Казнённая злодейка. Невеста Верховного инквизитора

Глава 1. Эшафот помнит всех

Эшафот помнил всех.

Не имена — те оставались в судебных книгах, выцветали на афишах и ещё несколько недель ходили по кабакам в виде сальных шуток. Дерево удерживало другое: судорогу пальцев, горячую мочу на бёдрах, металлический привкус от прикушенного языка и последнюю, почти животную уверенность, что сейчас кто-нибудь остановит происходящее. Чужие смерти жили в досках слоями, и мне хватало держаться связанными ладонями за ограждение, чтобы они входили под кожу.

Мнемоника полагалось вести на казнь в плотных перчатках. Закон требовал ограждать осуждённого от «случайного соприкосновения с остаточными свидетельствами», будто человек, которому через несколько минут свернут шею, ещё мог испортить государству расследование. На мне перчаток не было.

Очевидно, обо мне решили больше не беспокоиться.

Ветер тащил с реки мокрый холод и ворошил чёрную ткань на помосте. Её прибили кое-как: у самого пола торчала светлая щепа, и я почему-то смотрела именно на неё, пока секретарь Трибунала перечислял мои преступления. Над площадью гудела толпа. Кто-то принёс ребёнка — я различала красную шапку над плечами взрослых. Он плакал и просился домой, а мать шептала, что нужно потерпеть: не каждый день казнят государственную изменницу.

— ...умышленное отравление его императорского величества Аларда Третьего, — монотонно читал секретарь. От сырости угол приговора завернулся и бил его по пальцам. — Незаконное изготовление мнемонических составов высшей категории. Изъятие, подмена и уничтожение свидетельских воспоминаний. Покушение на преемственность власти. Государственная измена...

Он сделал вдох. Преступлений у меня оказалось столько, что даже зачитывать их без паузы было затруднительно.

Я нашла взглядом императорскую ложу. Сам император не пришёл. В последние недели он не узнавал собственных покоев и требовал позвать давно умершую жену, но в бюллетенях это называли постельным режимом. Его место занимал наследник.

Лоран сидел под белым балдахином, положив ладонь на трость, в которой никогда не нуждался. С ней было удобно изображать человека, пришедшего на казнь бывшей невесты по обязанности. Рядом расположилась Вивьен Орсо — моя кузина, а теперь его будущая жена. Она что-то сказала Лорану, он ответил, не отрывая от меня глаз, и Вивьен прикрыла рот перчаткой.

Наверное, улыбнулась.

Ещё год назад я уничтожила бы любого, кто посмел шептаться рядом с наследником, пока он смотрит на меня. Я умела вытаскивать наружу чужие письма и долги, превращать оговорку в доказательство нелояльности. Лоран называл меня своей умницей. Иногда — маленькой хищницей.

Я думала, что расчищаю дорогу к нашему будущему.

Оказалось, расчищала ему место рядом с другой женщиной.

— Леди Аделия Августа Верн, — секретарь добрался до конца и повысил голос. — Чёрным Трибуналом вы лишены титула, имущества и права на посмертное сохранение памяти. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Казнь будет приведена в исполнение Верховным инквизитором.

Толпа загудела громче.

Боковая дверь собора открылась, выпустив на площадь полоску золотого света. Кассиан Ровелл спустился по ступеням без свиты. В парадном мундире Трибунала он выглядел почти неприлично чистым для этого утра: ни капли на чёрном сукне, серебряные застёжки застёгнуты до горла, тёмные волосы гладко убраны назад. Только на висках заметно прибавилось седины. Когда мы впервые встретились, её там почти не было. За месяцы следствия она расползлась к ушам тонкими морозными нитями.

Люди расступались перед ним заранее. Кассиан никогда не повышал голос и не обещал вырвать признание вместе с внутренностями — возможно, поэтому его боялись сильнее остальных инквизиторов. С теми хотя бы было понятно, когда начинать кричать.

Он поднялся на эшафот, снял правую перчатку и задержался напротив меня.

По его пальцам шли тонкие тёмные трещины, будто кожа когда-то обуглилась изнутри, а потом срослась неправильно. В глубине каждой теплился чёрный огонь. При дневном свете он казался матовым, лишённым жара, но стоявший рядом стражник поспешно отступил и задел древком алебарды перила.

— Леди Верн.

— Вы опоздали, господин Ровелл. Я успела соскучиться.

Голос вышел хриплым. Последнюю воду мне давали накануне, и язык прилипал к нёбу. Кассиан едва заметно перевёл взгляд на мои растрескавшиеся губы, затем посмотрел стражнику за спину.

— Осуждённой не предложили воды?

— Она отказалась, господин Верховный инквизитор, — быстро ответил тот.

— Он лжёт, — сказала я.

Чёрный огонь в ладони Кассиана шевельнулся. Не вспыхнул — просто вытянулся между пальцами тонкими нитями, почуяв спрятанное намерение. Стражник побледнел так быстро, что пятно старого ожога на его щеке стало тёмным.

— Я... решил, что перед казнью не положено.

— Решили, — повторил Кассиан. Чем опаснее становилось происходящее, тем мягче он говорил. — Принесите.

— Оставьте, — я повела плечом, насколько позволяла верёвка. — Если выпью сейчас, через минуту получится неопрятно.

Кассиан коротко кивнул, и стражник почти сбежал с помоста.

Кассиан достал из внутреннего кармана Чёрную печать. Круглый кусок металла помещался на ладони; по краю серебром были выведены слова первого имперского закона: память не может служить против истины. За время, проведённое в подвалах Трибунала, я успела оценить государственный юмор.

— Подтверждение личности, — произнёс он.

— Боитесь повесить не ту злодейку?

— Я обязан спросить ваше имя.

— Вы читали его четыреста восемь раз. На допросах я считала.

Он поднял глаза. Почти чёрные, с болезненно тонким серым ободком вокруг зрачка; человек, который спал несколько часов в неделю и давно перестал замечать, что это ненормально.

— Назовите себя.

Я могла упрямиться или позволить страже вывихнуть мне плечо. Полезных способов умереть не существовало, зато унизительных набиралось удивительно много.

— Аделия Августа Верн.

Кассиан провёл заострённым ребром печати по подушечке моего большого пальца. Боль оказалась ничтожной, почти обидной на фоне того, что ждало впереди. Кровь выступила тёмной бусиной. Он прижал мой палец к середине круга, и металл втянул каплю с тихим влажным звуком.

Под нами что-то дрогнуло.

Толчок повторился — не снаружи, а прямо у меня в голове. Чужие предсмертные воспоминания, цеплявшиеся за дерево, вдруг потянулись вниз. Мужчина, прикусивший язык. Женщина, звавшая дочь. Старик, уверявший палача, что произошла ошибка. Они скользнули сквозь помост, словно под эшафотом открылся сток.

Моя кровь исчезла с печати.

Я посмотрела Кассиану в лицо. Он уже убирал металлический круг, но на краткий миг его пальцы сжались сильнее, чем требовалось. Он тоже почувствовал.

— Это не подтверждение личности, — тихо сказала я.

— Сейчас не время.

— Удобная фраза. В Трибунале у вас было не место, теперь не время. Когда же вам бывает удобно отвечать?

Секретарь кашлянул у нас за спиной. На ступенях собора кардинал Крей повернул голову, и белая полоса его облачения мелькнула между стражниками. Он стоял позади ложи Лорана, сложив сухие ладони на животе, и казался добрым дедушкой, которого по недоразумению привели не на то торжество.

Кассиан надел перчатку.

— Согласно порядку исполнения приговора, я должен предложить вам признаться и облегчить посмертную участь.

— Мне отказали в посмертном сохранении памяти. Какую именно участь я могу облегчить?

— Не мою.

Вот теперь в его голосе что-то появилось. Не жалость — от жалости Кассиана Ровелла меня стошнило бы прямо на его безупречный мундир. Усталость, пожалуй. Или раздражение на закон, который он всё равно собирался исполнить.

Я посмотрела на ложу. Лоран чуть подался вперёд. С такого расстояния он не слышал нас, но хотел видеть моё лицо, когда я начну молить. Возможно, всю дорогу от камеры я держалась только ради того, чтобы не доставить ему этого удовольствия.

— Я не травила императора, — сказала я отчётливо. — Не крала его воспоминаний. Не подменяла их и не готовила состав, найденный в моей лаборатории. Я не совершала того, за что вы собираетесь меня убить.

Чёрное пламя пробилось сквозь швы перчатки Кассиана. Оно обвило его кисть и на миг коснулось моего запястья — холодное, как вода в глубоком колодце. Ни одной искры не вспыхнуло у горла, ни одна нить не потянулась к вискам, разыскивая спрятанную ложь.

Толпа ничего не заметила. Секретарь продолжал шуршать бумагами. Ветер хлопал плохо прибитой тканью.

— Я говорю правду, — прошептала я.

— Вы говорите то, что считаете правдой.

Я рассмеялась. Сухо, больно; на губе лопнула корка, и во рту появился вкус крови.

— Разумеется. А воспоминание, в котором я якобы лью яд в императорский бокал, тоже считается правдой, потому что его показали три свидетеля.

— Пять.

— Двое вспомнили нужное после беседы с вашими людьми.

— Я не проводил те допросы.

— Но приговор проведёте вы. Какая удивительно удобная специализация.

Он выдержал мой взгляд. В подвалах Трибунала Кассиан делал то же самое: молчал так долго, что человек сам начинал заполнять тишину словами, а потом жалел о каждом. Сегодня мне больше нечего было ему отдавать.

— Ваши воспоминания могли изменить, — произнёс он наконец. — Как и воспоминания свидетелей. Пламя определяет намеренную ложь, но не способно назвать подлинным то, во что человек искренне верит. Вы это знаете.

— Знаю. Поэтому просила вас искать того, кто умеет менять память.

— Я искал.

— Плохо.

Что-то дрогнуло у него возле рта. Не улыбка — Кассиан не улыбался мне ни разу, даже когда сообщал, что суд милостиво отклонил требование Лорана казнить вместе со мной всех слуг дома Верн. Теперь я подумала, что это могло быть не проявлением закона, а единственной уступкой, которую он сумел выторговать.

От этой мысли стало только хуже.

Он взял с перекладины петлю.

Верёвка оказалась чёрной, гладкой, с вплетённой серебряной нитью. Не пеньковая — такие использовали для воров и убийц, а ритуальная, не оставляющая память казнённого в обычном материале. Ложь. Эшафот под моими ногами уже тянулся к крови, а чужие смерти уходили куда-то вниз, к тому, что ждало под площадью.

Кассиан поднял петлю, и мне пришлось слегка наклонить голову. Его пальцы коснулись волос на затылке. Даже сквозь перчатки я почувствовала, какие они холодные.

— У вас есть последние слова, — сказал он, поправляя узел под моим левым ухом.

В толпе стихли ближние ряды. Дальние всё ещё гудели, не понимая, почему представление задерживают.

Я могла проклясть Лорана, пообещать Вивьен, что через год он сменит и её, или назвать имя кардинала Крея, хотя у меня не было доказательств. Можно было обвинить Трибунал — секретарь прилежно вычеркнул бы это из протокола.

Вместо этого я спросила:

— Вам снятся казнённые, господин Ровелл?

Его рука замерла на узле.

— Это не имеет отношения к приговору.

— Значит, снятся.

Серебряная нить царапала шею. Я слышала дыхание Кассиана и чувствовала под сапогами, как эшафот продолжает втягивать чужую память. Страшно стало только теперь — не возвышенно, не красиво, а до тошноты и мелкой дрожи в коленях. Тело не интересовало, насколько достойно я собиралась умереть. Оно хотело вцепиться ногтями в его рукава, просить, обещать что угодно, лишь бы верёвку сняли.

— Мне снятся все, — ответил он так тихо, что услышала только я.

— Тогда запомните хотя бы одну вещь. Я вас предупреждала.

Он затянул узел.

— О чём?

— Что вы ошиблись.

Стражники отошли. Секретарь начал читать заключительную молитву о неприкосновенности государственной памяти. Слова сливались с ветром, и от каждого упоминания истины хотелось смеяться. Лоран поднялся в ложе. Вивьен осталась сидеть; мех на её плечах был слишком белым для серого утра.

Кассиан встал у рычага.

Чёрное пламя медленно покрывало его руку. Оно стекло на железо, пробежало по механизму и ушло под доски. Эшафот отозвался голодным толчком.

Вот чего они ждали.

Не моей смерти — моего имени, крови и его огня.

Я успела вдохнуть, собираясь крикнуть, но помост разошёлся под ногами.

Падение было коротким. Верёвка обожгла кожу, рванула вверх, и мир с хрустом сместился в сторону. Я не сразу поняла, что хруст прозвучал внутри меня. Площадь перевернулась: чёрная ткань, мокрые камни, лица, лица, лица. Воздух не входил. Сердце ещё билось, тяжело и бессмысленно толкая кровь в голову.

На краю помоста стоял Кассиан. Он смотрел вниз. Потом чёрное пламя вошло в петлю.

Боль исчезла. Вместе с ней исчезла площадь, но темнота не пришла. Раскрылась память — не моя и всё же узнаваемая: руки отца в чернилах, листы Книги Первой Памяти, капля крови на серебряном ирисе. Отец был моложе, чем в последний год жизни, и говорил кому-то невидимому:

«Память не возвращает мёртвых. Но иногда она способна не позволить смерти случиться».

Страницы перевернулись сами.

Сто.

Число выгорело на бумаге.

Сто дней.

Я вдохнула так резко, что подавилась воздухом.

Что-то сдавливало горло. Я вцепилась пальцами в удавку, дёрнула изо всех сил и услышала треск. На пол посыпались мелкие жемчужины.

Музыка оборвалась не сразу. Скрипачи протянули ещё несколько нот, пока гости отступали, спасая обувь от катящихся бусин. Зал качнулся. Вместо мокрой площади под ногами лежал белый мрамор; вместо криков пахло воском, вином и цветами, которые садовники заставляли цвести зимой. На шее болела полоса под жемчужным ожерельем.

— Аделия?

Лоран держал меня за локоть.

Живой. Молодой. В тёмно-синем камзоле, который я когда-то выбирала ему сама. От знакомого запаха бергамота и кожи желудок сжался так, что я едва не испортила праздник хуже, чем обещала Кассиану.

Я вырвала руку.

Лоран моргнул. Вокруг нас уже образовался круг из любопытствующих. Кто-то наклонился поднять жемчужину, но его спутница шлёпнула по пальцам веером. Музыка наконец стихла.

— Не трогай меня.

Слова прозвучали громче, чем я собиралась. Несколько голов повернулось в сторону императорского возвышения.

— Ты порвала ожерелье, — медленно сказал Лоран, словно объяснял очевидное больному ребёнку. — Я пытаюсь понять, не поранилась ли ты.

На его лице появилось то самое выражение — терпеливое, ласковое, предназначенное не для меня, а для свидетелей его доброты. Я столько раз восхищалась этой улыбкой, что теперь ощутила почти профессиональное унижение.

— Не поранилась.

Я коснулась шеи. Кожа была цела, но пальцы всё равно нашли под левым ухом припухшую борозду. На миг зал снова перевернулся, верёвка дёрнула вверх, а Кассиан остался стоять на краю помоста.

Нет. Не сейчас.

— Позовите лекаря, — распорядился Лоран кому-то за моей спиной. — И соберите жемчуг. Это подарок моей матери.

— Был, — сказала я.

— Что?

— Ничего.

Я заставила себя посмотреть вокруг. Не сон. Сны не воспроизводили прожилки в мраморе, кислый вкус вина и боль от сломанного ногтя. Я помнила этот вечер: приём в честь открытия Посевного месяца. Через неделю Лоран должен был объявить дату нашей свадьбы. Вивьен ещё носила траур и избегала наследника. Император Алард узнавал советников и самостоятельно поднимался по лестнице.

До казни оставалось сто дней.

— Какое сегодня число? — спросила я.

Лоран перестал улыбаться.

— Четвёртый день Посевного месяца.

— Год.

Кто-то хихикнул. Лоран обернулся, и смешок оборвался.

— Двести восемьдесят третий от учреждения Трибунала, — ответил он уже тише. — Аделия, что с тобой?

Я знала, что должна сослаться на духоту и позволить ему увести меня в боковую гостиную. Там он заботливо проверит, нет ли жара, и напомнит, как важно поддержать расширение полномочий Трибунала. В прежней жизни я поддержала — даже передала Лорану письма несогласного советника. Через месяц имя того исчезло из придворных списков, а потом я услышала его крик в досках эшафота.

К правде неприятно возвращаться. Особенно если она тоже возвращается к тебе.

— Мне стало душно, — произнесла я.

— Здесь прохладно.

— Какая удача, что ты рядом и можешь спорить даже с моими лёгкими.

На этот раз улыбнулись уже открыто. Лоран слегка сжал челюсти. Раньше я умела задеть человека так, чтобы он понял это только ночью; смерть испортила мои манеры.

Сквозь гостей ко мне пробиралась Тея. Живая. Медные волосы выбились из-под заколки, на руках — серые перчатки, которые она ненавидела. В последнем воспоминании о ней не было лица. Только тележка у заднего входа Трибунала и знакомый башмак из-под простыни.

Я шагнула к ней и остановилась. Если обниму помощницу при половине двора, Тея решит, что я сошла с ума. Пока это звучало убедительно.

— Госпожа, — она быстро оглядела рассыпавшийся жемчуг. — Что произошло?

— Ожерелье оказалось непрочным.

— Его плели дворцовые ювелиры.

— Значит, непрочными оказались дворцовые ювелиры.

Тея подняла глаза. Она знала меня достаточно хорошо, чтобы не поверить ни единому слову, но не настолько безрассудно, чтобы спорить при наследнике.

— Принести вашу шаль?

— Принеси воды. Сама.

Последнее слово заставило её чуть нахмуриться.

— Конечно.

Она исчезла в толпе, а Лоран наклонился ко мне:

— Нам нужно поговорить без свидетелей.

— Не сегодня.

— Именно сегодня. Завтра утром соберётся малый совет, и я рассчитываю...

Дальше я не слушала.

У противоположной стены стоял Кассиан Ровелл.

На сто дней моложе и почти без седины. Парадный мундир тот же, но чёрное сукно ещё не висело на нём, как на человеке, которого медленно выедают изнутри. Он беседовал с начальником дворцовой стражи, держа нетронутый бокал за ножку. Перчатки скрывали трещины на пальцах. Почувствовав мой взгляд, Кассиан повернул голову.

Мы никогда не разговаривали до расследования. На этом приёме он был для меня всего лишь новым Верховным инквизитором — слишком молодым, слишком мрачным и недостаточно управляемым, по мнению Лорана. Я, вероятно, посмотрела на него дольше, чем позволяла вежливость, потому что Кассиан прекратил слушать собеседника.

Он меня не узнавал. Для него я ещё не была женщиной из камеры номер семь. Он не знал, как я замолкаю перед ложью и где надрезать палец, чтобы Чёрная печать приняла кровь. Ему ещё не снилось моё имя.

Я отвернулась первой.

Император поднялся, и распорядитель трижды ударил жезлом о мрамор. Алард опирался на камердинера, хотя в моей памяти в тот вечер ходил без помощи. Возможно, я ошибалась. После смерти доверять собственной голове было так же разумно, как Лорану.

— Друзья, — начал император и замолчал, подбирая слово. — Сегодня мы приветствуем...

Он посмотрел на кардинала Крея. Тот улыбнулся и одними губами подсказал:

— Посевной месяц, ваше величество.

— Посевной месяц, — повторил Алард. — Пусть всё начатое в эти дни даст добрые всходы.

Слуги двинулись между гостями с подносами. Лоран продолжал говорить мне что-то о завтрашнем совете, но теперь я наблюдала за императором. В прежней жизни первые заметные провалы в его памяти начались через три недели. Он перепутал имена послов, затем забыл дорогу из кабинета в спальню. Ещё через месяц врачи нашли в его крови следы белой соли — редкого мнемонического яда, который стирал выбранные участки прошлого и оставлял остальные нетронутыми.

Соль обнаружили и в моей лаборатории.

Я увидела девушку в дворцовой ливрее, когда та остановилась возле колонны. Совсем юная, с родимым пятном у правой брови. На её подносе стояли два одинаковых бокала. Она оглянулась на распорядителя, просунула пальцы под кружевную манжету и достала сложенный вчетверо бумажный лепесток.

Внутри лежал белый порошок.

Совсем немного. Несколько крупинок скользнули в левый бокал и исчезли в вине, не изменив ни цвет, ни запах. Девушка скомкала бумагу в кулаке и направилась к императорскому возвышению.

В памяти следствия белая соль попадала во дворец гораздо позже.

Значит, либо моё прошлое уже было подделано, либо эти сто дней начались не с той точки, которую выбрал отец.

— Аделия, ты меня слышишь? — пальцы Лорана сомкнулись на моём запястье.

Я посмотрела на поднос. Отравленный бокал стоял слева. Император уже протянул к нему руку.

До моей казни оставалось сто дней.

До первого глотка, который к ней привёл, — меньше минуты.

Глава 2. Злодейка отказывается первой

Планы хороши, когда у тебя есть несколько минут и уверенность, что никто не умрёт, пока ты думаешь.

У меня были пальцы Лорана на запястье и отравленный бокал в руке императора.

Я рванулась вперёд. Наследник отпустил меня на полшага позже, и ногти прочертили по коже четыре горячие полосы. Девушка с подносом уже склонилась перед императором. Алард потянулся к левому бокалу, а камердинер смотрел на кардинала Крея.

— Ваше величество.

Мой голос прозвучал слишком громко. Император замер, не коснувшись стекла. Я пересекла оставшееся расстояние, забрала с подноса оба бокала и улыбнулась так, будто нарушение десятка дворцовых правил было заранее согласованной частью праздника.

— Позвольте мне выпить за добрые всходы вместе с вами.

— Аделия, — тихо предупредил Лоран за моей спиной.

В прежней жизни я останавливалась, когда он произносил моё имя таким тоном, угадывала полезный ему поступок и через несколько мгновений считала его желание собственным. Хорошо обученная собака тоже принимает рывок поводка за озарение.

Я протянула Аларду правый бокал.

Левый остался у меня. Белая соль растворилась без следа, но я помнила трубку из дела против меня: чёрный воск, крупинки с мутными пятнышками внутри. Придворный алхимик утверждал, что вещество изготовили в лаборатории дома Верн. Он умер за два дня до моего ареста и не смог объяснить, отчего его почерк в заключении внезапно изменился.

Алард взял безопасное вино.

— За всё начатое, — произнесла я.

Он посмотрел на меня дольше, чем требовал тост. Вблизи были заметны желтизна у белков и тёмный след лекарства в уголке губ. Болезнь уже началась, просто двор ещё не получил дозволения её видеть.

— Вы похожи на Августа, когда он собирался сказать неприятное, — промолвил император.

— Отец утверждал, что в такие минуты я особенно хороша собой.

Алард усмехнулся и сделал глоток. На лице кардинала Крея не изменилось ничего, однако пальцы, сложенные на животе, разошлись, а потом снова сомкнулись.

Я поднесла бокал к губам, не касаясь их. Запах оставался обычным: зимнее вино, гвоздика, нагретое стекло. Мнемонический яд и создавали для того, чтобы он походил на ничто. Он не валил человека на пол, а забирал воспоминания по одному, оставляя жертве достаточно достоинства, чтобы самой извиниться за забытое имя.

Служанка с родимым пятном смотрела на мой бокал. На лбу у неё блестели мелкие капли пота.

— Как тебя зовут? — спросила я.

Поднос дрогнул.

— М-меня, госпожа?

— У подноса имени нет.

— Лисса.

— Ты давно служишь во дворце, Лисса?

Лоран шагнул между нами, заслонив девушку плечом.

— Достаточно, Аделия. Ты прервала тост его величества, устроила допрос служанке и всё ещё держишь вино, которое не собираешься пить. Объяснись.

— Я передумала.

— Насчёт вина?

— Пока только насчёт него.

Гости осторожно засмеялись, но Лоран смотрел на меня так, будто искал шов, за который можно потянуть и вернуть привычную Аделию на место.

Тея появилась у колонны со стаканом воды и маленькой серебряной флягой. Я подарила ей флягу после того, как она перепутала мензурки и два дня проходила с зелёным языком. Теперь собственная предусмотрительность впервые показалась мне полезной.

Я подозвала её.

— Госпожа?

— Подержи.

Тея взяла бокал. Я наклонилась, будто поправляла ей манжету, и сказала одними губами:

— Перелей во флягу. Закрой. Не пробуй и не давай никому. Иди к нашей карете через западную галерею.

Она лишь поджала губы — так Тея реагировала на поручения, после которых лабораторию проветривали несколько суток. Прикрываясь подносом слуги, она перелила вино во флягу и направилась к боковым дверям.

Лисса проводила её взглядом.

Я тоже.

Девушка поставила пустой поднос на столик и отступила к колонне. Ещё мгновение назад она едва держалась на ногах от страха, но теперь двигалась быстро и уверенно. Не к служебному выходу — следом за Теей.

— Остановите ту служанку, — сказала я начальнику дворцовой стражи.