногами.
Он проснулся ночью.
Не плачем — это было бы проще.
Он проснулся так, будто его кто-то выдернул из сна за горло. Горячий. Вялый. Глаза мутные, губы сухие.
Когда я взяла его на руки, он не обнял меня как обычно — просто повис, непривычно тяжелый, будто из него вынули живое тепло.
Сердце у меня сжалось от страха и боли.
Я не закричала.
Я не позвала полдворца.
Я сделала то, что умею делать лучше всего: закрыла дверь, отрезала лишние голоса и стала считать.
Кто заходил в детские после охоты.
Кто приносил воду.
Кто менял бельё.
Кто держал Кая на руках, пока я стояла рядом с телом Эйнара и была “правильной”.
Слуги скажут “это от нервов”.
Врач — “простуда”.
Канцелярские люди — “только не поднимайте тревогу”.
Я смотрела на ребёнка и знала: это не простуда. Не нервы. И тревога обоснована.
Это было похоже на дворцовые яды — те, что не убивают на месте, а ломают исподволь, чтобы ты до последнего верил, что это усталость, простуда, нервы — и что виноват сам.
Я подняла Кая выше, прижала к себе и вдохнула. От него пахло молоком, потом, детским теплом… и ещё чем-то чужим. Тонким, едва уловимым. Как будто на его коже была чужая рука.
Я пошла в маленькую комнату рядом с моими покоями — там, где я держала травы. Не “колдовство” для балов и красивых историй.
Работа.
Пахучие связки, настои, порошки, которые меня учили делать так, чтобы не убить, когда хочешь спасти.
Я работала быстро. В голове было пусто, как в мороз. Я делала только то, что надо: проверяла реакцию, слушала дыхание, удерживала температуру, не давая телу ребёнка уйти.
Магия пришла не как свет и не как песня.
Она пришла как боль.
Она всегда приходит так, когда делаешь что-то на пределе.
Сначала в ладонях появляется жар, потом он поднимается выше, в локти, в плечи, и кажется, что кости внутри становятся слишком хрупкими.
Дрожь в пальцах — не от страха, от того, что сила не хочет быть послушной.
Сила хочет вырваться.
Я удержала её. Потом потеряла на секунду — и комната будто качнулась. Огонь в лампах дрогнул. Тень у стены сдвинулась не так, как должна. Я услышала свой собственный вдох, резкий, как у человека, который выплывает из-под льда.
Я снова удержала.
Кай застонал. Я ненавидела этот звук больше, чем любой шепот дворца.
Я работала до рассвета.
В какой-то момент его жар начал спадать. Дыхание стало ровнее. Он перестал висеть у меня на руках этой чужой, безвольной тяжестью — и снова стал ребёнком, моим ребёнком. И тогда я впервые за ночь позволила себе выдохнуть.
Цена пришла сразу.
Голова стала тяжелой.
Пальцы не слушались.
Я сидела на полу у кровати, прижимая ладони к коленям, чтобы никто не увидел, как они дрожат. У меня было ощущение, будто по коже проходит мелкая судорога — и это будет продолжаться ещё долго, не день и не два.
Я знала этот откат. Я знала эту ломку.
Когда-то давно, ещё до короны, до брака, до того, как мою жизнь начали переписывать чужими решениями, я уже чувствовала похожее — но по другой причине. Рядом с одним человеком магия во мне становилась тише. Ровнее. Как будто кто-то держал моё дыхание вместе со мной. Как будто тело наконец вспоминало, что такое не бороться каждую секунду. Потом этот человек исчез из моей жизни так, что мне даже не дали сказать “да” или “нет” до конца. И откат был не просто болью. Откат был тем, что делает тебя опасной: сила выходит из рук, ломает вещи, срывает сон, превращает сутки в серую дыру.
Я пережила это. Он — тоже. Я знала.
Я проглотила это воспоминание, как проглатывают слишком горький настой: быстро, без удовольствия, ради эффекта. Мне нельзя было думать о нём. Не сейчас.
Сейчас у меня был Кай.
И был дворец, который делал вид, что ничего не происходит.
Днём мне сказали правильные слова: наследник здоров, просто испугался, просто траур, просто осторожность. Я повторила их ровным голосом и держала улыбку так, будто она держит стены.
Я научилась жить так: говорить одно, делать другое, думать третье.
Я прожила так больше года. Я выжила. Я до сих пор иногда не понимаю как.
А потом, вечером, когда Кай уже спал — крепко, с ладонью под щекой, так, что хочется верить в мир, — в мои комнаты принесли пакет с печатью.
Печать была свежей. Бумага пахла воском — и чужими пальцами, которые держали её слишком уверенно.
Её протянули мне так, будто я не королева-мать, а строка в ведомости. Будто решение уже прожило где-то свою ночь — в теплых кабинетах, за закрытыми дверями, — и теперь пришло сюда только за моей подписью.
Я посмотрела на печать — и внутри у меня всё стало ледяным.
Слишком быстро.
Снова.
Я знала этот темп. Так двигаются только вещи, которые не обсуждают. Так оформляют то, что уже решенр.
На этот раз это было не про траур.
Это было про меня.
Про то, как легко меня можно перевести из “матери наследника” в “жену кого-то”. Про то, как вежливо — почти ласково — меня могут вывести из дворца, не выгоняя. И оставить моего ребёнка здесь, среди улыбающихся лиц и чистых рук.
Я подняла глаза на человека, который принёс пакет, и поняла: он не ждёт ответа. Он ждёт, что я приму.
И в эту секунду мне стало ясно — если я сейчас ошибусь, совсем скоро я проснусь уже в чужой жизни.
И Кай проснётся без меня.
Глава 1
Печать я не сломала сразу.
Пакет лежал на столе так, будто это не бумага, а маленькое животное: если тронешь — укусит. Я стояла над ним, чувствуя, как во мне поднимается знакомое, злое спокойствие. Это не то спокойствие, которое даёт уверенность. Это то, которое приходит, когда ты понимаешь: сейчас всё будет делаться без тебя, и единственное, что тебе остаётся — не дать себя сломать.
Я провела ногтем по воску, разрезая печать аккуратно, почти нежно. Точно так же я иногда вскрывала повязку на ране ребёнка: не потому что мне приятно, а потому что я должна видеть, что под ней.
Внутри был лист с ровным почерком и ровными формулировками. Я пробежала взглядом первые строки и сразу почувствовала, как мороз проникает под кожу.
«…в целях стабильности…»
«…во избежание…»
«…в соответствии…»
Я прочитала ключевое вслух — не для того, чтобы услышать, а чтобы закрепить в воздухе, как закрепляют диагноз.
— «…заключение брачного союза с утверждённым кандидатом…» — мой голос прозвучал ровно. — «…кандидат будет объявлен в установленном порядке».
Имени не было.
Ни подписи конкретного человека, ни даже намека.
Только печати Канцелярии Короны и имя канцлера Тормана внизу — как если бы это само по себе отвечало на все вопросы.
Дверь тихо скрипнула. Я не обернулась сразу — я знала, кто это. В моих покоях люди ходили осторожно, как по тонкому льду.
— Ваше величество… — голос был женский, молодой. Одна из тех, кто по долгу службы умеет быть невидимой.
— Скажи, что ты хотела сказать, — ответила я и только потом подняла взгляд.
Девушка замерла на пороге, держа руки сложенными перед собой.
— В коридорах говорят… что это… — она запнулась, — что это “решение”. Окончательное.
— Конечно, окончательное, — сказала я и вернулась к листу. — Иначе зачем им печать?
Она сглотнула.
— Канцлер Торман просил передать… что завтра утром… будут ждать… ответа.
Я подняла взгляд снова.
— Ответа? — я слегка приподняла бровь. — Ты видишь здесь вопросительный знак?
Она покраснела, но не отступила.
— Они называют это… “согласованием формальностей”.
“Формальности”.
Я запомнила это слово ещё с тех времён, когда мои собственные желания можно было упаковать в красивый футляр и назвать “неподходящими”. Формальности — это то, чем убивают без крови.
— Поняла, — сказала я. — Иди.
Она сделала два шага назад, но всё же спросила — тихо, почти шёпотом:
— Ваше величество… имя… правда объявят позже?
Я посмотрела на неё так, что ей стало стыдно за вопрос.
— Имя объявят тогда, когда им будет удобно, — сказала я. — А мне удобно сейчас.
Она ушла, закрыв дверь мягко, будто боялась разбудить дом. Я снова опустила глаза на бумагу и прочитала ещё раз: “утвержденный кандидат”.
Значит, кандидат уже выбран. Значит, разговор не про “за кого”, а про то, как меня переведут в новую роль так, чтобы никто не назвал это насилием.
Я сжала лист так, что он хрустнул. Не потому, что хотела его уничтожить — потому, что некуда было деть силу, которая поднялась во мне волной.
Пальцы вспотели. Я почувствовала влажность на ладонях, холодный липкий след на воске, который остался на коже, и это почему-то разозлило меня сильнее всего — как будто даже мои руки уже не принадлежат мне, раз они реагируют не так, как я хочу.
— Тварь, — сказала я самой себе, и это слово было не про бумагу. Оно было про механизм.
Снаружи дворца кто-то мог бы решить, что я сейчас — слабая вдова, которая боится. Внутри дворца я не имела права на такое впечатление. Поэтому я сделала то, что умею: заставила дыхание стать ровным, плечи — прямыми, лицо — спокойным.
Я расправила лист на столе, разгладила его ладонью так, будто он не был смят. Будто я не оставила на нём следов.
Именно в этот момент в дверь снова постучали. Не осторожно, как раньше. Чуть увереннее.
— Войдите, — сказала я.
Вошёл мужчина.
Не слуга. Не солдат.
Канцелярский — по осанке, по тому, как он держал себя: будто его одежда — это власть, а не ткань. В руках у него не было оружия, но он всё равно выглядел опаснее многих с мечом.
— Ваше величество, — он поклонился ровно настолько, чтобы не унизиться. — Я прибыл от Канцелярии Короны. Для уточнения сроков.
Я не предложила ему сесть. Он и не просил.
— Уточняйте, — сказала я.
— Завтра утром канцлер Торман ожидает вас для подтверждения получения документа. И… — он сделал паузу, — для обсуждения процедуры.
Я посмотрела на него и, не отрывая взгляда, медленно положила ладонь на лист. Под ладонью бумага была теплая от моих пальцев. Влажная чуть-чуть. Я чувствовала, как она поддаётся.
— Я получила, — сказала я.
— Прекрасно, — кивнул он. — Тогда завтра.
— Имя, — сказала я.
Он моргнул один раз.
— Прошу прощения?
— Вы услышали, — сказала я. — Имя утвержденного кандидата.
Он замолчал.
Это не было растерянностью. Это молчание было инструкцией: не отвечай.
— Имя будет объявлено в установленном порядке, — произнёс он наконец.
— Значит, в неустановленном вы его назвать не можете, — сказала я.
Он снова поклонился, уже чуть ниже. Не уважение — оборона.
— Ваше величество, я не уполномочен…
— Конечно, — оборвала я. — Вы уполномочены только приносить бумагу и уходить.
Он напрягся, но удержал лицо.
— Завтра, — повторил он и пошёл к двери.
— Передайте канцлеру, — сказала я ему в спину, — Что я не обсуждаю “процедуру”, пока не знаю, что именно мне предлагают подписать.
Он остановился на миг. Потом открыл дверь и ушёл.
Когда дверь закрылась, я снова посмотрела на бумагу. На следы от моих пальцев — почти незаметные.
Вдруг подумала: если они так уверены, что я соглашусь, значит, они уже посчитали мой страх.
Они считают меня предсказуемой.
Пусть.
Я подняла лист и снова сжала. На этот раз — аккуратно, чтобы не порвать. Чтобы он просто стал чуть менее “правильным”, чуть менее гладким. Как напоминание: я — не строка в ведомости.
Я снова читала документ так, как читают договоры в доме, где за улыбками прячут зубы. Не глазами вдовы. Глазами человека, который знает, что именно в формулировках прячутся ножи.
“Королева-мать” — красивое слово. Оно звучит так, будто у тебя есть власть. На деле это слово держится на двух вещах: на привычке двора и на том, что у тебя ребёнок. Пока ты — мать наследника, с тобой считаются. Пока ты — часть истории.
А “жена” — это слово, которым тебя можно вынести из истории, не выгоняя.
Я нашла нужный пункт быстро. Они всегда прячут нужное в середине, чтобы у тебя устали глаза.
“…в случае заключения брачного союза…”
“…статус…”
“…права и обязанности…”
Там не было прямого “вы лишаетесь”.
Они не были такими грубыми.
Там было “подлежит пересмотру”. “Подлежит уточнению”. “В соответствии с традицией”.
Традиция — это чужая рука на твоём горле, только в перчатке.
Я представила, как это будет выглядеть на практике. Не в словах — в коридорах.
— “Теперь вы не королева, ваше величество”.
— “Теперь вы супруга”.
— “Теперь вам не положено…”
И главное: “Теперь наследник… остаётся здесь.”
Меня не обязаны отправлять в ссылку. Меня можно оставить в дворце — и всё равно отрезать. Мягко. Вежливо. С “заботой”. С “режимом”.
Я поднялась и прошлась по комнате, чувствуя, как тело гудит от усталости, как после долгой ночи, когда спасала Кая. Усталость была фоном — привычной. Но на фоне сейчас звенела другая нота: холодная ясность.
Если я подпишу не глядя, я подпишу себе новый распорядок жизни.
Снова стук в дверь. На этот раз мягкий, домашний.
— Войдите.
Это была старая служанка, та, что помогала мне ещё до того, как я стала “величеством”. Она принесла чай и поставила на стол, не поднимая глаз.
— Ваше величество, — сказала она тихо. — Вам надо есть.
— Я знаю, — ответила я.
Она постояла, будто хотела сказать что-то ещё, и всё же рискнула:
— Говорят… вам хотят подобрать… достойного.
“Подобрать”. Как ткань. Как украшение. Как новую роль.
— Достойного чего? — спросила я, и голос у меня был спокойный.
Она пожала плечами, не умея отвечать.
— Достойного… вас. И короны.
Я улыбнулась — правильно, так, как меня учили.
— Корона не нуждается в достоинстве, — сказала я. — Корона нуждается в послушании.
Служанка побледнела и быстро ушла, будто я её ударила. А я осталась у окна и подумала: если они так активно “подбирают” мне жизнь, значит, они уверены, что я не умею выбирать.
И вот здесь, в этой ясности, цель стала простой.
Мне не нужен был счастливый брак. Мне не нужен был новый муж.
Мне нужно было одно: чтобы мой ребенок просыпался и видел меня.
Чтобы ночью я могла открыть дверь детской без чьего-то разрешения.
Всё остальное — разговоры, титулы, улыбки — можно было пережить.
В коридоре я столкнулась с тем, чего ждала. У дворца есть свои законы: если ты получила удар, тебя обязательно заставят улыбнуться так, будто это ничего не значит.
Меня остановили у галереи, где обычно встречались те, кто считал себя лицом государства. Там пахло воском, дорогими тканями и чужой уверенностью. Среди них был и канцлер Торман — я узнала его сразу по тому, как он стоял: будто его не касаются ни снег, ни смерть, ни дети.
— Ваше величество, — сказал он и улыбнулся так, как улыбаются человеку, которого собираются поставить на место. — Рад видеть вас… в силе.
Я наклонила голову. Вежливо. Ровно.
— Канцлер.
Он сделал шаг ближе, оставляя остальным возможность слушать.
— Двор переживает, — произнёс он. — Но, к счастью, наследник здоров. Это важно, чтобы слухи…
Я услышала слово “слухи” и поняла: меня сейчас не утешают. Меня инструктируют.
— Разумеется, — сказала я.
— Вам следует быть осторожной в формулировках, — продолжил он мягко. — Люди любят драму. А государству нужна уверенность.
“Государству.” Так они называли себя.
— Государству нужна правда, — сказала я спокойно.
Его улыбка не дрогнула.
— Правда бывает разной, ваше величество. Есть правда личная. И правда государственная.
Я почувствовала, как во мне поднимается та же холодная злость, что сжимала бумагу. Но я держала лицо. Держала.
— Вы хотите, чтобы я сказала, что всё в порядке? — спросила я.
— Я хочу, чтобы вы сказали, что наследник здоров, — ответил он. — И что двор спокоен.
Я посмотрела на людей вокруг. На их внимательные глаза. На то, как они будто бы не слушали, но ловили каждое слово.
— Наследник здоров, — сказала я ровно.
Канцлер удовлетворенно кивнул, будто я сдала экзамен.
— Прекрасно. Это снимает лишние вопросы. Вы понимаете… в такие времена любые намеки…
— Я понимаю, — перебила я.
Он чуть приподнял бровь. Слишком смело — перебить канцлера. Но я была королевой-матерью. Пока.
— Тогда мы с вами договорились, — сказал он, и в его голосе было что-то неприятно дружелюбное. — Завтра утром я жду вас. Нам предстоит обсудить ряд… формальностей.
Формальности снова. Они любили это слово.
— Я приду, — сказала я.
— Вот и чудесно, — произнёс он, и его улыбка стала шире. — Мы все хотим вам добра, ваше величество.
“Мы.”
Я едва не рассмеялась.
Когда я вышла из круга их внимания, я услышала за спиной тихий шёпот:
— Бедная.
— Такая молодая.
— Надо же, как держится.
Я шла по коридору и думала: они запрещают мне правду, потому что правда — это оружие, которое они не контролируют.
Они хотят, чтобы я говорила их словами. Чтобы я стала их голосом.
А если я стану их голосом — я перестану быть собой.
И тогда им будет проще забрать у меня всё остальное. В том числе и право на моего ребёнка.
***
К детским вели два коридора: один парадный, по которому ходили те, кто хотел быть замеченным, и один тихий — для тех, кто делал работу.
Я всегда выбирала тихий. Не потому, что боялась людей. Потому что в парадном коридоре любая мать становится спектаклем.
У двери меня встретила няня. Она поклонилась быстро и улыбнулась так, как улыбаются человеку, которого уважают и боятся одновременно.
— Ваше величество. Он спит.
Слова “он спит” должны были бы звучать просто. Но в них было слишком много смысла. “Он спит” — значит, пока всё ещё моё. Пока ещё.
— Давно? — спросила я.
— Час, — ответила она. — Он сегодня был спокойный. Смеялся на прогулке.
Я кивнула. Мне хотелось увидеть его сейчас — не потому, что я сомневалась в няне, а потому, что мои руки должны были убедиться сами.
— Я ненадолго, — сказала я.
Няня отступила, открывая дверь.
Внутри было тепло. Запах детской — молоко, дерево, чистое бельё, травы, которыми я натирала ручки Кая в зимние дни, когда воздух становился сухим. Он лежал на боку, положив ладонь под щеку, и дышал ровно. Его волосы — светлее моих — выбивались из-под одеяла. Лицо было спокойным. В такие моменты дворец казался почти нормальным домом, и от этого становилось ещё страшнее.
Я подошла ближе, наклонилась, коснулась пальцем его лба. Тёплый. Нормальный. Живой.
— Мама… — пробормотал он во сне, не открывая глаз.
У меня внутри что-то сжалось. Сильнее, чем при разговоре с канцлером. Сильнее, чем при чтении бумаги.
— Я здесь, — прошептала я.
Няня стояла у двери, не шевелясь. Я повернула голову.
— Кто сегодня дежурил? — спросила я негромко.
— Я и Астрид, — ответила она. — Как обычно.
— Никого нового?
Она чуть замялась.
— Нет, ваше величество.
Эта пауза была слишком маленькой для лжи и слишком большой для правды. Я заметила её и запомнила.
— Хорошо, — сказала я. — Если он проснется ночью… ты знаешь.
— Да, — быстро ответила няня. — Мы сразу позовем вас.
Это было правильно сказано. Но я всё равно услышала: “мы позовём”. Не “вы придёте”. В дворце разница между этими фразами была разницей между властью и милостью.
Я ещё раз посмотрела на Кая и заставила себя отступить. Уходить от спящего ребёнка всегда сложнее, чем от совещания. Потому что совещание — это театр, а ребёнок — это правда.
У двери я остановилась и спросила уже совсем тихо:
— Скажи мне честно. С ним всё хорошо?
Няня подняла глаза. В них было искреннее человеческое.
— Сегодня — да, ваше величество.
“Сегодня.”
Я улыбнулась ей, и улыбка вышла почти настоящей.
— Тогда пусть спит, — сказала я. — И ты тоже… если сможешь.
Она чуть дрогнула, как будто я дала ей разрешение быть человеком, а не частью режима.
Я вышла из детских и почувствовала, как холод коридора снова ложится на плечи. Детские рядом. Не дверь-в-дверь. Достаточно близко, чтобы я слышала каждое шуршание. И достаточно далеко, чтобы однажды кто-то мог встать между мной и этой дверью.
Глава 2
На столике у стены лежала папка. Не моя. Бумаги с печатями. Перья. Список.
Над папкой склонилась женщина в строгом платье — одна из канцелярских. Она не выглядела важной. Именно поэтому была опасной. Она подняла глаза, увидела меня — и тут же улыбнулась.
— Ваше величество.
— Что это? — спросила я.
Она сделала вид, что удивилась вопросу.
— Обычные формальности. Пересмотр распорядка, чтобы… — она поискала слово, — Чтобы всё было в порядке в переходный период.
Переходный период. Они уже говорили так, будто моя жизнь перешла куда-то без спроса.
— В порядке для кого? — спросила я.
Женщина чуть напряглась, но держала улыбку.
— Для двора. Для ребёнка. Для вас.
— Для меня? — я слегка наклонила голову. — Вы уверены, что умеете различать “для меня” и “вместо меня”?
Её улыбка стала тоньше.
— Ваше величество, мне поручено…
— Вам поручено выполнять, — сказала я. — А мне поручено быть матерью. Не мешайте мне выполнять моё.
Она открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент из-за поворота показался один из стражников. И женщина мгновенно изменилась: снова стала обычной, маленькой, “просто выполняющей”.
— Мы никому не мешаем, — произнесла она мягко. — Мы следим за порядком.
Порядок. Это слово здесь означало, что кто-то другой держит ключи.
Я посмотрела на папку. На список. На перья.
— Чьи распоряжения? — спросила я.
— Канцелярии Короны, — ответила она сразу, слишком уверенно. — Канцлер Торман заботится о том, чтобы перемены… не повлияли на наследника.
Я услышала “перемены” и поняла: они говорят не только о моем браке. Они говорят о том, что будет после завтрашнего разговора.