Сентябрь никогда не заканчивается
- -
- 100%
- +
Оля замерла. Светка перестала улыбаться. Несколько ребят рядом повернулись к ним.
— Что ты сказала? — медленно спросила Оля.
Катя почувствовала, как у неё горят щёки. Сердце стучало так громко, что казалось, его слышно на весь коридор. Она никогда не была драчуньей. Никогда не умела красиво отвечать. В прошлых школах чаще молчала, если кто-то говорил гадости. Пережидала, думала: скоро мы всё равно уедем.
— Я сказала, что ты ненормальная, если обсуждаешь чужую маму в коридоре, — повторила Катя.
Оля покраснела от злости.
— Ты вообще кто такая, чтобы мне указывать?
— Человек, которому противно тебя слушать.
Вокруг уже собралась небольшая толпа.
Кто-то тихо сказал: «Ого». Светка потянула Олю за рукав.
— Пойдём.
Но Оля выдернула руку.
— Да она просто не знает, с кем дружит. Анька такая же, как её мать. Посмотрим, через сколько ты сама от неё сбежишь.
Катя шагнула ближе.
— Ещё раз скажешь про неё — пожалеешь.
Это прозвучало глупо и слишком громко. Но в этот момент Катя действительно была готова сделать что угодно: толкнуть Олю, ударить её портфелем, закричать на весь этаж — лишь бы она замолчала.
Оля открыла рот, чтобы ответить. И вдруг за Катиной спиной раздался знакомый голос:
— Как интересно. Я пришла как раз к самому содержательному месту.
Катя обернулась. У стены стояла Аня. Без шапки. С мокрыми волосами, прилипшими к вискам. В огромной чёрной куртке. Лицо спокойное. Слишком спокойное. Она смотрела не на Олю, а на Катю.
— Ань, — тихо сказала Катя.
— Что «Ань»? — Аня медленно подошла ближе. — Продолжайте. Я люблю, когда обо мне говорят при мне. Экономит время.
Оля растерялась, но быстро взяла себя в руки.
— Мы ничего такого не говорили.
— Правда? А я услышала слово «мамаша». Очень трогательно. Семейная тема.
Светка опустила глаза. Катя хотела что-то сказать, но Аня не дала.
— Белова, отойди.
— Я просто...
— Я сказала, отойди.
Голос у неё был тихий и холодный. Катя сделала шаг назад. Аня повернулась к Оле.
— Значит так. Если тебе так интересно, что происходит у меня дома, приходи вечером. У нас иногда правда весело. Посидишь на кухне, послушаешь. Может тебе понравится.
Оля молчала.
— А лучше прикрой свой рот, пока я его тебе не прикрыла — добавила Аня.
В коридоре стало совсем тихо. Ребята начали расходиться. Оля схватила Светку за руку и ушла в класс, не оборачиваясь.
Катя осталась рядом с Аней.
— Ты в порядке? — спросила она.
Аня посмотрела на неё. И Катя сразу поняла: нет.
— Зачем ты это сделала? — спросила Аня.
— Что?
— Влезла.
— Они говорили гадости.
— И что?
— Как это «и что»?
— Я сама могу за себя постоять.
— Я знаю.
— Тогда зачем?
Катя растерялась.
— Потому что ты моя подруга.
Аня резко усмехнулась.
— И что теперь? Будешь ходить за мной и всех воспитывать? «Не обижайте бедную Аню, у неё мама пьёт»?
— Я так не говорила.
— Но подумала.
— Нет!
— Не ври.
Аня подошла ближе. Глаза у неё блестели — то ли от злости, то ли от дождя.
— Тебе понравилось?
— Что?
— Быть хорошей. Смелой. Правильной. Защитить несчастную девочку из плохой семьи. Приятно?
Катя отшатнулась, будто Аня ударила её.
— Как ты можешь так говорить?
— Очень легко.
— Я хотела помочь.
— А я тебя не просила.
Катя почувствовала, как к горлу подступают слёзы.
— Я не хотела тебя обидеть.
Аня развернулась и пошла в класс. Катя осталась в коридоре одна.
Первый раз с тех пор, как они познакомились, она не села рядом с Аней за парту. Не потому что не хотела. Потому что Аня положила рюкзак на соседний стул и даже не посмотрела в её сторону. Катя села впереди, рядом с тихим Сашей.
Весь урок литературы она смотрела в раскрытый учебник и не понимала ни слова.
Нина Алексеевна что-то рассказывала про Тургенева, про характер героя, про внутренний конфликт. Катя слышала только отдельные слова.
Внутренний конфликт.
Гордость.
Непонимание.
Боль.
Она украдкой повернулась. Аня сидела у окна и рисовала на полях тетради. Но сегодня это были не глаза и не птицы. Это были чёрные квадраты. Один за другим.
После уроков Аня исчезла.
Катя выбежала из школы почти сразу после звонка, но у ворот её уже не было. В гардеробе тоже. У остановки — тоже. Во дворе — пусто.
Катя стояла возле гаражей и смотрела на крышу. Потом она подняла голову к пятому этажу. Окно было тёмным.
Катя несколько минут стояла под дождём, не решаясь подняться. В кармане у неё лежало яблоко, которое она принесла для Ани. Глупое яблоко.
Она вспомнила обещание на тетрадном листе.
«Никому не рассказывать то, что видела у Ани дома. Кроме случая, если Ане будет очень плохо и ей понадобится помощь».
Ане было плохо?
Катя не знала.
Ей хотелось позвонить в дверь. Сказать: «Прости». Но она боялась увидеть Анину мать. Боялась, что Аня не откроет. Боялась, что откроет и скажет что-то ещё более больное. В конце концов она пошла домой.
Дома мама сразу заметила её лицо.
— Что случилось?
— Ничего.
Мама сняла с плиты чайник и внимательно посмотрела на Катю.
— Ты плакала?
— Нет.
— Катя.
И тут Катя не выдержала. Она села на табуретку и заплакала. Слёзы потекли сами собой, и она уже не могла их остановить.
Мама подошла, обняла её за плечи.
— Из-за Ани?
Катя кивнула.
— Вы поссорились?
Снова кивок.
— Расскажешь?
Катя открыла рот. И закрыла. Она не могла рассказать всё.
— В школе про неё говорили плохое, — сказала она наконец. — Я заступилась. А она разозлилась.
Мама молчала.
— Я же хотела как лучше.
— Знаю.
— Но она сказала, что я хотела почувствовать себя хорошей.
Мама вздохнула и села рядом.
— Иногда людям больно не только от того, что их обижают. Иногда им больно, когда их защищают.
— Почему?
— Потому что защита напоминает: с ними действительно случилось что-то плохое.
Катя вытерла лицо рукавом.
— Но что мне надо было делать? Молчать?
— Не знаю, Катюш.
— Ты взрослая. Ты должна знать.
Мама грустно улыбнулась.
— Взрослые часто делают вид, что знают. На самом деле это не так.
Катя посмотрела на неё.
— Я её потеряла?
— Если дружба настоящая, одна ссора её не разрушит.
— А если разрушит?
Мама поправила выбившуюся прядь у Катиного лица.
— Тогда ты всё равно будешь знать, что попыталась быть рядом.
Катя отвернулась к окну. Этого было мало. Ей не нужно было знать, что она попыталась. Ей нужна была Аня.
Вечером Катя не выдержала.
Взяла яблоко, которое весь день пролежало в кармане, завернула его в салфетку и вышла из квартиры.
— Ты куда? — спросил отец из комнаты.
— Во двор.
— Темно уже.
— Я недолго.
Мама выглянула из кухни. Ничего не сказала. Только кивнула.
Катя спустилась вниз. Дождь почти закончился. Во дворе пахло мокрой землёй и дымом. В окнах горел свет. Где-то работал телевизор, слышалась музыка. Обычный вечер. Обычная жизнь большого дома, в котором у каждого окна была своя тайна.
Катя подошла к гаражам. Аня сидела на крыше. Чёрная куртка сливалась с темнотой. Только лицо белело в сумерках.
— Уходи, — сказала она, не глядя вниз.
Катя остановилась.
— Нет.
— Я не хочу разговаривать.
— А я хочу.
— Это твои проблемы.
Аня наконец посмотрела на неё.
— Ты всегда такая упрямая?
— Нет. Ты плохо на меня влияешь.
Аня отвернулась, но Катя успела заметить, как дрогнул уголок её губ.
— Я принесла тебе яблоко, — сказала Катя.
— Серьёзно? Мы поссорились, а ты принесла яблоко?
— Оно весь день было в кармане. Теперь оно немного помялось, но ещё нормальное.
— Очень трогательно.
— Я могу подняться?
— Нет.
Катя посмотрела на гараж.
— Тогда я сама решу.
Она поставила ногу на выступающий кирпич.
— Белова, ты куда?
— К тебе.
— Слезь. Убьёшься.
— Ты же не убиваешься.
— Я умею.
— Ну тогда и меня научишь!
— Катя!
В её голосе впервые за день прозвучал страх. Катя замерла. Аня спрыгнула вниз сама — ловко и быстро.
— Ты совсем дура?
— Возможно.
— Нельзя лезть туда, если не умеешь!
— Тогда не сиди там, когда я должна извиняться.
Аня уставилась на неё.
— Что?
Катя протянула яблоко.
— Прости.
Аня не взяла.
— За что?
— За то, что влезла так, будто ты сама не справишься. За то, что не подумала, как тебе будет. За то, что мне было важно защитить тебя, но я не спросила, нужна ли тебе такая защита.
Аня молчала.
Катя сглотнула и продолжила.
— Но я не могла их слушать. Не могла, понимаешь? Они говорили так, будто ты... будто твоя жизнь — это их развлечение.
Аня смотрела в сторону.
— Я привыкла.
— А я нет.
— И ты привыкнешь.
— А я не хочу к такому привыкать!
Аня резко повернулась к ней.
— А придётся. Если будешь со мной дружить, придётся. Люди всегда говорят. Про мать, про коммуналку, про куртку, про то, что я шляюсь где попало. Они всё равно будут говорить. Ты не сможешь всем закрыть рот.
— Значит, не всем.
— А кому?
— Тем, кто говорит при мне.
Аня долго смотрела на неё. Потом взяла яблоко.
— Ты невыносимая.
— Знаю.
— И правильная.
— Наверное.
— И вечно со своими яблоками.
— У нас дома их много.
— Конечно. У вас дома всего много.
Катя опустила глаза. Аня заметила и впервые за день её лицо смягчилось.
— Я не должна была так говорить, — сказала она тихо.
— Что именно?
— Про то, что тебе понравилось быть хорошей.
Катя молчала.
— Я знаю, что ты не поэтому. Просто...
Аня замялась. Это было на неё не похоже. Обычно она находила слова быстрее, чем Катя успевала подумать. А сейчас стояла перед ней в мокром дворе, крутила в руках помятое яблоко и будто не могла выбрать, какую часть себя показать.
— Просто когда кто-то за меня вступается, мне кажется, что все видят, какая я на самом деле.
— Какая?
Аня усмехнулась.
— Жалкая.
— Ты не жалкая.
— Для тебя.
— Ни для кого.
Аня посмотрела на яблоко.
— Я не хочу, чтобы ты меня спасала.
— Хорошо.
— Правда?
— Правда.
Катя задумалась. Ветер шевельнул мокрые ветки тополя. Где-то в подъезде хлопнула дверь. На пятом этаже кто-то включил свет.
— Но я бы хотела быть рядом, — сказала Катя. — Если можно.
Аня долго молчала. Потом откусила яблоко.
— Можно.
Катя почувствовала, как внутри стало тепло.
— Только, Белова.
— Что?
— Если ещё раз полезешь на гараж, я сама тебя оттуда столкну.
— Это странный способ проявлять заботу.
— Как умею.
Они обе улыбнулись.
На следующий день они снова сели вместе.
Аня пришла в класс за минуту до звонка, бросила рюкзак на парту и как ни в чём не бывало сказала:
— Подвинься, Белова.
Катя подвинулась. Оля посмотрела на них через весь класс, но ничего не сказала. Светка тоже молчала. И, может быть, это была их первая маленькая победа.
Катя достала учебник. Аня открыла тетрадь и снова начала рисовать на полях.
— Что это? — шёпотом спросила Катя.
— Птица.
— Вчера были квадраты.
— Вчера был плохой день.
— А сегодня?
Аня пожала плечами.
— Сегодня нормальный.
Катя улыбнулась. Аня, не отрываясь от рисунка, вдруг тихо сказала:
— Белова.
— Что?
— В следующий раз, если кто-то будет говорить про меня гадости...
Катя напряглась.
— Да?
— Не начинай без меня.
Катя посмотрела на неё. Аня продолжала рисовать, но уголки губ у неё едва заметно дрожали.
— Хорошо, — сказала Катя. — Буду ждать тебя.
— Вот и договорились.
На полях Аниной тетради птица расправляла крылья. И впервые она была не чёрной.
Глава 6
В тот четверг Нина Алексеевна принесла в класс стопку тетрадных листов и сказала:
— Сегодня будет не диктант.
Класс оживился. На задней парте кто-то радостно прошептал:
— Ура.
— И не сочинение по произведению, — продолжила она.
Оживление стало ещё сильнее. Аня, сидевшая рядом с Катей, наклонилась к ней и шепнула:
— Подозрительно. Сейчас попросит написать завещание.
Катя прыснула, но тут же прикрыла рот ладонью.
Нина Алексеевна посмотрела на них поверх очков.
— Белова, Морозова, я надеюсь, вам тоже будет интересно.
— Очень, — серьёзно сказала Аня. Так серьёзно, что Катя едва не рассмеялась снова.
Учительница прошла между партами, раздавая листы.
— Тема простая. «Кем я хочу стать». Но я прошу вас не писать для оценки. Не надо правильных фраз про пользу обществу, если вы так не думаете. Попробуйте честно. Через десять лет, через двадцать — где вы? Кто рядом с вами? Чего вы хотите на самом деле?
Класс притих. Такие вопросы всегда звучали странно в школе. Там, где обычно спрашивали правила, даты, формулы и определения, вдруг спросили про жизнь.
Катя смотрела на чистый лист.
Кем я хочу стать.
Она знала ответ и не знала одновременно. Писательницей — это было слишком громко. Так, наверное, говорили взрослые люди, у которых уже вышли книги. А она была просто девочкой, которая записывала истории в тетрадь и прятала их в ящик стола.
Она повернула голову к Ане. Та уже писала. Быстро, не задумываясь. Почерк у неё был неровный, резкий, будто буквы спешили выбраться наружу раньше, чем она передумает.
Катя заглянула краем глаза. Аня прикрыла лист ладонью.
— Не подглядывай, Белова. Это секретные документы.
— Я случайно.
— Все шпионы так говорят.
Катя улыбнулась и снова посмотрела на свой лист. Через десять лет ей будет двадцать три. Очень взрослая.
Она попыталась представить себя в двадцать три года. В какой-то квартире, за столом, с чашкой чая. На столе — рукопись. За окном — город, в котором она наконец останется надолго.
Она написала:
«Я хочу стать человеком, который умеет рассказывать истории так, чтобы другим людям становилось не так одиноко».
Потом остановилась. Ей показалось, что это слишком наивно звучит. Она хотела зачеркнуть, но не стала.
Рядом Аня вдруг отодвинула лист, откинулась на спинку стула и удовлетворённо выдохнула.
— Всё? — шепнула Катя.
— Всё.
— Так быстро?
— Я давно знаю кем я хочу быть.
— Что написала?
— Потом покажу.
— Почему потом?
— Потому что сначала это должно сбыться.
Катя посмотрела на неё с любопытством.
— А если не сбудется?
Аня повернулась к ней.
— Обязательно сбудется. Я всё для этого сделаю
После уроков Нина Алексеевна задержала их у двери.
— Девочки, подождите минуту.
Катя сразу занервничала. Учителя обычно задерживали не просто так. Либо за разговоры, либо за опоздания, либо за что-нибудь ещё, о чём ты уже забыл, а они нет. Аня, кажется, подумала о том же.
— Мы ничего не делали, — сказала она заранее.
Нина Алексеевна устало улыбнулась.
— Вот именно это меня и настораживает.
Катя опустила глаза, чтобы не рассмеяться. Учительница достала из папки два листа.
— Я прочитала ваши работы.
— Уже? — удивилась Катя.
Аня напряглась.
— И что?
Нина Алексеевна протянула им маленькую афишу, напечатанную на тонкой сероватой бумаге.
— В Доме культуры недалеко от школы открывается театральная студия для подростков. Сегодня у них пробное занятие. Я думаю, вам стоит сходить.
Аня взяла листок, будто это была не бумажка, а билет в другую жизнь.
Катя заглянула через плечо.
«Театральная студия Маска. Приглашаются школьники 12–16 лет. Первое занятие — четверг, 17:00».
— Сегодня, — сказала Катя.
Аня резко сложила афишу и спрятала в карман.
— Спасибо.
Она сказала это быстро, почти грубо, но Катя уже знала: чем важнее для Ани было что-то, тем резче она становилась.
Когда они вышли из школы, Аня молчала.
— Пойдём? — спросила Катя.
— Куда?
— В студию.
— Нет.
— Почему?
— Потому что нет.
— Ты же хочешь.
— Мало ли чего я хочу.
— Ань.
— Белова, ты иногда такая наивная, кому мы там нужны в этой студии.
Катя остановилась посреди тротуара.
— Ты боишься.
Аня резко повернулась.
— Я?
— Да.
— Я ничего не боюсь.
— Боишься, что тебя не возьмут.
Аня смотрела на неё так, будто решала, обидеться или ударить портфелем.
— Не умничай.
— Это правда?
— Нет.
— Тогда пойдём.
— А если у меня нет сменки? — выпалила Аня.
Катя моргнула.
— Что?
— Там, наверное, все со сменкой придут. В чистых колготках. С родителями. С бантиками. С этими... как их... чешками.
— В театральную студию?
— Да откуда я знаю, что они там носят?
Катя вдруг поняла. Дело было не в страхе сцены. И не в том, что Аня сомневалась в себе. Дело было в том, что она заранее представляла: там будут другие. Из хороших семей. С мамами, которые проводят до двери. С папами, которые потом их заберут. С красивыми бантами, чистыми туфлями. Аня боялась не провала. Она боялась снова оказаться не на своём месте.
Катя медленно достала из портфеля яблоко и протянула ей.
Аня нахмурилась.
— Ты издеваешься?
— Нет. Просто когда ты злишься, тебе надо что-нибудь жевать.
— Ты слишком много обо мне знаешь.
— Уже да.
Аня взяла яблоко.
— Я пойду только посмотреть.
— Конечно.
— Просто посмотреть.
— Я с тобой.
— И если там нужны будут чешки, мы уходим.
— Сразу.
Аня откусила яблоко и пошла вперёд.
— Ненавижу тебя, Белова.
— Знаю.
— Пойдём быстрее, а то опоздаем.
Дом культуры стоял неподалёку.
Бежевое здание с колоннами, потрескавшимися ступенями и афишами у входа. На стенде висели объявления о кружке бальных танцев, шахматной секции, хоре ветеранов и концерте ко Дню учителя. Возле дверей курил дворник в ватнике. Он посмотрел на девочек без интереса и отвернулся.
Внутри пахло старым деревом, пылью и краской. Катя сразу почувствовала: это место не похоже на школу.
Они нашли нужный зал по голосам.
В небольшой аудитории уже сидели человек десять подростков. Несколько девочек в юбках, два мальчика, один высокий парень с длинными волосами, ещё одна девочка в очках, которая держала блокнот и очень старалась выглядеть взрослой.
Аня остановилась у двери.
— Я же говорила.
— Что?
— Нормальные.
— Они просто сидят.
— Именно. Нормальные люди всегда просто сидят. А я сейчас войду и что-нибудь наверняка уроню.
В этот момент к ним подошёл мужчина лет пятидесяти. Высокий, сухой, с седыми волосами и внимательными глазами. На нём был старый тёмный свитер и шарф, хотя в зале было тепло.
— Новенькие?
Катя кивнула.
Аня молчала.
— Я Виктор Аркадьевич. Руководитель студии. Проходите.
— Мы просто посмотреть, — быстро сказала Аня.
Он улыбнулся.
— Все сначала просто смотрят. Потом почему-то оказываются на сцене.
Аня напряглась. Они сели на последний ряд.
Занятие началось странно. Сначала все ходили по залу и изображали, что они дождь. Потом — что ветер. Потом — что человек, который опаздывает на поезд. Катя чувствовала себя ужасно глупо и старалась не встречаться глазами с Аней, потому что боялась рассмеяться.
Аня, наоборот, постепенно менялась. Сначала стояла у стены, скрестив руки. Потом нехотя сделала шаг. Потом ещё. А когда Виктор Аркадьевич сказал: «А теперь представьте, что вы впервые увидели море», Аня вдруг замерла посреди зала.
И Катя увидела, как у Ани меняется лицо. Словно она и правда стояла перед чем-то огромным, живым, невозможным. Глаза расширились, губы дрогнули, плечи опустились. В ней не было ни насмешки, ни защиты, ни дерзости.
Виктор Аркадьевич тоже смотрел на неё.
— Хорошо, — сказал он мягко. — Очень хорошо.
Аня будто очнулась и сразу спряталась обратно в себя.
— Случайно получилось.
— На сцене многое случайно получается, если человек не врёт.
После разминки Виктор Аркадьевич раздал листы с небольшим монологом.
— Сейчас попробуем прочитать.
Аня лист не взяла.
— Я не буду.
— Не будешь?
— Нет.
— Хорошо, как скажешь.
Он не стал уговаривать.
Сначала читала девочка в очках. Потом высокий парень. Потом одна из девочек в юбке. Все старались. Кто-то слишком громко, кто-то слишком жалобно, кто-то так, будто отвечал у доски.
Аня смотрела в пол. Но Катя видела, как она слушает.
Наконец Виктор Аркадьевич спросил:
— Может быть, кто-то ещё?
Тишина.
Аня вдруг протянула руку.
— Давайте я попробую.
Катя даже дышать перестала.
Аня взяла лист, вышла вперёд и встала посреди маленькой сцены. Зал был совсем небольшой. Сцена — низкая, деревянная, с потёртым краем. За спиной висел пыльный синий занавес. Свет падал сверху жёлтым кругом.
— Можно я не это прочитаю? — спросила Аня.
Виктор Аркадьевич прищурился.
— А что?
Аня посмотрела на Катю.
— То, что знаю.
Катя сначала не поняла. А потом у неё похолодели руки. Нет. Нет-нет-нет.
Аня начала говорить. Это были слова из Катиного рассказа. Того самого — про девочку, которая жила у моря и всё время ждала, что кто-то за ней вернётся.
Аня не читала. Она помнила.
Катя сидела в последнем ряду и не могла пошевелиться.
— «Она думала, что если смотреть на дорогу достаточно долго, то однажды на ней появится человек, который скажет: я пришёл за тобой. Собирайся. Больше тебе не нужно быть одной...»
Слова были Катиниными. Но голос — Анин. И от этого они стали другими. Аня говорила не про девочку у моря. Она говорила про себя. Про свой пятый этаж, про тёмную комнату, про окно, в котором иногда горел свет, про то, что никто не приходит за детьми, которые слишком рано научились делать вид, что им никто не нужен.
В зале никто не шевелился. Даже девочка в очках перестала записывать. Когда Аня закончила, наступила тишина.
Потом Виктор Аркадьевич медленно сказал:
— Как тебя зовут?
— Аня.
— Аня, приходи в следующий четверг.
— Я не записывалась.
— Я знаю.
— У меня денег нет.
— Наши занятия бесплатные, здесь не нужно платить.
Аня смотрела на него недоверчиво.
— Зачем вам это?
Он улыбнулся.
— Потому что люди, которые так говорят со сцены, должны на неё возвращаться.
Аня опустила глаза. И Катя впервые увидела, что Аня не знает, как принимать не только пирог, но и похвалу.
На улицу они вышли уже в сумерках. Небо над Хабаровском стало глубоким, синим. Фонари зажигались один за другим, со стороны Амура тянуло холодом.
Аня шла молча. Катя тоже.
Ей хотелось сказать сразу много всего: что это было невероятно, что она испугалась, когда услышала свой текст, что Аня не имела права читать его без разрешения, что Виктор Аркадьевич прав, что Аня должна вернуться.
Наконец Аня сказала:
— Ты злишься?
— Да.
— Из-за рассказа?
— из-за рассказа.
— Я знала.
— Тогда зачем читала?
Аня остановилась. Они стояли на спуске к набережной. Внизу шумел Амур — тёмный, широкий, невидимый почти, но ощутимый всем телом.
— Потому что он был про меня, — сказала Аня.
Аня отвернулась.
— Прости.
Катя смотрела на неё.
Аня Морозова почти никогда не извинялась. Она могла отшутиться, уйти, хлопнуть дверью, сделать вид, что ничего не было. Но сказать «прости» — это было для неё как выйти на сцену без защиты.
— Я злюсь, — сказала Катя. — Но не очень.
— Это как?
— Так, что ты должна спросить в следующий раз.
— Спрошу.
— Правда?
— Правда.
Они пошли к набережной. Ветер трепал волосы, забирался под воротники, щипал лицо. Где-то далеко светились огни. По дороге проехала машина, фары на секунду выхватили из темноты мокрые перила, скамейку, два дерева с почти голыми ветками.
Девочки остановились у ограждения.
— Ты была невероятная, — тихо сказала Катя.
Аня усмехнулась.
— Началось.
— Ты талантливая.
— Белова.
— И особенная.
— Я сейчас уйду.
— Ты не уйдёшь.
— Почему?
— Потому что тебе на самом деле приятно это слышать.
Аня посмотрела на неё сердито. Но не ушла.
Некоторое время они молчали. Потом Аня сказала:
— Когда я была там, на сцене... мне показалось, что я не я.