Ненужная жена. Клятва для короля воронов
- -
- 100%
- +
— Не торопитесь, — сказал Северин.
— После рассвета меня отведут к дознавателям памяти. Времени для осторожности у нас примерно столько же, сколько у моего мужа было уважения к браку.
Я подняла руки и посмотрела сквозь них на мужчину.
Клятва не появилась. Вокруг Северина было ровное тёмное место, будто вырезанное из ткани. Нити от стен, караульной печати и даже моего взгляда доходили до границы и соскальзывали. Я моргнула и на секунду забыла, зачем он сидит напротив. Пришлось вцепиться ногтями в ладонь, вспомнить тетрадь, искривлённый мизинец и три ремешка на перчатке. Детали удержали лицо.
Потом я увидела узел.
Тонкая чёрная нить проходила через имя Северина, будто иглу продели сквозь слово, а другим концом уходила к Королевской палате. На ней висели тысячи пустых петель. Каждая тянулась к встречавшему Морвейна человеку и затягивалась на рассвете, вырывая голос, лицо, прикосновения, ссоры — всё, чего не восстановить по бумаге. Одна свежая петля уже лежала на груди стражника за дверью.
— Вас не забывают постепенно, — сказала я. — Клятва срабатывает на первом солнечном свете. Забирает не знание о вашем существовании, а всё личное. Человек может прочитать имя, увидеть портрет, узнать должность, но не вспомнит встречу.
— Да.
— Сколько лет?
— Семнадцать.
Я попыталась приблизиться к чёрному узлу. Воздух стал вязким, в висках ударило. Нить заметила меня: одна из пустых петель развернулась и поползла к лицу, нацелившись куда-то за глаза. Северин схватил ленту со стола.
— Достаточно.
— Подождите.
— Я уже видел, что бывает, когда вы не отпускаете вовремя.
— Тогда не отвлекайте.
На краю узла стояла старая королевская печать — не нынешнего монарха и даже не его отца. Её переплавляли и кормили новыми клятвами, чтобы проклятие не слабело после смерти создателей. Недавнее повреждение светлой щелью совпадало с трещиной на моей брачной нити.
Чёрная петля коснулась виска. Я забыла цвет его глаз. Потом — как он вошёл. Имя ещё оставалось, но буквы начали рассыпаться.
— Северин Морвейн, — сказала я вслух. — Левый мизинец сломан. Шрам над бровью. Три ремешка на правой перчатке.
Он быстро обернул ленту вокруг моих запястий и защёлкнул замок. Петля исчезла. Я откинулась на спинку стула, чувствуя, как под волосами выступил пот.
— Глаза серые, — произнёс он после паузы.
— Я не спрашивала.
— Вы сказали, что забыли цвет.
— Значит, лента закрывает не только магию, но и рот хуже, чем хотелось бы.
Северин вернулся на своё место. Теперь я различала его лицо без труда, но знала: это временно. Узел уже тянулся к рассвету, и вместе с ним в голове появлялось лёгкое давление, как перед грозой.
— Все забывают? — спросила я.
— Люди — да.
— А кто нет?
— Вороны. — Он сказал это без гордости. — И, судя по вашей реакции, вы ожидали более красивого объяснения прозвища.
— Я ожидала, что вы разводите птиц, чтобы пугать придворных.
— Это приятное дополнение.
Я посмотрела на тетрадь.
— Ваши слуги каждое утро читают записи?
— Те, кто остался. Управляющий представляет мне вчерашних собеседников. Советники изучают протокол, охрана сверяет приказы с подписью. Иногда новые люди решают, что записи подделаны и незнакомец завладел домом.
— А старые?
— Старые научились верить собственному почерку.
— Удобная жизнь.
— Я привык.
— Ложь.
Слово вырвалось раньше, чем я решила, стоит ли его произносить. Прозрачной чаши рядом не было, но Морвейн всё равно взглянул на меня так, будто она стояла между нами.
— К чему именно невозможно привыкнуть, леди Арвель? К тому, что женщина, делившая с тобой постель, утром зовёт стражу? Доказывать друзьям, что вчера они просили о помощи? Хоронить людей, проживших рядом двадцать лет и считавших тебя знакомым по старой тетради? Уточните, чтобы я ответил честно.
Я не отвела глаз, хотя хотелось. Он не повысил голоса, и от этого сказанное легло тяжелее.
— К каждому утру, — ответила я. — Отдельно.
Северин помолчал, затем кивнул.
— К каждому утру — нет.
За дверью скрипнула половица. Молодой стражник прислушивался и, вероятно, уже жалел, что согласился оставить нас одних.
— Зачем ждать рассвета здесь? — спросила я. — Вы уже знаете, что проклятие повреждено.
— Я знаю, что вы его увидели. Это не одно и то же.
— Хотите проверить, забуду ли я вас.
— Да.
— А если забуду?
— Вы проснётесь обвиняемой в клятвенной измене и решите, что ночью у вас не было посетителей. Я продолжу искать другого мастера.
— Их осталось трое. Одна — я. Вторая не подходит к Реестру после того, как ослепла. Третий работает на Варлена.
— Поэтому я рассчитываю на вас.
— А если запомню?
Он посмотрел на окно. Небо за решёткой ещё оставалось чёрным, но нижний край уже начал сереть.
— Тогда после рассвета я сделаю вам предложение.
— Ещё один мужчина с предложением и папкой. Сегодня мне удивительно везёт.
— Папки не будет. И подпись я попрошу не раньше, чем вы прочтёте каждую строку.
— Уже лучше. Осталось выяснить, что вы хотите забрать.
— Сначала проверим, останется ли у вас то, что мне нужно.
***Последние минуты ночи Северин провёл за моей тетрадью — так я начала называть её, хотя записи касались его жизни. Он дописывал сегодняшнюю страницу и сверял время с часами. Стражник вернулся по его приказу. До рассвета он ещё помнил посетителя: косился на чёрный знак, узнавал голос, дважды назвал Морвейна «милордом». Я следила за ним внимательнее, чем за окном.
— Для проверки одного имени этого мало, — сказала я. — Я могу прочитать его на знаке после рассвета.
Северин убрал часы.
— Верно. Поэтому запомните то, чего нигде не записано. В девять лет я полез к вороньему гнезду, сломал левый мизинец и соврал наставнику, будто птица позвала меня по имени.
Я посмотрела на кривой сустав.
— А на самом деле?
— Хотел украсть птенца.
— Украли?
— Птенец украл пуговицу с моего камзола и улетел. Наставник сказал, что это справедливый итог переговоров.
— Умный человек.
— Я уволил его через пятнадцать лет.
— За пуговицу?
— За измену.
Уголок его рта дрогнул, и лицо стало моложе. Я запомнила это отдельно не из-за красоты: с такой улыбкой Северин Морвейн меньше всего походил на человека, вынужденного каждое утро представляться собственному дому.
Городские часы пробили пять. С последним ударом за окном посветлело; не взошло солнце, просто чёрное небо стало серым, и этого оказалось достаточно.
Сначала ничего не произошло. Потом чёрная лента на моей шее нагрелась, а в комнате словно дёрнули невидимую нить. Стражник моргнул. Его лицо обмякло на один короткий миг, после чего он увидел мужчину за столом и резко перехватил алебарду.
— Кто вы? Как вы сюда вошли?
Северин не вздрогнул. Видимо, за семнадцать лет можно научиться не реагировать телом, даже если привыкнуть нельзя.
— Опустите оружие. Северин Морвейн, хранитель Вороньего рубежа. Вы пропустили меня в четыре часа семнадцать минут. Запись лежит у вас в левом кармане.
— Я бы помнил.
— Нет.
Стражник сунул руку в карман и вытащил сложенный лист. Я видела, как он узнал собственный почерк и от этого испугался сильнее. Алебарда опустилась, но не до конца.
— Это вы заставили меня написать?
— Вы сами потребовали расписку. На обороте написано, что у вашей жены голубые глаза, а тёща выращивает лук на окне. Эти сведения вряд ли помогут мне захватить королевство.
Стражник перевернул лист. Его уши покраснели.
— Откуда вы знаете про жену?
— Вы рассказали мне ночью. Дважды.
Он посмотрел на меня.
— Миледи, этот человек действительно находился здесь?
Чёрная петля стягивала воспоминания, превращая в сон мокрый плащ, тетрадь, холодный ключ. Имя лежало глубже, зацепившись за трещину в брачной нити. Я потянула осторожно. В висках заболело, но буквы не исчезли.
— Северин Морвейн вошёл в четыре часа семнадцать минут, — сказала я. — С моего разрешения освободил запястье и попросил посмотреть на проклятие. В девять лет сломал мизинец, полез воровать воронёнка. Птица забрала пуговицу, а наставника через пятнадцать лет Северин уволил за измену.
Стражник уставился на меня так, будто к обвинению в измене следовало срочно добавить заражение чужими воспоминаниями. Северин не двигался. Только рука, лежавшая на чёрной тетради, медленно сжалась, и кожа на костяшках побелела.
— Вы помните всё? — спросил он.
— Вы не любите, когда вас жалеют. Записываете встречи сразу, а не перед сном. Ваши глаза серые, хотя сами вы почему-то считаете это важной поправкой. И вы соврали, что привыкли.
Он опустил взгляд. Мне снова послышалось, как вода капает с плаща, хотя ткань давно высохла. Наверное, звук просто запомнился: в отличие от остальных, воспоминанию больше некуда было исчезнуть.
В коридоре загремели засовы. Пришла утренняя смена; вместе с ней приближались тяжёлые шаги человека, который не торопился, потому что все двери и так принадлежали ему. Варлен явился за мной лично.
Северин закрыл тетрадь, но руку убрал не сразу.
— Ночью мне была нужна клятвопряха, способная увидеть повреждение, — сказал он, снова ровно. — После рассвета мне нужен свидетель, который не потеряет моё обещание.
— А мне нужен человек, способный вывести меня отсюда до того, как Варлен доберётся до моей памяти.
— Значит, впервые за долгое время условия можно не записывать за двоих.
Он поднялся и надел плащ. За дверью поворачивался ключ, стражник пятился к стене, а Северин смотрел не на входящего советника и не на ленты у меня на руках. Он смотрел на меня настороженно, почти недоверчиво, словно опаснее обвинённой в измене клятвопряхи была женщина, назвавшая его по имени после рассвета и всё ещё понимавшая, кому оно принадлежит.
Глава 4. Клятва на семь дней
Дверь открылась ровно настолько, чтобы в караульную комнату сначала вошёл советник Варлен, а уже за ним — четверо стражей в серых мундирах и сухая женщина с серебряным футляром под мышкой. Ночь оставила на лице советника две глубокие складки возле рта, однако сюртук был свежим, воротник застёгнут, волосы лежали безукоризненно. Варлен задержался на пороге, увидев Северина. Взгляд скользнул по плащу, шраму, чёрной тетради и остановился на знаке с вороном. Узнавание пришло только после этого — не из памяти, а откуда-то с бумажной глубины.
— Лорд Морвейн, — произнёс он с короткой заминкой. — Ваше присутствие здесь не согласовано.
— На сегодняшнее утро у нас с вами ничего не согласовано, — отозвался Северин. — Вчерашнее вы забыли.
Варлен не спросил, встречались ли они вчера. Его пальцы коснулись внутреннего кармана с утренней памяткой. О проклятии он знал давно, но каждое утро мог заново выбирать, каким сведениям о Северине верить. Удобная разновидность забвения для человека, замешанного в клятве, которая его поддерживала.
— Леди Эверт переводят в Палату, — сказал Варлен, уже обращаясь к стражам. — Снимите с неё только запястную ленту. Шейная остаётся до окончания дознания.
Женщина открыла серебряный футляр. Внутри, на синем бархате, лежали тонкая белая игла и три стеклянные пластинки. Инструменты памяти выглядели чище хирургических и оставляли раны, которых никто не видел. Я знала магистра Орт, второго дознавателя Палаты. Её клятва разрешала вынимать всё, что «требуется для ответа». Слово «требуется» я когда-то пыталась убрать. Палата настояла.
— Я отказалась от имени Эверт, — сказала я. — И требовала независимой проверки до любого дознания.
— Ваше требование внесено в журнал. — Варлен даже не посмотрел на меня. — Его рассмотрят после стабилизации защитного контура.
— Удивительно удачный порядок. Сначала вы заберёте воспоминания о том, что я увидела, потом проверите, не ошиблась ли я.
Магистр Орт поджала губы. Возможно, ей не нравилось, когда назначение её игл объясняли при карауле. Варлен наконец повернул голову.
— Вы повредили Реестр и едва не обрушили западную защиту. В вашем состоянии невозможно отделить действительные наблюдения от последствий магического истощения.
— Поэтому вы привели женщину, которая отделяет наблюдения прямо от человека.
— Я привёл специалиста.
— Я тоже, — сказал Северин.
Он не повысил голоса и не встал между мной и стражами. Просто положил чёрный знак на стол, закрыв им разрезанное кольцо. Ворон держал обломок в клюве, и при утреннем свете казалось, что металл внутри трещины потемнел.
— Повреждение Реестра коснулось клятвы, наложенной на хранителя Вороньего рубежа, — продолжил Северин. — Я заявляю право чёрного поручительства и забираю свидетеля на семь дней для независимого разбора.
В комнате стало тихо. Даже молодой стражник перестал шуршать найденной в кармане запиской. Варлен посмотрел на знак внимательнее, будто надеялся обнаружить неправильную насечку.
— Задержанная не свидетель, а обвиняемая.
— Тогда дознание памяти требует закрытого решения трёх советников и независимого мастера, — сказала я. — Обвиняемую нельзя заставлять извлекать из себя доказательства собственной вины. Это вы добавили в свод после дела барона Дейра.
Варлен медленно перевёл взгляд на меня. Три месяца я правила протоколы того дела, пока Теодор уверял Совет, что справляется сам. Палата вытащила из барона не только заговор, но и слишком много сведений о королевской кузине. Право на закрытое решение появилось не из милосердия — из осторожности.
— А если я свидетель, — продолжила я, — поручительство Морвейна действует до независимой проверки. Выбирайте формулировку, советник. Только одну.
Северин едва заметно повёл бровью. Вероятно, рассчитывал произнести это сам. Я прожила двенадцать лет рядом с мужчиной, который представлял мои поправки собственными. Второму начинать не стоило.
— Право поручительства не отменяет полномочий супруга, если задержанная признана неспособной отвечать за себя, — сказал Варлен. Он вынул из папки лист, сложенный втрое, и положил передо мной. — Канцлер Эверт дал согласие на восстановительное дознание.
Подпись Теодора стояла рядом с двумя лекарскими печатями: длинный первый штрих, короткий росчерк, ни одной лишней капли. Время — без двадцати пять. Пока я пыталась удержать лицо чужого мужчины, мой муж успел распорядиться тем, что осталось у меня в голове.
Я прочитала текст дважды. Теодор разрешал Палате применить «необходимые способы для восстановления достоверной памяти супруги». Достоверная память была удобнее настоящей: в ней жена канцлера не обнаруживала поддельную метку и не отказывалась отдавать дар вместе с фамилией.
— Он присутствовал при составлении? — спросила я.
— Канцлер подписал добровольно.
— Я спросила не об этом.
— Нет. Документ доставили ему на подпись.
Конечно. Теодор не читал договоры, если был уверен, что последствия достанутся мне.
Северин взял лист за край. Варлен попытался накрыть бумагу ладонью, но опоздал. Морвейн пробежал текст, затем повернул его к магистру Орт.
— Здесь нет признания недееспособности.
— Две лекарские печати.
— Подтверждают истощение дара. Не отсутствие рассудка. Либо у Палаты появился новый способ ставить диагноз через дверь, либо вы рассчитывали, что никто не прочтёт середину.
— Лорд Морвейн, вы вмешиваетесь в семейное дело канцлера.
— Нет. Я вмешиваюсь в попытку извлечь показания у единственного свидетеля повреждения моей клятвы.
— Свидетель должен принять поручительство добровольно и скрепить его перед знаком. — Варлен впервые улыбнулся, и лицо от этого не стало приятнее. — Леди находится под подавляющими лентами. Её клятва не закрепится. Снять их до передачи я не разрешаю.
— Запястную вы только что приказали снять, — напомнила я.
Магистр Орт закрыла футляр. Ей явно хотелось находиться в другом помещении, где задержанные не знали свод и не разговаривали с забытым лордом.
Северин посмотрел на меня, а не на Варлена.
— Чёрный знак удержит клятву без вашего дара, если вы назовёте себя и примете условия вслух. На семь дней вы переходите под моё личное поручительство. Не покидаете столицу, не прикасаетесь к Реестру без моего ведома и отвечаете на вопросы о повреждении, если ответ не требует отдавать воспоминания. Я обеспечиваю независимую проверку, защиту и доступ к материалам, касающимся моей клятвы и западного щита.
— Нет.
Варлен коротко усмехнулся. Северин лишь ждал.
— Слишком широкое «не прикасаетесь», — пояснила я. — Если Реестр сам потянется ко мне, вы получите право обвинить меня в нарушении. «Не предпринимаете намеренного вмешательства». И никаких вопросов о моём браке, которые не связаны с узлом.
— Согласен.
— Моё имя, дар, работа и воспоминания не переходят под ваше управление ни на семь дней, ни на семь минут. Я не обязуюсь повиноваться вам или людям вашего дома. Дверь моей комнаты не запирают снаружи. Вы не вывозите меня из столицы и не передаёте Теодору, Варлену или дознавателям без открытого решения Совета, на котором я присутствую.
— Вы забыли попросить завтрак, — негромко заметил Северин.
— Завтрак входит в защиту. Я не собираюсь тратить на него отдельный пункт.
Молодой стражник кашлянул в кулак, пряча неуместный смешок. Варлен посмотрел на него, и веселье закончилось.
— Если одна сторона нарушает условие, обязательства второй прекращаются, — продолжила я. — По истечении семи дней поручительство не продлевается молчанием, привычкой или отсутствием возражений. Только новым добровольным соглашением.
Последнюю фразу я сказала, глядя на Северина. Он понял. В брачных клятвах молчание женщины считалось согласием так часто, что постепенно переставало требоваться даже молчание.
— Принимаю, — ответил он. — Добавлю своё. В течение семи дней вы не обязаны использовать дар. Если согласитесь, каждая работа обсуждается отдельно, с заранее названной ценой.
— Какой ценой?
— Не деньгами. Ваш дар забирает воспоминания. Я хочу знать, какое вы готовы отдать, прежде чем позволю вам коснуться моей клятвы.
— Позволите?
— Неудачное слово.
— Очень.
— Прежде чем попрошу.
Это было лучше. Не безопасно и не разумно, но лучше. За спиной Варлена стражи ждали, когда разговор перестанет быть законным препятствием. На столе лежало разрешение Теодора вынуть из меня правду и вернуть ту, которая устроит Палату. Выбор между плохим и худшим не становился свободой потому, что одно из зол спрашивало согласия. Но право самой назвать условия было неплохим началом.
— Снимите ленту с её запястий, — приказал Северин.
— Я не давал разрешения, — произнёс Варлен.
— Вы распорядились сделать это минуту назад. В комнате пять свидетелей помимо нас. Если хотите изменить приказ, объясните журналу, почему дознание начали с нарушения собственных слов.
Варлен кивнул старшему стражу. Тот повернул ключ в медной застёжке и отступил. Чёрная лента упала на стол. Пальцы затекли так сильно, что я не сразу смогла их разогнуть.
Северин развернул знак вороном ко мне и положил на него правую ладонь.
— Я, Северин Морвейн, хранитель Вороньего рубежа, принимаю Лейну Арвель под личное поручительство на семь дней и обязуюсь соблюдать названные условия.
Чёрный металл потеплел. По столу протянулась тонкая линия, похожая на след мокрого пера, и остановилась перед моими пальцами. Реестр услышал имя. Где-то глубже сразу шевельнулось другое — Эверт, всё ещё пришитое к брачной нити и подтверждённое подписью мужа. Оно попыталось лечь поверх моего, как исправление писца.
— Лейна Арвель, — повторил Северин, сильнее прижав ладонь к знаку.
Он не посмотрел на Варлена, не попросил подтвердить запись и не выбрал фамилию, которая делала процедуру проще. Чужой голос удержал моё имя ровно там, куда я поставила его сама.
Я коснулась металлического края.
— Я, Лейна Арвель, принимаю поручительство Северина Морвейна на семь дней. Обязуюсь не покидать столицу, не предпринимать намеренного вмешательства в Королевский реестр без его ведома и сообщать всё, что увижу в повреждении, если ответ не требует отдавать мои воспоминания. Остальные условия считаю такими же обязательными для него, как эти — для себя.
Знак вздрогнул. Линия обвила моё запястье, прошла над старой бороздой брачной печати и потянулась к Северину. Я ждала привычного укола, вторжения, ощущения чужой руки внутри собственного имени. Ничего не произошло. Нить легла на кожу свободно, оставив между собой и пульсом расстояние. Её можно было чувствовать, но она не тянула.
Ворон на знаке сомкнул клюв. Разрезанное кольцо под ним хрустнуло, хотя никто к нему не прикасался.
— Поручительство принято, — сухо сказал старший страж. В отличие от людей, караульная печать ничего не забывала. — Задержанная передаётся под чёрный знак до пятого часа седьмого дня.
Варлен побледнел не сильно, только кожа у губ стала серой.
— Семь дней ничего не изменят. После их окончания Палата вернётся к дознанию.
— Запишите, — посоветовал Северин. — Утром вам пригодится.
Советник посмотрел на него так, будто на миг вспомнил не встречу, а причину ненависти. Потом это выражение исчезло. Он забрал лист с подписью Теодора, велел снять с меня шейную ленту и вышел, не попрощавшись. Магистр Орт унесла белую иглу. Страж освободил мою шею последней; медная застёжка щёлкнула, во рту сразу пропал вкус гари, а под рёбрами отозвалась повреждённая брачная нить.
Северин взял со стола тетрадь и знак. Разрезанное кольцо осталось лежать между двумя чёрными лентами.
— Ваше? — спросил он.
Я посмотрела на металл. Ещё вчера кольцо нельзя было снять, не разрезав кожу. Теперь оно казалось слишком маленьким, чтобы в нём могли поместиться двенадцать лет.
— Уже нет.
Северин не стал прятать кольцо или произносить что-нибудь утешительное. Просто оставил там, где оно лежало. Для придворного мужчины это почти считалось хорошим воспитанием.
***Мы не успели дойти до парадной лестницы, когда навстречу показался Теодор. Он всё ещё был во вчерашнем тёмно-синем сюртуке; ворот расстёгнут, на манжете засохла моя кровь. Видимо, переодеться после подписания разрешения на дознание он не успел или не счёл нужным. За ним шли двое служащих Палаты, но, увидев чёрный знак в руке Северина, отстали на несколько шагов.
Теодор сначала посмотрел на меня, потом на мужчину рядом. Лицо Северина ничего ему не сказало; узнавание появилось лишь после взгляда на ворона. Мой муж не помнил человека, с которым собирался спорить, зато прекрасно помнил, что всё ещё имеет право спорить обо мне.
— Лейна. — Он быстро подошёл и взял меня за локоть. — Куда тебя ведут?
Я высвободила руку. Новая нить на запястье качнулась, но не натянулась.
— Не на восстановительное дознание. Ты должен быть разочарован.
Он увидел тонкую линию поручительства и остановился.
— Что ты сделала?
— Прочитала документ. Тебе когда-нибудь стоит попробовать.
— Я подписал согласие, чтобы избежать обвинения в измене. Варлен сказал, процедура подтвердит, что ты действовала в состоянии истощения, и дело закроют.
— А заодно подтвердит, что никакой поддельной метки не было, если вынуть правильные воспоминания.
— Никто не собирается ничего вынимать.
— Тогда зачем магистр Орт принесла иглу?
Теодор замолчал. Он не знал. В двенадцатилетнем браке это было его самым частым оправданием, хотя вслух он предпочитал произносить «я доверял специалистам».
— Поручительство Морвейна не защита, — сказал Теодор, понизив голос. — Ему нужен твой дар. Он годами ищет способ снять проклятие и использует каждого мастера, до которого может добраться.
— Какое возмутительное совпадение. Тебе тоже был нужен мой дар.
— Я твой муж.
— Вчера ты объявил другой женщине, что она станет твоей женой, а меня попросил передать тебе способности и тихо исчезнуть. Сегодня снова вспомнил о браке, потому что он даёт право распоряжаться моим рассудком. Ты хотя бы сам слышишь, как удобно меняется моя ценность?
Теодор оглянулся на служащих: я говорила слишком громко. Раньше этого хватило бы, чтобы остановиться. Жена канцлера не показывает посторонним, что идеальный дом держится на её молчании. Лейне Арвель правила пока никто не объяснил.
— Иветта едва не потеряла ребёнка из-за того, что ты устроила, — произнёс он.
— Ребёнок настоящий. Метка поддельная. Я сказала это ещё ночью.
— Врач запретил её снимать.
— Значит, сначала следовало не пришивать.
Его взгляд на мгновение ушёл в сторону. Не удивление — быстрый, привычный расчёт. Теодор знал о подделке больше, чем говорил, пусть и не видел самого узла.
— Ты не понимаешь, во что вмешалась, — сказал он.
— Наконец-то мы согласны. Поэтому я собираюсь выяснить.