Ненужная жена. Клятва для короля воронов

— Нужны два свидетеля, открытый узел и подтверждение, что одна из сторон действует вопреки благу дома. Свидетели имеются. — Он посмотрел на меня, потом на треснувшую нить. — Самовольного повреждения печати достаточно.

— Удобно, — сказала я. — Сначала вы ставите передо мной бумаги с кражей, потом мой отказ объявляете безумием, а трещину от вашей же лжи — доказательством вины.

— Я ничего не объявлял безумием, леди Эверт. Пока.

Теодор устало потёр лоб. Наверное, именно так он выглядел на заседаниях, когда какой-нибудь провинциальный проситель никак не понимал, что решение уже принято и его присутствие требуется лишь для приличия.

— Проведём всё в малом регистрационном зале, — сказал он. — Лейна увидит условия без посредников и успокоится. Иветта, тебе лучше вернуться к гостям.

— Я останусь.

Он повернулся к ней. Иветта побледнела сильнее, но руку с живота убрала и впервые посмотрела на Теодора без привычного снизу вверх.

— В бумагах есть пункт о её способности? — спросила она.

— Юридическая формулировка, которая тебя не касается.

— Значит, есть.

В её голосе был не гнев, а испуг человека, обнаружившего под чужой кроватью нож и подумавшего о собственной. Благодарить за позднюю осторожность я не стала. Теодор тоже всё понял и убрал ладонь с её спины.

— Как хочешь. — Он повернулся ко мне и протянул руку. — Идём.

Я посмотрела на его ладонь, на золотое кольцо, не снятое даже перед объявлением новой истинной любви, и прошла мимо. Серебряная нить резала кожу при каждом шаге. Мелкая ритмичная боль не давала забыть, что происходящее мне не снится, а разум пока ещё принадлежит мне.

Малый регистрационный зал находился в старой части дома, между кабинетом Теодора и галереей с портретами канцлеров Эверт. Его построили, когда главы великих домов ещё вершили закон, не снимая домашних туфель. Окон здесь не было. Золотые знаки на стенах соединялись тонкими прожилками и уходили к Королевской палате, питавшей защиту столицы тысячами правильно данных обещаний.

Я много раз работала здесь, но всегда ночью, за запертой дверью. Утром исправленные клятвы появлялись на столе Теодора, а он рассказывал Палате, что не спал до рассвета. Теперь караульные лампы осветили узкий каменный стол и круглое зеркало Реестра. Моё отражение в нём запоздало на долю секунды. Варлен заметил и сделал вид, что нет.

Советник положил красную папку на камень. Следом — плоскую серебряную чашу, два пера и флакон с прозрачной жидкостью. Не чернилами: вытяжкой из корня правды, от которой немел язык, если человек пытался произнести ложь. Иветта встала у стены. Теодор занял место напротив меня, будто мы пришли подписывать очередной договор о поставках зерна.

— Процедура спорного расторжения не требует согласия обеих сторон, — начал Варлен. — Она требует ясного волеизъявления. Лорд Эверт заявляет, что продолжение брака угрожает будущему дома. Леди Эверт вправе принять предложенные условия либо отказаться от преимуществ и добровольно освободить имя супруга.

— А способности? — спросила я.

— Вопрос будет рассмотрен после отделения брачной нити.

— То есть когда у меня уже не останется возможности удержать их.

— То есть в установленном порядке.

Варлен провёл смоченным пальцем по краю зеркала. Из отражения поднялась наша брачная нить — тяжёлая от двенадцати лет обещаний. Трещина возле моего запястья почернела. От неё расходились ответвления к дому, должности Теодора, королевскому знаку над входом. Ещё одно, почти невидимое, уходило к красной папке.

Крючок возле строки для подписи шевельнулся.

— Вы уже привязали соглашение к узлу, — сказала я.

Варлен не поднял глаз.

— Подготовка документов требует предварительной регистрации.

— Поэтому печать треснула не от моего отказа. Вы заставили брачную клятву признать бумагу до того, как я её увидела.

— Лейна, довольно. — Теодор поставил обе ладони на каменный стол. — Подпиши исправленный вариант. Я уберу слово «способности», если оно так тебя пугает.

— А крючок оставишь. После подписи слово можно вернуть, и Реестр решит, что я согласилась с самого начала.

— Ты обвиняешь канцлера и королевского советника в подлоге, — сухо напомнил Варлен.

— Я обвиняю вас в плохом подлоге. Для хорошего вы позвали бы другую клятвопряху и не заставляли меня смотреть на швы.

Теодор наклонился ко мне. Лицо его оставалось спокойным, зато кожа над воротником пошла красными пятнами.

— Тебе кажется, что дар делает тебя незаменимой. Это опасная ошибка. Палата существовала до тебя и будет существовать после. Сейчас у тебя ещё есть дом, деньги и моё желание закончить всё достойно. Через час у тебя может не остаться даже этого.

В выпуклом боку серебряной чаши отражалась женщина в тёмно-синем платье, с растрёпанными волосами и серым лицом. Тридцать восемь лет. Без детей, должности и дома, куда можно явиться среди ночи. На Западной улице меня ждали новые шторы, три слуги и жизнь, в которой требовалось только не задавать вопросов. На одно слабое мгновение мне захотелось взять перо — не простить, просто прекратить унижение. Разумная женщина подписала бы. Разумные женщины вообще многое подписывают, если объяснить им, сколько стоит хлеб и как мало мужчин мечтают о бесплодной жене за сорок.

Я протянула руку, и Теодор едва заметно выдохнул.

Но взяла не перо.

Мои пальцы легли на край зеркала Реестра. Холод вошёл под ногти, поднялся по костям и встретился с обручальной печатью. Нить задрожала. Я нащупала в ней своё имя — не то, которым меня звали последние двенадцать лет, а прежнее, вплетённое глубже: Лейна Арвель. Оно сохранилось в самом основании узла, сдавленное чужой фамилией, обязанностями и сотнями ночей за запертой дверью.

— Я не покидаю союз добровольно, — сказала я. Жидкость в серебряной чаше осталась прозрачной. — Не передаю дар. Не признаю эту метку истинной. Я освобождаю только своё имя.

— Убери руку, — приказал Варлен.

Теодор рванулся ко мне через стол, но поздно. Я поддела ногтем тонкий серебряный стежок и потянула.

Боль пришла не сразу. Сначала зал раскрылся.

Золотые знаки исчезли, и я увидела тысячи нитей, уходящих из домов столицы к Королевскому реестру. Брачные клятвы, родовые обещания, договоры опеки — огромная сеть держала защиту дворца и питала её обещанным. Но нити тянулись не поровну. От одних мужчин шли короткие золотые связки, почти нетронутые. От их жён — жгуты, обесцвеченные до белизны: имена, годы жизни, дар, право на детей и даже право помнить собственный дом. Всё, что пряталось в красивых словах о благе семьи.

Моя серебряная нить входила в сеть десятками корней.

— Не может быть, — выдохнула я.

Кто-то схватил меня за плечо, но в ту же секунду я увидела нить Иветты. Её пришили к регистрационному знаку свежими грубыми стежками, а сверху наложили образ истинной метки. Подделка держалась на защите Короны и потому обманула лекарей, писцов и, возможно, Иветту. Один конец уходил к её животу, живой и тёплый. Ребёнок был. Истинной пары — нет.

— Метка ложная, — сказала я, и зеркало повторило мои слова несколькими голосами. — Вы вплели её в Реестр.

Иветта отшатнулась от стены.

— Теодор?

— Она не понимает, что видит. Варлен, прекратите это.

Советник плеснул вытяжку правды на зеркало. Капли почернели, не долетев до стекла. Сеть вздрогнула, моё имя выскользнуло из узла ещё на стежок и потянуло чужие нити. Ударил колокол, потом второй. По потолку побежала трещина, посыпалась белая пыль, на стенах начали гаснуть знаки дворцовой защиты.

— Отпусти! — Теодор сжал моё запястье обеими руками. На его лице наконец не осталось ни достоинства, ни усталой жалости — один голый страх. — Ты обрушишь щит над Палатой.

— Тогда отрежь свои корни от моей нити.

— Сейчас не время торговаться!

— Ты выбрал удивительно неудачный вечер, чтобы сообщить мне об этом.

Он ударил моей рукой о край зеркала. Пальцы разжались, но серебряный стежок уже вошёл под кожу. Мир вспыхнул золотом. Все договоры, которые я исправляла для Теодора, все чужие обещания хлынули назад: детский плач, речная тина, разбитая чашка, мужской голос, клянущийся не поднимать руку, и вкус яблока, которое я ела в шесть лет на ступеньках родного дома.

Я увидела ступеньки так ясно, будто могла коснуться нагретого камня. Мать стояла в дверях и звала меня обедать. На ней был светлый передник с прожжённой дырочкой возле кармана. Я подумала, что обязана удержать хотя бы это, стиснула воспоминание обеими руками — и именно поэтому почувствовала, как оно рвётся.

Камень исчез первым. Потом яблоко. Потом лицо матери, которого я, оказывается, всё-таки ещё немного помнила.

Из носа потекла кровь. Капля упала на зеркало, и сеть оборвалась.

Меня отбросило от стола. Я ударилась спиной о пол, воздух вышел из лёгких, но вместо боли осталась чистая пустота там, где были ступеньки родного дома. Варлен кричал караулу перекрыть западный контур, Теодор держал Иветту за плечи, а она смотрела на своё запястье. Круг под перчаткой дрожал не в такт пульсу, а в такт аварийному колоколу.

Дверь распахнулась. В зал ворвались четверо королевских стражей. На их серых мундирах светились защитные руны, половина уже погасла.

— Леди Эверт совершила вмешательство в Реестр, — отчеканил Варлен, прежде чем кто-либо успел спросить. Он опустился возле зеркала и прикрыл ладонью пятно моей крови. — Покушение на защиту Короны. Возможно, клятвенная измена.

— Я пыталась вернуть своё имя, — сказала я. Голос прозвучал хрипло и слишком тихо на фоне колокола. — Проверьте узел. Там поддельная метка.

Начальник стражи посмотрел на Теодора. Не на зеркало, не на меня — на канцлера, потому что закон тоже предпочитал знать, кому принадлежит комната.

Одним приказом Теодор мог задержать Варлена и открыть узел перед независимым мастером. Вместо этого он вытер рукавом кровь с ладони и сказал:

— Уведите её. Она не оставила мне выбора.

Для ареста клятвопряхи у королевской стражи нашлись чёрные ленты с медной нитью. Одну затянули на запястьях, вторую — вокруг шеи, не туго, но достаточно, чтобы при любой попытке коснуться магии во рту появлялся вкус горелого мяса. Начальник извинился за неудобство. Я сказала, что после этого вечера его манеры почти утешают, и он решил, что лучше со мной не разговаривать.

Меня вывели через праздничный зал. Музыканты молчали, гости стояли вдоль стен, оставив посередине широкий проход. Так расступаются перед заразной больной или тележкой с навозом. Баронесса Лоран прижала платок ко рту; бедный кузен у колонны опустил голову. Никто не спросил, почему хозяйку дома ведут со связанными руками, зато все увидели кровь на моём платье. Завтра Теодору не придётся придумывать историю: гости сделают это за него, добавив к бесплодию безумие, ревность и попытку убить наследника.

Иветта осталась в регистрационном зале. Когда дверь за нами закрывалась, я услышала её голос — высокий, сорванный: она снова спрашивала Теодора о метке. Ответа я не разобрала.

Караульная комната располагалась у служебного входа и прежде служила кладовой для серебра. Из обстановки в ней оставили стол, два стула и решётку на окне, хотя окно выходило в глухой двор, откуда было трудно сбежать даже человеку без чёрной ленты на шее. Стражник усадил меня на стул, забрал серьги, булавки из волос и обручальное кольцо. С кольцом возникла заминка: оно не снималось. Палец распух, металл впился в кожу.

— Придётся разрезать, миледи, — сказал он, не глядя мне в лицо.

— Режьте.

За щипцами послали младшего караульного. Он вернулся вместе с писцом — сонным юношей в мундире на размер больше, чем следовало. Тот поставил на стол переносную чернильницу, раскрыл журнал и долго подбирал чистую страницу, словно прочие преступления не желали соседствовать с моим.

— Имя задержанной?

— Вы только что провели меня через весь дом, — отозвалась я. — Неужели никто не представил?

Юноша покраснел, но перо не опустил.

— Для записи нужно, чтобы вы назвали себя сами.

Я открыла рот — и испугалась не суда и не щипцов, которыми уже примерялись к кольцу. Вдруг вместе со ступеньками и лицом матери Реестр забрал имя, за которое я держалась? Чёрная лента мешала почувствовать нить; под ней осталась только саднящая кожа.

— Лейна Арвель, — произнесла я медленно.

Писец обмакнул перо и записал. Буквы легли на бумагу вверх ногами, но я всё равно прочла: «Лейна Эверт».

— Я сказала Арвель.

— Расторжение не завершено, миледи. По Реестру вы всё ещё носите имя супруга.

— По Реестру я ещё час назад была уважаемой женой канцлера. Не слишком надёжный источник.

Он покосился на начальника, однако тот стоял у двери и изучал стену с таким вниманием, будто надеялся найти там другую службу. Писец промокнул строку песком и перешёл к следующей графе.

— Обвинение: повреждение королевского защитного контура, незаконное вмешательство в зарегистрированные клятвы и клятвенная измена. До особого распоряжения советника Варлена задержанная остаётся под стражей. Есть ли у вас требование, которое следует внести в журнал?

Щипцы с хрустом сомкнулись на кольце. Металл оказался крепче, караульный навалился сильнее и задел кожу. Пока кровь собиралась у ногтя, я пыталась вспомнить материнский передник с дырочкой у кармана. Светлая ткань ещё угадывалась, но стоило потянуться за ней, во рту появился вкус гари. Я перестала. Некоторые потери усилием не вернуть — можно только сделать их последней строкой, которую у тебя не отнимут.

— Запишите требование, — сказала я писцу, пока караульный снова устанавливал щипцы. — Независимая проверка брачного узла и метки Иветты Лорн. И имя запишите правильно. Лейна Арвель. Если места в строке не хватает, начните новую.

Юноша посмотрел на фамилию в журнале. За дверью бил колокол, а в промежутках шуршали гости, покидавшие дом. Писец зачеркнул последнее слово и поверх старательно вывел «Арвель». Кольцо лопнуло в ту же секунду. Когда караульный снял его, на пальце осталась глубокая красная борозда — единственная из сегодняшних ран, которой действительно предстояло зажить.