Отвергнутая невеста. Сорок дней с проклятым драконом

Глава 1. Невеста с глухой искрой

Нора попросила дать ей мою голубую ленту, пока я зашивала рукав свадебного платья. До объявления помолвки оставалось меньше часа, игла цеплялась за шёлк, а сестра стояла перед зеркалом и прикладывала к волосам одну ленту за другой. Голубая лежала у моего локтя. Я купила её ещё весной, когда Ренар впервые сказал, что осенью мы подадим прошение в Палату, и с тех пор берегла в коробке с хорошими нитками.

— Возьми зелёную. Она тебе к глазам, — сказала я, вытягивая стежок.

Нора посмотрела на меня через зеркало. Платье ей тоже шила я, вчера ночью закончила манжеты. Теперь исправляла собственный рукав: отец вспомнил, что у невесты дракона должны быть закрыты запястья.

— Зелёная слишком простая. Ты голубую всё равно не надеваешь.

— Сегодня надену.

Сестра опустила ленту на стол и принялась поправлять гребень. Я услышала, как его зубцы скребнули по коже, и подняла голову. Нора торопилась, хотя обычно могла четверть часа выбирать, какую серьгу примерить первой.

— Ты расстроишься, если испытание не получится? — спросила она.

Я прижала край рукава большим пальцем. На подушечке остался старый белый след от иглы; рядом вчерашний прокол ещё щипал.

— Конечно. Только оно получится. Мы с Ренаром уже проверяли полотно.

— Дома. А там всё иначе.

— Полотно не знает, где его держат.

Нора закусила губу и отвела глаза. Мне захотелось спросить, что она слышала, но в дверь постучал отец. Он вошёл с праздничной цепью на жилете, расправив плечи, как перед встречей с богатым заказчиком.

— Леона, покажи руки.

Я послушно перевернула ладони. Под ногтями оставалась медная пыль. Отмыть её до конца не удалось, хотя я тёрла пальцы щёткой, пока вода в тазу не покраснела.

— Перчатки, — сказал отец. — Гости не должны думать, что я гоняю тебя в мастерскую перед самой помолвкой.

На его рукаве было три серебряных листа. Я вплела их месяц назад, чтобы сукно отталкивало воду. Покупателям отец говорил, что рисунок пришёл ему во сне. Он взял полотно для испытания и разгладил складку; я успела перехватить его запястье.

— Там ещё не закреплён край. Дай мне.

— Всё, что нужно, должно было быть готово вчера.

Он отпустил ткань. Нора засуетилась у зеркала, будто не слышала нашего разговора, а я расправила полотно на коленях. Белый шёлк, узкая золотая дорожка, два свободных конца. Один следовало замкнуть на моей руке, другой — на руке Ренара. Если сила обоих проходила по кругу без сопротивления, над полотном загорались две золотые искры. Палата требовала это испытание от драконьих семей перед утверждением помолвки. Сильного дара от человеческой невесты не ждали; требовалось, чтобы чужая магия её не отталкивала.

На пробе всё вышло с первого раза. Ренар обнял меня за талию, велел перестать волноваться. Я была благодарна ему даже за то, что он не смеётся над моими страхами.

Теперь на изнанке что-то едва слышно звякнуло.

Я провела ногтем вдоль золотой дорожки. Вплетённая сила обычно отзывалась ровным тонким гулом, который я чувствовала скорее в зубах, чем в ушах. Здесь к нему примешивался сухой скрежет, будто по стеклу протащили песчинку. Я наклонилась к узлу, но отец уже стоял над душой.

— Что опять?

— Край цепляется. Мне нужна минута.

— Возьмёшь иглу с собой. Карета подана.

Я повернула ткань к окну. У двери Нора уронила гребень, наклонилась за ним и долго не поднималась. Отец посмотрел на часы. Сейчас он начнёт подсчитывать, сколько стоит ждать кучеру. Сухой звук исчез, когда я ослабила натяжение. Может быть, ночью слишком туго затянула последний виток.

Я завернула полотно в платок и надела перчатки. Голубую ленту всё-таки забрала. Нора помогла завязать её под косой, затянула узел до боли у висков и коротко коснулась моей спины.

— Не злись на меня сегодня, ладно?

— За что мне злиться?

Она пожала плечами и первой вышла из комнаты. Я посмотрела на своё бледное лицо. В карете можно будет поправить край. Потом Ренар назовёт дату свадьбы, и я наконец увезу свой станок туда, где никто не станет будить меня ради срочного заказа.

В малом зале Палаты пахло воском и мокрыми плащами. За высокими окнами шёл дождь; вода дробилась о стекло, и в этой дроби терялся голос регистратора, объяснявшего порядок испытания. Отец пригласил портовых торговцев, цехового старосту и женщин, которым мы продавали защитные ткани. Они оглядывали платье и поглядывали на серебряное кольцо у Ренара в пальцах.

Неделю назад я примеряла кольцо. Оно оказалось великовато, Ренар обещал отдать его ювелиру. Сегодня было стыдно напоминать об этом при гостях.

— Сними перчатку, Лея, — сказал он.

Я протянула ему полотно, а сама стала тянуть тесную ткань с руки. На влажной коже она не скользила. Ренар посмотрел на белый след у меня на пальце, и его губы дрогнули.

— Опять укололась? Ты же обещала поберечься.

— Манжету доделывала.

— Есть работницы.

Он произнёс это негромко, но жена судовладельца услышала и понимающе кивнула. Я спрятала снятую перчатку в складках юбки. Нора стояла за плечом отца. На ней была зелёная лента, и я зачем-то обрадовалась, будто сестра послушалась моего совета и между нами всё осталось как утром.

У дальней двери появился высокий мужчина в тёмном дорожном сюртуке. Взгляд мой зацепился за его руки: голые, с короткими ногтями, без перчаток и колец. Потом я увидела знак инквизиции у воротника. Отец выпрямился, цеховой староста замолчал на полуслове, а регистратор отложил приготовленный лист и поспешил поклониться.

— Лорд Вейр. Мы не знали, что вы…

— Продолжайте. Я к вам по другому делу.

Мужчина остался у двери. Люди осторожно отодвинулись, освобождая ему место, хотя он ни о чём не просил. Я знала фамилию Вейр. После его прошлогодней проверки на таможне владельца склада увезли ночью. Отец тогда три дня проверял наши накладные.

— Леона Тарен, — позвал регистратор. — Начнём.

Я поставила ноги ровно, чтобы подол не мешал, и взяла свободный конец полотна. Ренар замкнул свой на запястье поверх манжеты. На домашней пробе он делал это на голой коже. Но дорожка отозвалась, и я не стала поправлять. По белому шёлку побежал тёплый свет. У основания моего большого пальца кольнуло, будто игла снова вошла в зажившую ранку.

— Не сжимайте руку, — сказал регистратор. — Дайте искре пройти.

Я раскрыла ладонь. Свет добрался до середины полотна, остановился и стал тускнеть. Тонкий гул сорвался в тот самый сухой скрежет. Я потянулась к изнанке, но Ренар крепче прижал свой край к запястью.

— Подожди. Ты сбиваешь натяжение.

— Там что-то мешает.

Он не ответил. Регистратор подвёл к ткани стеклянную лампу. Внутри неё шевельнулась золотая точка, раздвоиться не смогла и погасла. Я направила силу ещё раз, осторожнее. В груди потянуло, скрежет усилился, перед глазами поплыли окна.

— Достаточно, — сказал кто-то у двери.

Я выдохнула, распустила петлю на руке и успела ухватиться за стол. Регистратор забрал лампу. Ренар отпустил ткань, и сухой звук оборвался так резко, что я наконец различила чужую нить. Она лежала под золотой, тёмная и тусклая, почти незаметная в сгибе. Железо. Вчера, когда я закрепляла дорожку, его здесь не было.

Я подцепила нить ногтем. Ренар взял меня за запястье.

— Не трогай. Испытание закончено.

— Мне нужно посмотреть узел.

— Ты всё видела, Лея.

Он всё ещё держал кольцо в другой руке. Я смотрела на него и не понимала, почему он не уберёт эту маленькую серебряную вещь. Гости притихли. Отец кашлянул и сказал, что я переутомилась: готовила приданое, мало спала, несомненно, нужно дать мне несколько дней. Ренар покачал головой. Его пальцы сжимали моё запястье.

— Мы оба знаем, что дело не во сне. Твой дар не выдерживает даже пробного соединения.

— Дома выдерживал.

— Дома не присутствовал представитель Палаты. Я надеялся, что ты справишься, но рисковать будущим моего рода не могу.

Отец шагнул к нам. Я заметила, как он постарался заслонить меня от торговцев: закрыть моё лицо от взглядов.

— Мы обсудим это позже, Ренар.

— Обсуждать больше нечего. Я отказываюсь от прошения о помолвке с Леоной Тарен.

Я дёрнула руку, и он наконец отпустил. На коже остались красные полосы. Цеховая дама посмотрела на мой рукав так, будто теперь видела в нём дешёвую подделку. Я попыталась ещё раз поднять полотно. Регистратор накрыл его чистым сукном.

— Вещь должна остаться в Палате до закрытия записи.

— Это моя работа.

— Поданная для испытания, госпожа. Вам выдадут расписку.

Я кивнула и прислонила ладонь к холодному краю стола. Если бы начала говорить, то сорвалась бы на крик. Железная нить скрылась под сукном. Под ней оставались мои ровные стежки, ночь над свечой и две золотые искры, которые я так отчётливо видела на домашней пробе.

— Нора, подойди, — сказал Ренар.

Сестра двинулась сразу. Не спросила зачем, не оглянулась на отца. Её юбка коснулась моей, когда она остановилась рядом, и я узнала запах духов: розмарин и сладкий миндаль. Флакон подарил ей Ренар. Мне из той поездки он привёз ткань для приданого.

Ренар взял её руку.

— Я намерен подать новое прошение. Нора согласилась стать моей женой. Её дар мы проверим отдельно, как полагается.

Кольцо оказалось ей впору. Он надел его без малейшей заминки, а я вспоминала своё объяснение ювелиру: палец у меня слишком тонкий, можно ли уменьшить ободок, не потревожив камень? Никто не уменьшал. Значит, и не собирался.

— Лея… — Нора потянулась ко мне свободной рукой.

Я отступила. Её пальцы замерли, она прижала их к груди, и Ренар немедленно обнял её за плечи. Гости увидели, как новой невесте понадобилась защита от старшей сестры. У меня закружилась голова; при этом я до смешного ясно подумала, что голубая лента завязана криво и все наверняка это заметили.

— Когда ты успела согласиться? — спросила я.

Нора посмотрела на отца. Тот потянулся к очкам, обнаружил, что они уже лежат в кармане, и стал вытирать переносицу платком.

— Здесь не место, — произнёс он.

— Я спрашиваю сестру.

— Лея, прошу тебя, — сказала Нора. — Мы не хотели, чтобы вышло так больно.

У Ренара на манжете был выметан аккуратный край. Я увидела одну тёмную петельку между белыми стежками и вспомнила, как он утром взял полотно, пока я стягивала перчатку. По одной петельке его не обвинишь. Но Нора уже носила кольцо, которого он так и не переделал для меня.

Пока помощник регистратора писал расписку, Ренар и отец разговаривали у окна. Нора теребила зелёную ленту. Гости старались не смотреть на меня; никто не уходил, будто ещё можно было поздравить подходящую невесту.

Получив бумагу, я согнула её вчетверо. В сумочке оставалась одна перчатка; другую я так и не нашла. Возвращаться к столу не хотелось, я пошла к выходу с голой рукой. Лорд Вейр отступил, пропуская меня. Вблизи его глаза оказались янтарными, с тёмным ободком вокруг радужки. Я отвела взгляд, но он смотрел на мои пальцы.

— Вы удерживали дорожку, когда она уже распадалась, — сказал он тихо. — Кто вас учил?

— Сначала мать. Потом мастер в цехе.

Он кивнул. Я ждала вопроса о несостоявшейся свадьбе, но он спросил, где найти нашу мастерскую. Я назвала улицу. За его плечом виднелся коридор, а в конце коридора — открытая дверь на улицу. Я прошла мимо, держась за сумочку обеими руками. На ступенях остановилась: полотно осталось в Палате, а я так и не настояла, чтобы его проверили.

Отец вернулся раньше меня. По дороге я задержалась у красильни Миры, но войти не решилась: подруга задала бы один вопрос, и я расплакалась бы так, что не остановиться. Пошла домой, чувствуя, как дождь проникает за воротник.

В мастерской горели все лампы. У станка сидела работница с полосой тяжёлой ткани на коленях, а отец раскладывал на столе накладные. Когда я вошла, он поднял голову и оглядел мокрый подол.

— Могла дождаться кучера. Испортила шёлк.

Я остановилась у сушильной рамы. Вдоль стены висели готовые заказы; на каждом прикрепили бумажку с отцовской печатью. Под чёрной охранной тканью для склада тянулась моя подпись, спрятанная в узор: три маленьких стежка, которые никто не считал именем. Я сделала её там из упрямства. Отец позволял ставить знак мастерской, и я укладывала свои стежки так, чтобы они казались частью этого знака.

— Ты знал про Нору? — спросила я.

Работница перестала шить. Отец дождался, пока она соберёт ткань, и велел закончить манжеты наверху. Мы остались вдвоём. Он сел, опёрся локтями о стол и некоторое время разглядывал свои пальцы.

— Я знал, что Ренар беспокоится о твоём даре.

— И потому кольцо всё это время оставалось по размеру Норы?

— Не начинай искать умысел в каждой мелочи. Сегодня все были расстроены.

Я развязала голубую ленту. Мокрый узел не поддавался; пришлось подцепить его ногтем. Отец смотрел, как я мучаюсь, и не помог. Когда лента наконец распустилась, на ней обнаружилась тёмная полоса от промокшей краски. Мира предупреждала меня, что дешёвые продавцы экономят на закрепителе. Мне тогда хотелось сэкономить на чём-нибудь, чтобы хватило на хорошие золотые нити.

— В полотно вплели железо, — сказала я. — На испытании. Или перед ним. Я слышала сбой ещё здесь.

— И промолчала?

— Ты не дал мне проверить.

Отец резко отодвинул накладные.

— Не перекладывай на меня свою ошибку. Ты взрослый человек, Леона. Если вещь была негодной, следовало сказать.

Я посмотрела на него и замолчала. В двадцать семь лет мне всё ещё требовалось отцовское разрешение, чтобы задержать карету на минуту, но отвечать за последствия я должна была сама. Я могла весь вечер объяснять, как железо отводит слабую силу в край. Завтра всё равно пришлось бы сесть за станок: заказ должен уйти до смены прилива.

— Я заберу свои инструменты, — сказала я.

Отец поднял глаза.

— Куда ты собралась?

— Пока не знаю.

— Так узнай, прежде чем устраивать сцену. Кто тебя примет после сегодняшнего? В цехе уже слышали. Самостоятельных заказов у тебя нет, денег тоже. Ты пользовалась моим материалом и моими покупателями десять лет.

Я потянулась к футляру на полке. Он был потёртый, с деревянной защёлкой, которую я дважды чинила. Мать подарила его мне, когда я впервые удержала силу в трёх связанных петлях. Отец накрыл футляр рукой. Его тяжёлая печатка стукнула по дереву.

— Не сейчас.

— Он мой.

— Я не отнимаю. Я прошу тебя успокоиться.

Я оставила руку на полке, рядом с его рукой. Он ждал, что я отступлю, а я никак не могла понять, когда стало возможным вот так: держать мои иглы и называть это просьбой. В комнате скрипел станок, хотя никто за ним не сидел. Непросохшая защитная нить сжималась от тепла ламп.

— У меня есть решение, — сказал отец наконец. — В цеховой обители за Южными воротами освободилось место. Там хорошие мастерские, спокойная жизнь. Поживёшь, поработаешь, придёшь в себя. Послушницам дают содержание. Заказы я буду передавать через смотрительницу.

— Оттуда нельзя выходить без разрешения.

— Зато никто не станет обсуждать твою помолвку.

— Ты хочешь отправить меня туда работать?

— Я хочу уберечь тебя от глупостей. Ты расстроена, и я понимаю. Но мастерскую нельзя бросить. По трём твоим полотнам уже взяты задатки. У нас обязательства.

Слово «у нас» он произнёс мягче остальных. Часть задатков уже потратили на платье Норы и праздничный стол. Я сама составила список покупок. Теперь стояла в мокром шёлке и думала о закрытых воротах, за которыми никто не узнает, кто сшил полотно с отцовской печатью.

В прихожей раздался стук. Отец не убрал руку с футляра, пока не услышал, кого объявила служанка. Тогда он вскочил так поспешно, что задел коленом стол, и пошёл навстречу гостю. Я сняла футляр с полки и крепко прижала к животу. Защёлка впилась в пальцы, зато перестало казаться, что я сейчас разревусь.

Дариан Вейр вошёл без сопровождающих. На его плечах блестели капли, тёмные волосы у виска намокли. Отец пригласил его в гостиную и принялся извиняться за беспорядок, но гость остановился в мастерской. Посмотрел на полотна, на мои красные руки, на раскрытые накладные. Я вдруг испугалась, что отец успеет сказать ему, будто это он придумал дорожку для испытания.

— Вы спрашивали, кто меня учил, — сказала я. — Если вам нужна схема, я могу объяснить.

Отец повернулся ко мне.

— Леона, лорд пришёл по делам.

— К вашей дочери, — уточнил Дариан.

Наступило молчание. Отец взялся за спинку стула и предложил всем сесть. Я осталась стоять: сидя пришлось бы положить футляр на стол, а выпускать его из рук не хотелось. Дариан снял мокрый плащ и повесил на свободный крюк. Отец проводил это движение недоумённым взглядом.

— Полотно для испытания вплетали вы? — спросил Дариан.

— Да.

— И складской покров с тройной обратной петлёй?

Я кивнула. Отец сделал шаг к столу.

— Разумеется, всё проходит под моим наблюдением. У дочери хороший навык, хотя с магией, как вы сегодня видели…

— Мне нужен именно навык.

Дариан говорил негромко. Он не смотрел на отца и тем не менее заставил его замолчать. Я слышала собственное дыхание, шорох дождя за стеклом и редкое потрескивание ламп. Его взгляд задержался на моём футляре, потом вернулся к лицу.

— В моём доме есть ткань, которую нужно восстановить. Старое вплетание, непростое. Сильные мастера повреждают дорожку раньше, чем понимают рисунок. Вы сегодня удержали чужую силу на почти оборванном стежке. Я хочу предложить вам эту работу.

— Ей нужно отдохнуть, — вмешался отец. — Мы как раз обсуждали…

— Я могу отвечать сама, — сказала я.

Голос сорвался. Я кашлянула и спросила, что за ткань. Дариан подождал, пока я закончу, и вынул из внутреннего кармана сложенный лист.

— Родовой брачный покров. На работу сорок дней. Вознаграждение — сорок золотых крон, жильё и материалы за мой счёт.

Отец сел. Мне пришлось переспросить сумму. За такие деньги можно было снять небольшую мастерскую, купить станок и не просить его оплачивать цеховой взнос. Но ни один ремонт не стоил столько, если от него не зависело что-то, о чём заказчик предпочитал молчать.

— Почему сорок дней?

— К этому сроку покров должен пройти обновление. Позже будет поздно.

— Вы хотите, чтобы я начала сегодня?

— Сегодня хочу, чтобы вы прочитали договор. Есть условие, без которого я не смогу впустить вас к ткани.

Он положил лист на чистый край стола. Я увидела две графы для имён и слова «срочный гражданский брак». На мгновение подумала, что неправильно прочла. Дариан отодвинул накладную, закрывавшую нижнюю строку, и я прочитала ещё раз.

— Вы предлагаете мне стать вашей женой?

— На сорок дней. Рабочие обязанности будут перечислены отдельно. Вы сможете проверить условия у своего советника.

Отец открыл рот, но Дариан поднял на него глаза, и тот передумал говорить. Я поставила футляр на стол, оставив ладонь на крышке. С утра я собиралась замуж за человека, который обещал мне дом. Теперь чужой дракон предлагал дом и деньги. За что?

— Я не согласилась, — сказала я.

— Я услышал.

Он развернул лист так, чтобы мне было удобнее читать, и убрал руку. Под мокрым воротником его сюртука виднелся край старого шрама. Я почему-то задержала на нём взгляд, прежде чем вернуться к строчкам. В договоре стояло моё полное имя. Не название отцовской мастерской, не знак в трёх стежках, а имя женщины, которой собирались заплатить за её работу. Дариан подождал, пока я дочитаю первый абзац, и предупредил, что в его доме нельзя произносить настоящие брачные клятвы. Я подняла голову. Он смотрел прямо на меня, и впервые за весь день никто не пытался сделать вид, будто ничего страшного не происходит.

Глава 2. Сорок дней и отдельная комната

Договор я забрала к Мире в старой папке для выкроек. Дариан оставил мне время до утра, а отец провожал его к двери так долго, что я успела переодеться, завернуть футляр в сухой платок и выйти через двор. За воротами я повернула было к Палате: хотелось забрать полотно, ещё раз проверить узел. Но она уже закрылась. Я пошла к красильне, прижимая папку к груди.

Мира запирала ставни. Увидев меня, придержала последнюю, пропустила внутрь и крикнула ученику, чтобы тот шёл домой через парадную дверь. В красильне стоял кислый запах закрепителя; под потолком сохли бордовые полосы, с одной падали редкие тёмные капли. Мира отнесла папку подальше от чана, повесила мой мокрый плащ и только тогда спросила:

— Он хоть дождался, пока гости уйдут? Ученик слышал про тебя на рынке. Рассказал такое, что я подумала: врёт.

Я покачала головой. Мира достала две миски и разлила похлёбку. Хорошо, что не стала обнимать: я бы сразу разревелась. Поэтому смогла стянуть мокрые чулки, поставить ноги на перекладину стула и взять ложку.

— Кольцо надел на Нору, — сказала я. — Прямо там. Оно ей впору.

Мира выронила ложку. Та ударилась о край миски, забрызгав стол, и подруга долго вытирала одно место тряпкой, хотя оно уже было сухим.

— Вот же скотина. Я думала, он просто испугался плохого результата.

— В полотно добавили железо. Не знаю, когда. Я заметила слишком поздно.

— Вещь у тебя?

Я вынула из сумочки расписку. Мира прочла её, велела беречь и не ходить к регистратору одной. Сама она ничего не могла подтвердить: работала с красителями, а не с магическими испытаниями. Предложила завтра зайти к цеховому поверенному, но я уже расправляла на столе другой лист. Мира посмотрела на первую строку, подняла на меня глаза и отодвинула мою миску, чтобы я не пролила на бумагу.

— Вейр? Лея, это сегодня?

— Пришёл домой. Ему нужна мастерица. К ткани можно пройти только жене.

— Это он сказал?

— Да. Проверю в Палате, прежде чем подписывать.

На сумме Мира остановилась. Задвинула щеколду, вернулась к столу. Я уже жалела, что принесла бумагу: а вдруг сейчас скажет, что мне просто врут?

— Ты его знаешь? — спросила я.

— У него заказывали краску для таможенных печатей. Деньги пришли в тот же день. Управляющая не торговалась за каждую крошку, будто я сама выращиваю марену в горшке на окне. Но мы говорим не о краске.

Она села рядом, слушая, как я пересказываю разговор в мастерской. Тёрла синий от краски палец о фартук, а на слове «обитель» перестала.

— Если тебе негде ночевать, наверху есть кровать. Только по утрам пахнет варёной корой. Ты ведь не думаешь, что обязана выйти за первого, кто предложил тебя забрать?

— Нет. Я думаю о сорока кронах.

— А о нём?

Я взяла ложку, но похлёбка успела покрыться тонкой плёнкой. Вспомнились янтарные глаза, мокрый воротник и спокойное «Я услышал». Я до сих пор не понимала, почему этот человек не потребовал ответа сразу, пока я ещё стояла с красными руками посреди отцовской мастерской.

— Я его боюсь, — сказала я. — На таможне после него людей увозили ночью.

— Увозили. Хозяина склада, где мой двоюродный брат таскал тюки, тоже забрали. Брат не получил плату за два месяца, пока Вейр не вскрыл книги. Там работникам записывали долги за вещи, которых никто не брал. Деньги вернули. Управляющий до сих пор утверждает, что инквизитор сломал ему два пальца.

Мира подняла руку, когда я открыла рот.

— Я при этом не стояла. Кто кому что ломал, не знаю. Брат говорил, что достаточно было положить на стол поддельные расписки. Лея, от него люди шарахаются. Ты видела сама. Я не стану уверять тебя, что в доме он другой.

Мира достала из ящика свой старый счёт. Нижняя строчка была густо зачёркнута.

— Видишь? «Оплата по окончании работ». Я тогда полгода вытрясала деньги за партию красного сукна. Не посмела спросить, какое окончание они имеют в виду: окраску или продажу последнего отреза. Здесь то же самое. Сорок крон на бумаге — ещё не сорок крон у тебя в сумке.

Мы принялись писать на обороте мои вопросы. Сначала выходило плохо: я всё время начинала с «если возможно», и Мира молча зачёркивала эти слова. Когда дошли до комнаты, я долго смотрела в пустое место. Ренар обещал, что мне не придётся работать ночами. Ни разу не спросил, где я поставлю станок. Я даже не знала, было ли в его доме окно, возле которого удобно шить.

— Отдельная комната, — произнесла я. — И ключ у меня.

— Запиши. Сама.

Перо зацепилось за грубую бумагу. Я надавила сильнее и поставила кляксу, закрывшую полслова. Мира подложила промокательную тряпицу. Мы сидели над листом до тех пор, пока похлёбка не остыла окончательно; потом она разогрела её, а я съела всё, включая размокшую корку. Возвращаться домой всё равно было страшно. Если Дариан откажется менять договор, я знала, где переночую.