Пышка-дегустатор для голодного вампира

Глава 1. Привкус золы

Кровь подали в хрустале, хотя любой человек, хоть раз отмывавший стол после разделки мяса, знал: на стекле она выглядит особенно скверно. Вино хотя бы пропускает свет, обещает терпкость и приятное забытьё к концу вечера. Кровь свет глотает. В высоком кубке передо мной она казалась почти чёрной, только у самого края проступал густой рубиновый цвет. Ни пузырька, ни осадка. Безупречная партия из Красного дома Святой Лауры, гордость нового соглашения между короной и Ноктвейлом. Добровольные доноры, мягкий способ забора, лучшие сохраняющие составы. Всё чисто, законно и неприлично дорого.

— Госпожа Восс, — негромко напомнил мастер Роэ.

Он стоял справа, достаточно близко, чтобы я чувствовала запах гвоздичной воды, которой он полоскал рот перед каждой церемонией. Роэ считал, что хороший дегустатор не должен пахнуть даже собой. Человек, от которого в десяти шагах разило аптечным шкафом, несколько переоценивал собственную незаметность, однако спорить с главой Гильдии перед половиной двора было несвоевременно. Особенно когда форменное платье впивалось мне под грудью, а застёжка на поясе держалась с обречённостью солдата перед последним боем.

Я взяла со стола серебряную иглу. В зале стало тише, хотя до настоящей тишины было далеко: кто-то шуршал шёлком, кто-то кашлял в кулак, на галерее поскрипывали сапоги стражи. За длинным столом сидели представители Ночного совета. Они почти не двигались, и от этого люди рядом суетились ещё сильнее. Вампиры умели заставить человека почувствовать себя куском тёплого мяса, просто сохраняя хорошую осанку.

Игла вошла в кровь без звука. Я подняла её и подождала, пока лишняя капля скатится обратно в кубок, а оставшаяся вытянется на кончике тёмной бусиной. По правилам сначала следовало проверить запах. Железо, соль, слабая горечь лунника, которым кровь предохраняли от свёртывания, и дорогая лаванда: в Красном доме уверяли, что доноров она успокаивает. Возможно, так и было. Меня, во всяком случае, запах лаванды всегда заставлял думать о людях, которым очень нужно, чтобы окружающие перестали задавать вопросы.

Я коснулась иглой языка.

Первый вкус оказался правильным. Тёплый металл, чуть сладковатый сохраняющий состав, лунник, вода из известкового колодца. Женщина-донор ела утром хлеб с маком и запивала молоком — это я различила уже не даром, а обычным языком. Никакой кислоты болезни, никакого дешёвого сонного порошка. Я почти успела выдохнуть.

Потом капля согрелась у меня во рту.

Холод появился не на языке, а глубже, за нижними зубами. Сухой, пыльный, похожий на ощущение от золы, которую по глупости сдуваешь с печной заслонки против ветра. Только эта зола не осела на нёбе. Она полезла в дёсны тонкими ледяными иголками, и на короткое мгновение мне показалось, что во рту стало тесно от чужих зубов.

Я выплюнула кровь в белую фарфоровую чашу. На дне растеклась красная клякса, непристойно яркая на фоне герба Гильдии.

— Образец непригоден, — сказала я и сама услышала, как хрипло прозвучал голос. — Партия должна быть изъята до повторной проверки.

На этот раз зал действительно замолчал. Где-то наверху, под расписным потолком, царапнула коготками голубиная лапа. Я подняла глаза на мастера Роэ, ожидая обычного кивка, однако он смотрел не на меня, а на кубок. Его тонкие губы чуть побелели.

— Повторите пробу, — распорядился он.

— Уже нет необходимости.

— Повторите, Мирена.

Имя вместо официального обращения означало, что я ступила туда, где лёд ещё казался крепким только мне. Роэ обучал меня семь лет и ни разу не называл по имени на службе. Я взяла новую иглу. Служитель Красного дома открыл второй опечатанный флакон и налил кровь в чистый кубок. У него дрожали руки, пробка ударилась о поднос и покатилась к краю. Вампирша в первом ряду проследила за ней взглядом, но не нагнулась.

Вторая капля принадлежала другому донору, но под привкусом мясного бульона и дешёвого обезболивающего лежал тот же холод. Теперь я ощутила ещё и слабую сладость — вязкую, как у воды, слишком долго простоявшей рядом с мертвецом.

Я сплюнула и отложила иглу.

— Пепельная соль. Связанная, вероятно, памятью или кровной магией. Обычный реактив её не покажет.

Кто-то за спиной шумно втянул воздух. Несколько лиц разом повернулись ко мне. Только один вампир не пошевелился. Он сидел в самом конце, отделённый от соседей пустым креслом. Перед ним стоял полный кубок. Высокий, болезненно худой мужчина в чёрном сюртуке держал ладонь рядом с ножкой, не касаясь её. Герцога Каэля Морвена я прежде видела лишь на гравюрах, где ему прибавляли ширины в плечах и убирали впадины под скулами. На гравюрах правители всегда получались сытыми. Иначе народ начинал спрашивать, куда делась еда.

— Вы уверены в названии вещества? — спросила женщина, сидевшая во главе Ночного совета.

Сабелла Морвен выглядела лет на сорок, что для вампира могло означать почти что угодно. Серебристые волосы были уложены так гладко, будто каждый волос заранее подписал обязательство не выбиваться. Светлое платье с высоким воротником не оставляло открытым даже горло — изысканная сдержанность женщины, которой не требовалось показывать клыки, чтобы люди их помнили.

— Уверена, миледи.

— Пепельная соль запрещена в Элларе больше семидесяти лет.

— Запрет не уничтожает вещество. Только делает его дороже.

По залу прокатился тихий смешок, слишком поспешный, чтобы быть искренним. Мне не следовало отвечать так. Я поняла это ещё до того, как пальцы Роэ легли мне на локоть и стиснули ткань платья. Но холод оставался во рту, забивался под язык, а вместе с ним приходила чужая тревога. Не воспоминание, нет. Для этого примесь была слишком слабой. Просто ощущение человека, который лежал, не имея возможности пошевелить рукой, и слышал рядом спокойные голоса.

— Моя ученица хотела сказать, — начал Роэ, — что требуется дополнительное исследование. Второй вкус порой даёт ложный отклик, если дегустатор утомлён или нарушил подготовительный режим.

Я повернулась к нему. Теперь пальцы сжались больнее.

— Я соблюдала режим.

— Разумеется. Однако торжественная обстановка, множество запахов… — Он наконец посмотрел мне в глаза и едва заметно качнул головой. Просил замолчать. Или приказывал; у Роэ эти вещи отличались только выражением рта. — Не будем забывать и о волнении.

— Я не волнуюсь.

Это было почти правдой. Теперь сердце било под тесным поясом часто и зло, но пепельную соль нельзя было спутать с испугом. На третьем году обучения одну её крупицу растворили в ведре воды и дали попробовать всему курсу. Мои дёсны кровоточили неделю, а одна девочка потеряла два зуба. Вампир от такой дозы не умер бы. Он просто не насытился бы после первой чаши. Потом после второй. А после третьей перестал бы понимать, почему должен ждать четвёртую.

Сабелла наблюдала за нами с мягким интересом. Такой взгляд бывает у хозяйки, заметившей, что две служанки ссорятся над разбитой вазой: досадно, но утро хотя бы перестало быть скучным.

— Возможно, госпоже Восс следует отдохнуть, — произнесла она. — Я слышала, тонкий дар особенно чувствителен к… излишествам. Переутомлению, тяжёлой пище, недостатку движения.

Взгляды скользнули по моей груди, животу, бёдрам. Не все сразу, конечно. В приличном обществе на полную женщину смотрят по очереди и с достоинством. Воротник вдруг стал теснее, под ним выступил пот, а на языке всё ещё держался мерзкий холод.

— Проверку проводят языком, миледи, — сказала я. — Обхват талии в протоколе пока не указан.

Роэ отпустил мой локоть. Не потому, что успокоился. Полагаю, ему просто понадобилась рука, чтобы мысленно меня задушить.

— Какая непосредственность, — Сабелла улыбнулась. — И всё же одного ощущения недостаточно, когда речь идёт о годовых поставках для целого герцогства. Мастер Роэ, у Гильдии есть утверждённый способ проверки?

— Разумеется.

Роэ подал знак помощнику. Из запертой шкатулки достали прозрачный кристалл: от свободного яда он мутнел, от кровной магии синел, от растительных примесей трескался. Мастер опустил его в кубок. Кровь на мгновение вспыхнула белым, но камень остался прозрачным.

— Образец чист, — объявил мастер.

Шёпот в зале изменился. Только что люди боялись отравленной крови, теперь с заметным облегчением переключились на сумасшедшую дегустаторшу. Сумасшедшая женщина всегда удобнее яда: её можно удалить из помещения, и поставки не придётся пересчитывать.

— Я предупредила, что соль связана, — сказала я. — Кристалл ищет свободную примесь.

— Кристалл утверждён королевской комиссией.

— У комиссии нет языка.

— Довольно.

Роэ произнёс это тихо, однако тишина вокруг сделала слово почти осязаемым. Он вынул кристалл, промокнул белой салфеткой, внимательно осмотрел и вернул в шкатулку. Я следила за его руками. Обычно после проверки мастер сам пробовал образец, если ученик сообщал о неизвестной или связанной примеси. Так было записано в уставе, так он учил нас. Сейчас игла лежала в двух пальцах от его ладони, но Роэ даже не посмотрел на неё.

— Мастер, — обратилась я к нему, — подтвердите вторым вкусом.

На его щеке дёрнулась тонкая мышца.

— В этом нет необходимости.

— Тогда позвольте проверить третьего дегустатора.

— Вы ставите под сомнение решение главы Гильдии?

— Я ставлю под сомнение кровь.

И снова почти сказала: «Попробуйте». Это слово уже лежало на языке рядом с золой, но я проглотила его. Не из послушания. По тому, как Роэ избегал смотреть на кубок, я поняла, что пробовать он не станет. Возможно, потому что считал меня дурой. Возможно, потому что не считал.

Сабелла повернула голову к королевскому распорядителю — сухому пожилому человеку, который до этого изучал бумаги с такой сосредоточенностью, словно надеялся спрятаться между строками договора.

— Мы не можем позволить одной служащей сорвать церемонию, — сказала она. — Но Ночной совет не станет возражать против внутреннего разбирательства Гильдии. Разумеется, после подписания.

Распорядитель кашлянул.

— Разумный порядок. Мастер Роэ?

— Я приостанавливаю действие лицензии госпожи Восс до окончания проверки её дара и соблюдения профессиональных требований.

Он произнёс это без паузы. Слишком быстро для решения, которое только что пришло ему в голову.

Знак дегустатора носили на груди, слева, на двойной застёжке. Я расстегнула его сама. Пальцы слушались плохо, цепочка зацепилась за ткань, и на зелёном шёлке осталась дырочка. Семь лет обучения, две зимы в лихорадочных кварталах и одна ночь возле отравленного короля уместились в кусочке серебра, который Роэ принял, даже не коснувшись моей ладони.

— Теперь можно продолжать, — сказала Сабелла.

На бумаги легли печати. Помощники заменили мою чашу, будто именно она была источником неловкости, и позвали другого дегустатора — мальчишку, получившего лицензию весной. Он подошёл бледный, старательно не глядя на меня. Роэ что-то шепнул ему. Мальчишка коснулся крови иглой, едва смочил губы и сразу объявил образец чистым.

В конце стола тихо звякнул хрусталь.

Каэль Морвен перевернул свой кубок. Кровь разлилась по белой скатерти, потекла между тарелками и тяжёлыми каплями зашлёпала на пол. Никто не упрекнул герцога в неловкости. Он поднялся, застегнул сюртук и покинул зал, не сказав ни слова. Сабелла проводила его взглядом; улыбка осталась на её губах, но пальцы на миг вдавились в край стола.

Я смотрела на красное пятно, медленно пропитывавшее белую ткань. Потом служитель встал между нами и накрыл его салфеткой.

— О чём вы думали?

Мастер Роэ запер дверь малой комнаты и остался у неё, словно опасался, что я сбегу прежде, чем он успеет высказать всё, что копил с первой капли. Комната для отдыха дегустаторов была тесной: кушетка, рукомойник, шкаф с нейтрализующими настоями. Здесь пахло мятой, уксусом и плохо отмытой рвотой.

Я прополоскала рот солёной водой и сплюнула в раковину. Холод не исчез.

— О крови.

— Не дерзите мне хотя бы без публики.

— Я не дерзила. Вы спросили.

— У вас была одна задача, Мирена. Одна. Провести утверждённую проверку и поставить знак Гильдии.

— Моя задача — не дать кому-нибудь выпить яд.

— Это не яд.

— Тогда попробуйте.

Роэ замолчал. Совсем ненадолго, меньше чем на вдох, но я всё-таки заметила. Он прошёл к шкафу, взял бутылочку с гвоздичной водой и налил слишком много — почти половину стакана. Полоскал рот долго, запрокинув голову, хотя крови не касался. Когда сплюнул, от резкого запаха защипало глаза.

— Вы понятия не имеете, что сделали, — сказал он уже спокойнее. — Красный дом обеспечивает больше половины поставок Ноктвейла. За договором стоят корона, Совет и десятки семей, для которых донорство — единственный законный заработок. Одно ваше слово может оставить без содержания тысячи людей.

— Если в крови пепельная соль, эти люди уже зарабатывают не так добровольно, как написано в договоре.

— Вы ничего не доказали.

— Для этого и существует проверка.

— Проверка состоялась. Кристалл не дал реакции.

— Кристалл и не должен был её дать. Вы знаете.

Он поставил стакан с такой осторожностью, будто боялся разбить остатки разговора. Раньше серебро на его висках казалось частью внушительного облика, теперь лицо осело, под глазами проступили серые тени. Мне хотелось, чтобы он признался в страхе или ошибке. Любая человеческая слабость была бы лучше этой аккуратной пустоты.

— Отзовите заявление, — произнёс Роэ. — Сошлитесь на недомогание. Через месяц я созову комиссию, вы подтвердите дар и получите знак обратно.

— А кровь весь месяц будут развозить по герцогству?

— Партии проходят дополнительные проверки на местах.

— Такими же кристаллами?

— Не упрямьтесь. Вы слишком хорошая дегустаторша, чтобы погубить себя из-за одного неверного ощущения.

Вот оно. Не «неверного вывода», не «ошибки в веществе». Ощущения. Он поверил, что я почувствовала что-то, просто хотел, чтобы я назвала это ничем.

— Знак останется у вас, — сказала я. — Заявление — у меня.

— Без лицензии вас не возьмут даже проверять суп в дешёвой харчевне.

— Моя мать держит трактир. Уверена, из родственных чувств она позволит мне начать с мытья котлов.

— Вы шутите, потому что не понимаете серьёзности положения.

— Нет, мастер. Я шучу, потому что прекрасно её понимаю и иначе скажу то, о чём потом, возможно, пожалею.

Роэ поморщился. Раньше его раздражала моя привычка говорить лишнее. Теперь, кажется, раздражало то, что я хоть что-то говорила. Он отошёл от двери, освобождая проход.

— Завтра до полудня принесите в Гильдию форменное платье и рабочий футляр. Не пытайтесь проводить частные проверки: без знака это будет считаться мошенничеством. Когда одумаетесь, подайте прошение о пересмотре.

Я хотела спросить, сколько стоит его подпись под безопасностью этой партии, но без доказательств обвинение оставалось лишь приятным способом испортить себе жизнь. Я сняла с крючка плащ, сложила иглы в футляр и вышла. За дверью Роэ снова принялся полоскать рот.

Церемония ещё продолжалась. Из большого зала доносились голоса, звенели бокалы, музыканты на галерее заиграли что-то лёгкое и весеннее. Поставки подписали, кровь объявили безопасной, неудобную женщину убрали — разумеется, это следовало отметить музыкой. Я пошла по боковой галерее, стараясь не касаться языком зубов. Холод уже слабел, оставляя после себя металлическую сухость и неприятное желание сплюнуть, хотя во рту ничего не было.

— Госпожа Восс.

Голос раздался слева, из промежутка между двумя высокими окнами. Я остановилась так резко, что футляр ударил по бедру. Каэль Морвен стоял у колонны, наполовину скрытый тяжёлой портьерой. Никакой охраны рядом не было. Вблизи он выглядел ещё хуже, чем за столом: кожа натянулась на скулах, под глазами лежали тёмные полукружья, а губы казались почти бескровными. Только глаза жили на этом лице — тёмно-бордовые, внимательные и совершенно не похожие на глаза человека, который случайно задержался поговорить.

Я поклонилась ровно настолько, насколько требовал его титул и позволял тесный пояс.

— Уже не госпожа. Она прилагалась к серебряной пластинке.

— Титул к ней не прилагался.

— Тогда Гильдия семь лет вводила меня в заблуждение.

Его взгляд опустился к пустому месту на моей груди, где остались две маленькие дырочки от застёжки. Я ожидала улыбки, но Каэль лишь снова посмотрел мне в лицо. От него не пахло ни духами, ни вином. Только холодной тканью, дождём и чем-то слабым, горьким, что я не могла определить на расстоянии.

— Вы не должны были называть вещество вслух, — сказал он.

— Если вы пришли объяснить, как следовало выполнять мою работу, придётся встать в очередь. Мастер Роэ занял первое место, миледи Сабелла — второе. Вам достанется почётное третье.

— Я пришёл не за этим.

— За молчанием?

— Людей, продающих молчание, у моей тётки достаточно. Мне нужен тот, кто отказался его продать.

Он произнёс это без нажима, но у меня по спине всё равно прошёл неприятный холодок. Вампир стоял в нескольких шагах. Достаточно далеко по человеческим меркам и, вероятно, вплотную по его собственным. Я вспомнила, как он перевернул кубок, и только теперь поняла: Каэль сделал это после того, как второй дегустатор объявил кровь безопасной. До этого он не выпил ни глотка.

— Вы почувствовали примесь? — спросила я.

— Нет.

— Но поверили мне.

— Вы первая назвали вкус правильно.

Слова прозвучали буднично. Я не сразу поняла, что именно он сказал.

— Первая среди кого?

Каэль перевёл взгляд на закрытые двери церемониального зала. За ними гости смеялись; кто-то громко провозгласил тост за долгий мир между людьми и ночнорождёнными. Герцог слушал несколько секунд, и на его лице не изменилось ничего, однако пальцы правой руки медленно сжались. Перчатка натянулась на костяшках.

— Среди семи дегустаторов, трёх алхимиков и двух врачей, которых я нанимал за последний год. Все находили разные причины. Плохое хранение, несовместимость с лунником, возраст, последствия старой раны. Некоторые не находили ничего.

— А вы всё это время чувствовали золу?

— Во всём, что пил.

Мне захотелось снова прополоскать рот. Не из-за крови — из-за воспоминания о том, как холод впивался в дёсны. Одна капля, сразу выплюнутая, оставила след на четверть часа. Каэль сидел перед полным кубком так, словно давно разучился ждать от него чего-то другого.

— Я лишена лицензии, — напомнила я. — Вы не можете официально нанять меня дегустатором.

— Могу. В Ноктвейле гильдейский знак желателен, но личный приказ герцога имеет ту же силу.

— Удобные у вас законы.

— Обычно люди называют их деспотичными.

— Обычно люди стараются вам понравиться.

Теперь что-то изменилось. Не улыбка — до неё дело не дошло. В уголке его рта лишь появилась короткая складка, словно лицо вспомнило движение, которым давно не пользовалось.

— Поедете со мной в Дом Девяти Окон. Проверите кровь, лекарства, воду, посуду и всё, что сочтёте нужным. Жалованье в четыре раза выше гильдейского. Половина будет выплачена вперёд, даже если вы уедете на следующий день.

— Щедро.

— Нет. Срочно.

В коридор выглянул слуга, увидел нас и тут же скрылся. Предложение было безумным. Дом Девяти Окон стоял на окраине столицы Ноктвейла и принадлежал Морвенам дольше, чем Эллар существовал как королевство. Ничего хорошего дома с таким возрастом обычно не видели. Они накапливали сырость, призраков и фамильные привычки, которые владельцы называли традициями.

Но в моём кошельке лежало денег на две недели скромной жизни. Завтра я должна была вернуть платье и футляр. А где-то в городе уже разливали по дорожным ящикам кровь, после которой вампир не насыщался и хотел пить снова.

— Почему остальные уезжали? — спросила я. — Семеро за год — это даже для плохого работодателя многовато.

Каэль ответил не сразу. За окнами начинался дождь; редкие капли ударили по стеклу, и одна длинная дорожка поползла вниз рядом с его отражением. Он смотрел на меня спокойно, без попытки смягчить правду обещаниями или деньгами. От этого правда заранее становилась хуже.

— Потому что никто из них не оставался дольше недели, — сказал он. — На седьмой день я начинал смотреть на дегустатора как на еду.

Глава 2. Работа у чудовища

Четыре гильдейских жалованья весили неожиданно мало. Кошель лежал у меня на коленях, подпрыгивал вместе с каретой и тихо звякал, напоминая, что порядочные решения редко оплачивают вперёд. Половину суммы Каэль выдал ещё во дворце, не торгуясь и не требуя расписки кровью, что само по себе казалось подозрительным. Я отказалась ехать немедленно: сначала вернула форменное платье и футляр, затем собрала вещи. Два платья, бельё, тёплая шаль, старые иглы и банка яблочного повидла от матери. Последняя была тяжелее всего остального и куда полезнее.

Каэль ждал возле моего дома в закрытой карете. Он не прислал слугу, не велел поторопиться и никак не прокомментировал единственный дорожный саквояж. Просто открыл дверцу, пропустил меня вперёд и сел напротив. Такое воспитание от существа, которое вчера призналось в желании съесть своих работников, сбивало с толку сильнее откровенной грубости.

Мы ехали уже больше часа. Дождь не прекращался с ночи, превращая город за стёклами в размазанную серую картину. Лавки и складские кварталы остались позади, улицы стали шире и пустее. Каэль почти всё время смотрел наружу. На нём был тот же чёрный сюртук, только тени под глазами сделались ещё темнее. Возможно, он вообще не ложился, чтобы случайно не проснуться рядом с чьей-нибудь шеей.

— Вы не ответили на мой вопрос, — сказала я.

— На какой из девяти?

— Я задала семь.

— Два вы произнесли про себя достаточно громко.

Я внимательнее посмотрела на него. Каэль не улыбался. Впрочем, вчера он тоже почти не улыбался, и я ещё не научилась различать, когда герцог шутит, а когда сообщает о новой особенности вампиров, после которой людям полагается занавесить окна и ни с кем не разговаривать.

— Вы читаете мысли?

— Нет.

— Жаль. Это избавило бы нас от долгих бесед.

— Вы правда так считаете?

— Нет. Но мне хотелось проверить, поймёте ли вы.

Складка у его рта появилась и исчезла. Карета качнулась на выбоине; кошель соскользнул с колен, я поймала его возле пола. Каэль протянул руку чуть позже меня и сразу отдёрнул. Даже через перчатку пальцы у него выглядели слишком длинными. Ногти были короткими и человеческими, но кожа вокруг них отливала серым, словно он долго держал руки в ледяной воде.

— Я спрашивала, нападали ли вы на кого-нибудь из предыдущих дегустаторов.

Он снова повернулся к окну.

— Нет.

— Укусили?

— Нет.

— Угрожали?

— Последним двоим сообщил, что им пора уехать.

— Почему только последним?

— До них я считал, что достаточно запереться самому.

Ответ прозвучал без гордости и без того раскаяния, которым люди любят прикрывать желание, чтобы их немедленно простили. Каэль просто сообщил факт. От этого в карете стало как будто теснее. Между нами оставалось достаточно места для третьего пассажира, однако я всё равно плотнее запахнула плащ и убрала волосы с открытой стороны шеи. Он заметил. Разумеется, заметил. Взгляд на мгновение задержался на моих пальцах, после чего герцог отодвинулся в угол и приоткрыл своё окно. В карету ворвался сырой холод.

— Значит, вы ни разу не потеряли контроль, — сказала я.

— Не настолько, чтобы не помнить произошедшее.

Ответ мне не понравился.

— Это не то же самое.

— Я знаю.

За стеклом закончилась городская застройка. Дорога пошла вверх между мокрыми вязами, голые ветви царапали низкое небо. Вдалеке проступила тёмная ограда, за ней — длинный дом из почти чёрного камня. Он был гораздо шире, чем я представляла, и смотрел на дорогу девятью высокими окнами. Ровно девятью. Остальная часть фасада оставалась глухой, будто архитектор начал работу с приличным особняком, а закончил крепостью, внезапно вспомнив, кто будет в ней жить.

— Почему Девять Окон? — спросила я.

— Потому что их девять.

— Как исчерпывающе. А я надеялась на проклятие, семейную легенду или хотя бы замурованную невесту.

— Невесту замуровали в северном крыле. К окнам она отношения не имеет.

Я посмотрела на него, но Каэль уже открыл дверцу остановившейся кареты. Судя по совершенно спокойному лицу, уточнять, пошутил ли он, предстояло у кого-нибудь другого.

У крыльца нас ждала полная пожилая женщина в тёмном платье. Связка ключей висела у неё на поясе и звякнула, когда она поклонилась Каэлю. Поклон был безупречным, выражение лица — таким, каким встречают родственника, который опять привёл в дом раненое животное и заранее решил, что ухаживать будут остальные.