Буцукари

Дисклеймер (отказ от ответственности)

Настоящее произведение является художественным вымыслом.

Все персонажи, имена, локации и события являются плодом воображения автора. Любое сходство с реальными людьми (живыми или умершими), организациями или событиями является случайным.

В тексте могут содержаться упоминания об употреблении алкогольной продукции и табакокурении. Автор не пропагандирует нездоровый образ жизни, не призывает к употреблению одурманивающих веществ и относится к данным явлениям исключительно как к средствам художественной выразительности для передачи атмосферы или черт характера персонажей. Чрезмерное употребление алкоголя и курение вредят вашему здоровью.

Мнения, суждения и действия персонажей являются их личными характеристиками и могут не совпадать с точкой зрения автора. Автор не несет ответственности за интерпретацию сюжета читателем.

Книга является социальной повестью и не содержит профессиональных медицинских или психологических рекомендаций.

Нам, разумеется, ни в коем случае не суждено повторить триумф Толсты́х или Золе́й: к их масштабу нам даже и не приблизиться. Так стоит ли нам тратить свои силы на эти пустые попытки? Ведь в нашу пору читатель уже не ищет в книгах насыщенной экспозиции, эффекта присутствия или глубоко проработанных персонажей. Все глубины давно изведаны, краски уже не греют глаз, а нашим героям совсем не осталось конфликтов, достойных пера. А кто такие эти самые герои? Конечно, найдутся среди вас драматурги и ответят нам, что герои – это люди или, как вам будет угодно, – существа, безвозмездно жертвующие собой ради других существ. И кому это сейчас интересно? Какие геройства способны затронуть вашу душу? Так, чтобы зазудило до невыносимости и наконец решились бы вы забраться на эту чёртову стену, которая всегда казалась вам такой непреодолимой?

Нет. Нет. Нет.

У нас связаны руки, а у вас зашорены глаза.

Вот и приходится нам, на две сотни лет пережив литературных богов, которыми нам никогда не стать, лишь тихо и обречённо рассказывать коротенькие и пошленькие истории.

Вот вам одна из них…

Но сначала – вопрос. Что вам известно о «буцука́ри»? В данный момент для вас это лишь новое непонятное, застрявшее в зубах слово. Как-то по-японски звучит, верно? Разумеется. А что может быть лучше одного непонятного японского слова? Только два непонятных японских слова! Как вам, например, «джоха́тсу»? М-м? Покатайте его на языке.

Здесь вам пока что нечего переваривать, а я человек не злой, так что дам вам немного пищи: джохатсу – это следующая ступень после буцукари. Вы никогда не познаете горечь второго, не попробовав на вкус первое. И никак иначе. Став джохатсу – вы больше никогда не будете нуждаться в буцукари. У вас, скорей всего, даже не останется на это сил.

Это похоже на лестницу, где каждая ступень ведет всё глубже во тьму. Впрочем, есть ли разница, куда ведёт эта лестница – ввысь или в бездну, – если вы умудрились родиться не в то время и совсем не в том месте?

Слова слова слова. Слова мертвы, пока за ними не следует действие. Поэтому – ближе к делу…

К нашему охраннику все уважительно обращаются – Баке́, невзирая на его негласный график смены носков: сутки через двое. А на календаре, тем временем, – седьмое марта и впереди – целых три дня выходных. На часах – восемнадцать тридцать, значит стемнеет на улице минут через сорок и этого времени вполне достаточно чтобы добить остатки «Журавлей».

«Помещение службы безопасности» – так Баке с гордостью называет свою тёмную подсобку размером два на три метра, в которой всегда тепло и по-настоящему безопасно. Бакытжан ага здесь начальник, ведь именно он (и никто другой) имеет здесь право наливать.

– Рахмет, что поляну накрыл, Маратик! – оживлённо произносит охранник, – и давай-ка ещё раз поднимем бокалы за наших милых дам!

И они поднимают, но рюмка Баке застывает в воздухе, потому что со второго этажа до подсобки долетает смех гиены.

Марат, что сидит напротив, сквасился, молча опрокинул свою стопку, закинул в рот корнишон и, работая челюстями, от нечего делать, тоже уставился на монитор. А там пятнадцать окошек, а в окошках ярко освещённые коридоры, в которых всё чаще хлопают двери и смеются гиены. А вот и одна из них: Баке вместе со своим собутыльником следят за макушкой, которая, покачиваясь на внутренних волнах, плывёт в дальний конец южного крыла, где располагается сортир. «Белые воротнички» легко превращаются в животных, если проверенный источник вовремя сообщит, что шеф в офисе сегодня больше не появится. Да к тому же ещё – на посту охраны сегодня его величество Баке, который за пузырь «Журавлей» с радостью закроет глаза на многие вещи.

«Только не шумите, ребята, договорились?» – так всегда говорит Баке под конец тяжёлого рабочего дня, пропуская через турникет животных с чёрными звенящими пакетами. Так начинаются вечера по пятницам или преддверия каких-нибудь праздников.

А чем же всё заканчивается?

«Если через час я не отзвонюсь, то вызывай полицию» – так всегда говорит Марат перед уходом, созрев до буцукари. К слову сказать, Марат – человек ответственный и держит слово. Он всегда отзванивается, но подсобка охранника к этому времени уже наполнена тяжёлым храпом.

Вы, конечно же, опять спросите: ну а что же такое – буцукари? Всему своё время. Когда наш «герой» созреет, вы всё узнаете. Но ещё только половина седьмого и на улице совсем светло…

– Эх, молодё-ёжь… – с горечью произносит Баке. – Ты глянь на них, наберут пойла засядут парочками или по трое и жрут прямо на рабочем месте. Среди этих своих ноутбуков и фикусов. Никакого уважения к месту, где хлеб добываешь. А мы? В их-то годы? – глаза старика на мгновение блеснули. – Мы если праздновали, так праздновали! Толпу собирали человек в двадцать пять – не меньше. И шли в Акку или в Алма-Ату. А после – обязательно драка. Ну или с гитарой во дворе песни до самого утра, хоть летом хоть зимой. А сейчас что? В твоём кругу есть хоть один кто на гитаре умеет? А? Эх…

Баке, наконец, опустошает свою рюмку и закусывает лимонной долькой. Как правило, он редко закусывает, но стол сегодня накрыт с таким размахом, что отказать себе в таком удовольствии было бы большим грехом.

– Вот я всё никак не пойму, Маратик… – продолжает Баке с кислой миной, тяжело опершись на стол локтями. – Ты чего это опять такой грустный, а? На улице весна, на улице праздник… зарпла-ату тебе подняли недавно – чего тебе ещё надо? Люди, вон, некоторые под заборами валяются и замерзают… а он сидит тут в тепле и грустит. Не понимаю я тебя, Маратик…

Будучи разумным человеком, Баке выдерживает небольшую, но крайне значимую в данной ситуации паузу и продолжает:

– К бабке не ходи – понятно, из-за чего ты грустишь. – их глаза встречаются. – Из-за ребёнка, ведь так?

Марат молчит, поймав мысль что может и не стоило рассказывать охраннику столь сокровенные вещи. А Баке молчать сегодня ни за что не станет:

– Чудак-человек ты Маратик. Знаешь сколько женщин известного сорта залетело от твоего покорного слуги? Пальцев на руке не хватит чтобы подсчитать! И что же теперь, по каждой из них мне грустить что ли? Поплачет денёк, а потом поднимет свою нахальную задницу, пойдёт в ближайшую аптеку, купит специальную таблеточку и всё, нет ребёночка. Да там ещё и не ребёночек-то по большому счёту, а какой-то… маленький… эмм… карбункул…

Последнее слово натягивает на лице Марата болезненную улыбку.

– Чего это ты лыбишься, Маратик? Я как оно есть на самом деле тебе говорю! Ну а если срок побольше, то пойдёт наша барышня в ближайшую больничку, да и выскоблится там. Я слышал, что это сейчас совсем за недорого проделывают. Делов то!? А ещё я слышал, что после выскабливания шансы снова забеременеть утраиваются. Хочешь верь хочешь не верь. Короче говоря, кому-кому, а тебе грустить в этом деле совсем нет никакого толку. А тому, для кого этот толк есть… одним словом, поделом потаскухе! Думать ведь нужно головой перед тем, как ноги свои раздвигать.

Маратик молчит и больше не улыбается. А охранник долго и внимательно изучает его, ждёт обратной связи.

– Молчишь? Значит я правильно всё говорю? Сказал бы неправильно, то тебя бы здесь уже не было, ведь так? Нажрался бы как свинья и пошёл слоняться… как ты там говорил это называется? японское словечко… напомни-ка, а?!

– Буцукари. – поправляет Марат, продолжая пялиться на монитор, но в его глазах вдруг загорелся странный огонёк.

Баке улыбается, – он чрезвычайно доволен собой и тем, что этот желторотик всё ещё здесь. Когда Маратик начинает грустить, Баке сразу напоминает ему о буцукари, хотя толком сам даже и не знает, что это такое. Эта тема зажигает в мальчике огонёк, вот и славно.

Напевая что-то себе под нос, охранник снова разливает журавлей и, часто переходя на казахский, начинает монолог о своём далёком аульском детстве. По его словам, в ауле отцы мальчикам были, по сути, не особо-то и нужны: воспитанием каждого мальчика занимались семеро двоюродных братьев и пятеро агашек со стороны матери.

– Не даром у нас говорят, – резюмирует Баке, погружаясь в мудрую задумчивость. – Если в семье умирает отец, то это – беда, а если мать, то это – больша-ая траге-едия.

Марат выпрямляет спину, потягивается, хрустит позвонками и «вылезает наружу»:

– Занятно…

Но его хмельные мысли скачут где-то далеко за пределами подсобки. Его мысли даже за пределами этого города. Этого грязного мегаполиса, породившего десятки тысяч мальчишек, никогда не знавших больши-их траге-едий. Его отрешённые глаза скользят по комнате и останавливаются на маленьком радиаторе, под которым в луже воды стоят берцы охранника: следы зимних реагентов белесыми разводами уже проступили на потрескавшейся коже.

Господи, какая же здесь вонизма! Но… подождите-ка…

Глаза бегут дальше, к запотевшему окну, под которым, на длинном и узком раскладном столике покоятся белые розы и клубника в шоколаде. Запах этой прелести бросает ароматную спасательную шлюпку. Марат купил всё это утром по дороге на работу, не ведая, что Сабина в офисе сегодня не появится. Бедная девочка всю ночь напролёт просидела возле унитаза, сражаясь со своим желудком.

– Ты только забери это, как будешь уходить. – говорит Баке, указывая на цветы. – Иначе мне придётся их выбросить… ведь мне поспать нужно хотя бы часик… мне ведь с утра на кладбище ещё ехать…

На губах Марата вновь заиграла горькая ухмылка. Его неизменно забавляла сцена, которую он никогда не видел наяву, но часто представлял в красках: как старый увалень, кряхтя и заходясь кашлем, стягивает свои деревянные носки, а затем с помощью табуретки карабкается на свою лежанку и мучительно долго подбирает подходящую позу для сна. И какой садист решил, что кровать для охранника – излишняя роскошь?

Издевательство, ей-богу…

Ну или раскладушками хотя бы их снабжали… ведь они всё равно будут спать! Несмотря ни на что, эти сволочи, они будут нагло дрыхнуть на своём рабочем месте! И уж поверьте, на кровати, на полу, на подоконнике или на потолке, сон у таких людей как Баке – всегда отличный!

…будь моя воля, я бы у этого негодяя всё отобрал, особенно – раскладной столик.

– Зачем? – спрашивает Марат, повернув голову к собутыльнику.

– Что зачем?

– Зачем тебе на кладбище?

– А-а… ты об этом… – произносит Баке, сухо пройдясь рукой по щетине. – Жену надо поздравить. Завтра же праздник как-никак…

Затем, с великой печалью на лице, Баке задумался о своём и уставился на монитор, хоть в маленьких окошках не было видно ни одной макушки. Но переживания старика Марата совсем не трогали – у него и своих хватало. В его кармане телефон, на который ближе к полудню пришло вот такое вот сообщение:

«Я беременна. Приедешь после работы?»

Впервые эта тупица поставила знак вопроса в вопросительном предложении. А прямо под текстом – фото, подтверждающее новость: обоссанная тест-полоска, с двумя серыми чёрточками. Вот так одним сообщением женщина может перевернуть мир мужчины с ног на голову. Вот почему она не явилась на работу и не брала весь день трубку.

«За что? Господи, за что мне такое наказание?» – мысленно терзает себя Марат, глядя на Баке, который уже, кажется, совсем позабыл о своей усопшей супруге. Что сказать, меланхолия у подобных краснобаев длится не долго. Весь мир для Баке сейчас сузился до кончика ножа. Сначала – скупой, почти прозрачный слой масла поверх ржаного ломтика, а затем, словно в насмешку над этой бережливостью, – тяжёлый, неуместный для этой подсобки, толстый слой красной икры.

– Чего уставился? – озадачено спрашивает Баке, после минутного блаженства, поймав на себе взгляд Марата. – Да, я впервые в жизни ем икру и мне от этого ни капельки не стыдно! И мне совсем не стыдно ещё раз поблагодарить тебя за такой изысканный стол! Не зря же я молился богам, чтобы тебе подняли зарплату…

– Каким это ещё… богам? – спрашивает Марат.

– Твоим… – отвечает Баке, мизинцем выковыривая из зубов застрявшую икринку. – Твоим богам, Маратик.

Закинув ногу на ногу, Марат пустил по ней мелкую, злую дрожь. Вибрация помогает думать.

Боги… боги… боги… за что они на меня так обозлились? за что наказывают?

Конечно, ни мечетей ни церквей Марат не посещает, а про какие-либо молитвы и упоминать даже неловко. Но ведь раньше это не мешало ему быть… везунчиком? Что же такого случилось, что жизнь вдруг раз и вывернулась на изнанку?

Когда Баке нежно вложил в свой рот маринованный шампиньон и закрыл от удовольствия глаза, дрожь в ноге Марата прекратилась и его голову вдруг посетила мысль, от которой он аж вскочил с места.

– Кхе-кхе… – Баке чуть не подавился грибочком. – Эй! Ты чего всполошился?

Чёрт… – думает про себя Марат. – А что, если это и не наказание вовсе? А что, если это… ДАР!? Божий дар, посланный с небес!

Три года сверхурочной работы, десять пережитых приступов гастрита и межпозвоночная грыжа – вот цена, которую он заплатил за долгожданное повышение. И тут на тебе! В один момент, – новая должность и беременность Сабины. Не спроста это всё, далеко не спроста. Таких совпадений просто не бывает. По телу Марата пробежала дрожь, от чего он схватил бутылку и быстрыми корявыми движениями наполнил рюмки журавлями.

– Эй! Эй! Эй! – у Баке чуть не случился инфаркт от количества пролитых на скатерть журавлей. – Ты чего это творишь!?

– Давай, друг мой великовозрастный! – выпалил Марат с огнём в глазах. – Давай, выпьем за моего будущего сына!

Глаза Баке моментально округлились – то ли от услышанного, то ли от пролитого, то ли от того, что всё в его тёмном царстве идёт сегодня как-то не по плану. Он зачем-то посмотрел на свои сохнущие ботинки, хоть уходить пока никуда и не собирался, затем вернул ошарашенный взгляд на обнаглевшего желторотика:

– Тебе кто бутылку разрешил брать, супостат? В этом помещении только мне одному дозволено…

– Молча-ать! – Марат не дал ему договорить и глаза Баке стали ещё больше.

Ничего, – думает Баке. – спишем это на помутнение.

– Хватить болтать, старый. – продолжает Марат. – На сегодня с тебя достаточно! – в его глазах и в его голосе – запредельное счастье. – Сын! У меня скоро родится сын! Эх… ладно… чёрт с тобой…

Марат резким движением опрокидывает рюмку и она…

…встаёт поперёк горла. То бишь – жидкость. И такое бывает: журавли порой превращаются в раскалённый свинец и спускаются вниз они мучительно долго, царапая своими свинцовыми крыльями всё на своём пути. Любое счастье выветрится за те минуты, что требуются этим беспощадным птицам, чтобы достичь самого дна. И худшее, что можно сделать сейчас, – это зажмуриться.

– Хех, это карма, дружок! – смеётся Баке из соседней комнаты. – Хе-хе-хе! Я ведь говорил тебе не прикасаться к бутылке. – его голос уже где-то на четвёртом этаже. Там, где обитают гиены.

Марат тихо приземляется на свою табуретку. По обеим щекам текут две слезы. Голос камыша на ветру заставляет его открыть глаза и в мутной пелене перед ним предстаёт не старый охранник, а его собственный отец. Журавли наконец-то спустились: они больше не обжигают, а нежно просачиваются внутрь, мягко взбалтывая на дне души остатки прошлого. Марат снова делает непоправимое – он опять закрывает глаза. И слышит ЕГО голос:

Твои ошибки – это твой личный груз, сынок. Как бы не было тяжело – поднимаешь и несёшь. Молча. До тех пор, пока тебе не станет легко. Пока ты не станешь настоящим мужиком.

Я уже слышал это от тебя, папа. Тогда, в детстве.

Маленький Маратик стоял возле гаража, держа в одной руке лопату, в другой – мёртвого «Свистка». Да, он не успел вовремя запереть дверцу в клетке. Да, волнистые попугайчики могут насрать где угодно, ведь они процесс своего обсирания совсем не контролируют. Да, Маратик не успел вовремя прибрать говно за своим другом. И что с того? Ведь на кухонном полу этих какашек размером с чечевицу и не заметить, если не присматриваться.

Ты крепко облажался, Маратик! – сказала мама, заглянув в детскую комнату. – Папа ждёт тебя на улице. – добавила она с каким-то злорадством в голосе.

У отца всегда был хороший нюх и хорошее зрение. И он всегда решал вопросы по-своему. И вот, тело шестилетнего мальчика дрожит, на щеках слёзы, в одной маленькой ручке лопата, в другой «Свисток» со свёрнутой шеей. Маленький мозг впервые в жизни понимает, что же такое – ответственность. Маленькие руки впервые копают маленькую могилу на заднем дворе у забора.

Но сейчас у нашего Марата большие руки и большой мозг.

Сабина.

Вот она где! А ведь папа был прав. Вот она! Наконец-то! НАСТОЯЩАЯ ответственность! Я ведь скоро стану отцом…

Лицо Марата опять засветилось и в его ушах снова зазвучала чудесная мелодия.

Я никогда не буду обижать своего сына, клянусь богом.

Камыш продолжает играть свою песню. Это сухое, вкрадчивое шуршание, словно тысячи невидимых пальцев перебирают страницы старой пожелтевшей книги. Ветер путается в его длинных стеблях, и камыш отвечает ему смиренным шепотом, в котором слышится то ли вздох уставшей земли, то ли тихая колыбельная самой воды. Марат идёт сквозь завесу камыша, раздвигает его перед собой руками по колени в воде; ничего не видно вокруг, ибо камыш на голову выше него. Правая нога вдруг застревает в трясине, Марат хватается за штанину и пытается её вытащить, но нога никак не поддаётся. Когда ветер затихает и камыш прекращает свою песню, застрявшая нога покрывается иглами.

– Ты живой?

Марат открывает глаза и понимает, что он, как и прежде, сидит в подсобке Баке на табуретке со скрещёнными ногами, одна из которых порядком затекла.

– Маратик, ты живой? – снова спрашивает Баке.

Маратик поднимает глаза и видит перед собой испуганное лицо друга. Это была не песня камыша, это был шорох ладони, скользящей по наждаку трёхдневной щетины. Баке частенько это проделывает. И отец тоже любил это занятие. В глазах охранника пропала ледяная мудрость – сейчас там только лёгкая озадаченность.

– А я уж думал, что ты…

– Я так рад… – перебивает Марат. В его голосе истинное блаженство: – Я… так… рад… тебя… видеть… мой друг…

Марат переисполнен счастьем: не зря он сегодня накрыл своему другу такую прекрасную поляну.

«Приеду сразу после работы. Ты где? В ГГ??»

Вот такое ответное сообщение Марат отправил Сабине, потому что на звонки она не отвечала. Скорей всего уснула. Беременные ведь любят поспать. А ещё беременные не любят отвечать на идиотские вопросы. К слову, «ГГ» – это аббревиатура на «Горный Гигант» – самый дорогой район в городе, где у Сабины имеется квартирка площадью в сто двадцать квадратов.

Вот и ждут теперь своего часа розы и клубника на «кровати» старого пердуна. Цветы вдруг снова начали благоухать, перебивая запах носков. Какое счастье что в офисе сегодня именно Баке, а не его сменщик, ведь только этот прохиндей способен навести порядок в любом хаосе.

– Да-а, уж-ж… интереснейший ты человек, Мара-атик! – протягивает Баке, позабыв про рюмку в руке. И только он о ней вспоминает, хочет поднести к губам, как вдруг просыпается рация:

– База!?… пш… это – Маяк!… пш… операция стекло!… пш… как приняли?

– До-олго они молчали. – с театральной горечью произносит Баке и доводит дело до конца – губы, сложенные буквой «ю», с печалью всасывают в себя журавлей. Затем, не отпуская взглядом Марата, берёт в руку рацию и процеживает:

– Маяк… пш… это база… пш… две минуты…

Затем он бросает обречённый взгляд на своего молодого собутыльника.

– Я скоро вернусь, хорошо? Товарищей ведь тоже уважить надо… – он указывает пальцем на окошко в мониторе, которое обозревает главный вход в здание. – Последишь, ладно?

– Как же вы задолбали со своими «опера-ациями»… – говорит Марат и поднимается с табуретки.

– Эй, постой-ка… ты чего это вскочил? – Баке испугался не на шутку. – Ты куда это собрался?

– Душно здесь. – ответил Марат, направляясь к окну. – Не переживай, не убегу я никуда. Иди уже…

И Баке молча собирается, предварительно тщательно поправив полы своего потрёпанного хакама. И так уже в третий раз за вечер. Он долго натягивает свои тёплые сухие берцы. Вид у него при этом – как у последнего самурая перед решающей битвой: спина прямая, словно стальной клинок, а в глазах такая скорбь, будто он один держит оборону на два фронта в безнадежной осаде, и этот последний путь вот-вот его доконает.

– Рацию я оставлю… на всякий случай.

– Да иди ты уже. – кривится Марат.

И Баке уходит. А наш Марат уже стоит у распахнутого окна, гладит пальцами розы и вдыхает носом «свежий» мартовский воздух. Но это продолжается не долго. Когда со стороны «Маяка» доносится ослиный смех, палец пронзает острая боль:

– Ай, бл*дь!

Маленькая капелька крови. Раненный палец сразу же помещается в рот.

Зачем я купил розы? Почему именно розы? Ведь я никогда их раньше не покупал! Ведь я никогда… твою мать…

С «Маяка» опять доносится смех ослов. А Марат словно в тумане возвращается к столу. Сердце бешено колотится, а в голове кто-то бьёт в шаманский бубен. Как он умудрился забыть о том, что у него есть жена? Жена, которая в данный конкретный момент ждёт его дома. Жена, которая до дрожи любит цветы. Но только не розы. Ведь у роз очень много шипов, о которые так легко уколоться.

Глаза Марата становятся мокрыми. Двумя пальцами он берёт за горлышко изящную журавлиную шейку и делает четыре хороших глотка.

Нужно поскорей закончить это дерьмо, ведь БУЦУКАРИ уже не за горами.

К слову сказать, Баке верно подметил, – наш Маратик действительно интересный человек. В противном случае, стал бы он увлекаться культурой Японии, ни разу не побывав в этой стране? Но тому были весьма веские причины. Но об этом позже…

Чтобы окончательно убедиться в том, что время буцукари пришло нужно собраться с мыслями и пораскинуть мозгами. Марата крепко покачивает, поэтому он широко расставляет ноги и смотрит на линолеум. Сколько же на нём интересных пятен и узоров!

В каждом хорошем бойце живет настоящий художник, ибо победа рождается не в кулаках, а в воображении…

А если ещё у тебя есть только свет от монитора, который так скудно озаряет этот маленький мир…

Шаг за шагом в маленькой подсобке, кругами и носом в пол. Под ногами Марата вырастают руины древнего города, погрязшего в грехах и он словно Гулливер, с лёгкостью пересекает сложную сетку лилипутских улиц, в которых так легко потеряться, словно в лабиринте. Город вдруг исчезает, когда ботинок великана спотыкается об отлепившийся бахромчатый лоскуток. Делаем шаг назад, опускаемся на колени и всматриваемся в темноту. А оттуда маленький демон с рожками глядит на нас с низу вверх и посмеивается. Поднимаемся на ноги, улыбаемся, размазываем подошвой наглого бесёнка и идём дальше. Пол под ногами вдруг проваливается, и мы оказываемся в океане, в котором нет воды. А раз воды нет, то ты не тонешь, ты стремительно падаешь в эту бездну. Скоро оказавшись на дне, мы видим под ногами безмолвные равнины, бездонные ущелья и непостижимую тяжесть тишины. Продолжаем свой изнуряющий путь кругами, шаг за шагом, носом в пол.

Марат кружит так очень долго. Ему приходится преодолевать океанские впадины и хребты, от чего Ноги крепко устают: икры наполняются свинцом, становятся тяжёлыми и толстыми как у бойцов сумо…

Весь смысл сумо – в первом столкновении, в этой бешеной вспышке, где две огромные туши влетают друг в друга. Этот удар как приговор: либо ты устоишь, либо ты умрёшь. Да, смерть здесь не редкость, а скорая помощь в этом спорте – такая нерасторопная, даже для Японии. Часто бывает так, что пока врачи расчехляют свои носилки, поверженный колосс уже отлетает в лучший мир, оставляя на дохё лишь неподвижную гору японской откормленной плоти.