- -
- 100%
- +
В аудитории стояла мёртвая тишина.
— Сопротивление для них лучший афродизиак. Чем громче вы орёте, чем злее пытаетесь ударить или укусить — тем сильнее им хочется заткнуть вам рот, пока вы будете захлёбываться и понимать, что воздуха вам дадут ровно столько, сколько они захотят. Для них сломать сопротивляющегося — это кайф. А сломать того, кто ещё вчера смотрел с ненавистью… это уже оргазм. Чистый. Без примесей.
— Психопат редко выглядит как маньяк из ужастика. Чаще он выглядит как ваш начальник. Как ваш партнёр. Как однокурсник, который всегда знает, что сказать, чтобы ты почувствовал себя особенным… а потом выкидывает тебя, как использованный презерватив, и даже не морщится. Просто вытирает хуй и идёт дальше.
Кто-то нервно хихикнул в задних рядах.
Тереза медленно повернула голову. Хихиканье сдохло на месте.
— Смешно? — голос остался мягким, почти ласковым. — Мальчик мой… таких, как ты, смазливых и громких, очень любят ставить именно на колени. И ставят не только женщины. Мужчины — особенно. С удовольствием.
Она сделала шаг ближе к рядам.
— Знаешь, в тот момент, когда тебя поставят на колени, ты наконец поймёшь простую и довольно жалкую вещь: красивое лицо — это не броня. Это просто удобная ручка. За которую тебя возьмут. Крепко. Иногда — именно мужскими руками. И пока ты будешь на коленях хлопать глазами, пытаясь вспомнить, куда делась твоя самоуверенность, кто-то уже будет решать, куда тебя поставить дальше. В какую дыру. На сколько. И насколько грубо.
В зале стало тихо так, что было слышно, как кто-то сглотнул.
— Что, язык проглотил? — тихо спросила Тереза. — Или уже представляешь, как это будет выглядеть?
Парень открыл рот… и закрыл. Улыбка сползла, как дешёвый грим. Кто-то спереди тихо выдохнул.
— А когда вы начнёте ломаться… им станет ещё слаще, — продолжила Тереза, не повышая голоса. — Потому что сломанный, тихий, уже почти покорный — самая вкусная игрушка. Можно делать с ней что угодно. Можно заставить ползать. Можно заставить просить. Можно просто использовать, пока не надоест, и выбросить.
Она улыбнулась уголком рта — жёстко, без тепла.
— Запомните. Субъект с психопатическим складом не всегда убивает. Иногда он или она просто забирает у вас право решать, что будет с вашим телом. И этого оказывается достаточно, чтобы вы больше никогда не были прежними.
Я ловила каждое слово. Не потому что была примерной студенткой. А потому что в её голосе не было ни капли академической сухости. Это звучало как личный опыт. Как предупреждение. Как приглашение.
Она прошлась взглядом по рядам и на долю секунды, казалось, задержалась именно на мне. Или мне просто показалось. С этими чёрными очками хрен поймёшь.
Она выдержала паузу. Не для эффекта — просто дала тишине осесть, как пыли после взрыва. Потом медленно обвела взглядом аудиторию, будто пересчитывала нас по головам.
— А теперь… посмотрите друг на друга.
Голос стал тише, но от этого только острее. Никто не пошевелился. Никто не рискнул отвести глаза.
— Серьёзно. Повернитесь. Посмотрите на того, кто сидит рядом. На того, кто напротив. На того, кто улыбается вам в коридоре и спрашивает, как дела. Можете ли вы прямо сейчас сказать, кто из вас склонен к манипуляции и находится на той самой грани? Кто уже сейчас, сидя здесь, просчитывает, как заставить другого сделать то, что ему нужно, и при этом ещё и поблагодарить за это?
Она усмехнулась уголком рта — коротко, почти незаметно, но с ледяной насмешкой.
— Я думаю, половина из вас сами являются манипуляторами. Просто ещё не до конца это осознали. Или уже осознали — и поэтому сидите так тихо. Потому что знаете: если копнуть чуть глубже, окажется, что вы не просто слушаете лекцию о психопатических субъектах. Вы узнаёте в ней собственные привычки. Собственные мысли. Собственные фантазии о том, как приятно бывает, когда человек напротив теряет контроль. Когда он начинает делать то, чего не хотел. Когда он смотрит на вас и уже не может отвернуться. Когда он становится вашей игрушкой. Когда вы можете взять его за волосы, заставить открыть рот и использовать, пока он не захлебнётся собственной слюной.
И в этот момент я невольно усмехнулась. Залезла бы она в мою голову прямо сейчас… Интересно, какую оценку «психопатического субъекта» она бы мне выставила? Насколько высоко я бы прошла по её внутренней шкале?
Тереза снова надела очки. Холодный взгляд исчез за тёмными стёклами. Она развернулась и пошла обратно к доске, потом снова повернулась к нам. Очки уже сидели на месте, но взгляд из-под них был всё тем же — цепким, будто она продолжала вскрывать каждого по очереди.
— Есть одна теория, которую вы все слышали, но почти никто не хочет применять к себе. Тёмная триада. Нарциссизм. Макиавеллизм. Психопатия. Три грани одного и того же лица. Три способа сделать из другого человека инструмент.
Тереза медленно прошлась вдоль доски, пальцами проводя по её холодному краю.
— Нарцисс будет кормить вас отражением. Будет говорить, какая вы особенная, какая умная, какая желанная… пока вы не начнёте существовать только для того, чтобы подтверждать его величие. Он не ударит. Он просто заставит вас стыдиться собственной недостаточности. И вы сами будете на коленях просить прощения за то, что не смогли быть достаточно хороши.
Она остановилась.
— Макиавеллист играет чище. Он не нуждается в вашем восхищении. Ему нужно только ваше согласие. Он будет мягко, почти ласково, подталкивать вас туда, куда вы сами никогда бы не пошли. «Это же просто игра». «Ты же сама хотела». «Никто не узнает». И в какой-то момент вы обнаружите, что уже стоите голой, дрожите и делаете всё, что он сказал. А он даже не повысил голос.
Голос Терезы стал ещё тише, почти интимным.
— А психопат… психопат берёт обоих. Ему плевать на ваше восхищение. Ему плевать даже на ваше согласие. Ему нужно только одно… чтобы вы поняли, кто здесь решает. Он будет улыбаться, когда вы захлёбываетесь. Будет гладить вас по волосам, когда вы уже не можете сопротивляться. И самое страшное он будет делать это не от злости. А потому что ему просто… интересно. Потому что сломать человека, который ещё вчера смотрел с ненавистью, — это самый чистый кайф, который он способен испытать.
Она обвела аудиторию взглядом.
— И вот что важно. Эти три качества почти никогда не живут по отдельности. Они сплетаются. Нарцисс с психопатией становится тем, кто будет унижать вас публично и потом требовать благодарности. Макиавеллист с психопатией — тем, кто будет долго и терпеливо подводить вас к моменту, когда вы сами попросите его сделать с вами всё, что угодно. А когда все три сходятся в одном человеке… тогда уже не остаётся даже иллюзии выбора. Вы просто становитесь мясом.
— Посмотрите ещё раз друг на друга, — сказала она. — И спросите себя честно. Кто из вас уже сейчас просчитывает, как можно использовать чужую слабость? Кто фантазирует о том, как приятно было бы увидеть, как кто-то из этой аудитории теряет лицо, голос, достоинство… и всё равно остаётся на коленях? Я не говорю, что все вы монстры. Я говорю, что половина из вас уже носит в себе кусочки этой триады. И некоторые… носят её почти целиком…
Оставшийся час до конца пар Лизи тараторила без остановки.
Она даже не давала нам толком записывать. Только и делала, что наклонялась через парту, почти ложась на мою тетрадь, и шипела прямо в ухо:
— Одри, ты вообще слышишь, что эта психболотная несёт? Это не лекция. Это порно-триллер без монтажа. Только вместо актёров — мы. Потенциальные жертвы и будущие маньяки в одном флаконе. У меня уже глаз дёргается. Вот серьёзно! Моя психика ещё одну такую пару не переживёт точно.
Я медленно повернула голову и посмотрела на неё.
— Ты себя в зеркало-то видела? — тихо спросила я. — Тебе очень идёт роль жертвы… жаль, что на кастинге тебя развернут ещё в коридоре. Слишком громкая. Психопаты таких обычно даже не рассматривают — слишком много шума на выходе. Некрасиво получается. Неэстетично. Ты им испортишь весь кайф.
Лизи обиженно надула губы и уже открыла рот, чтобы что-то ядовитое ответить, но в этот момент у неё завибрировал телефон. Она глянула на экран — и от прежней Лизи не осталось и следа.
Глаза у неё вспыхнули так, будто она только что увидела живого Иисуса, который лично предложил ей распятие с презервативом. Лицо мгновенно преобразилось: обида испарилась, на её месте появился чистый, почти религиозный восторг.
— Бляяядь… — выдохнула она и снова наклонилась ко мне, уже совсем другим голосом. Руки заработали с удвоенной силой, едва не снося мою бутылку воды. — Одри. Одри, ты не поверишь. Мне сейчас такое прислали…
На экране горело сообщение, а под ним постер.
Тёмный, почти чёрный фон. Хрустальные люстры, мрамор, лёгкий дым. В самом центре высокая бутылка виски. Вокруг горлышка и корпуса туго обвилась чёрная змея, будто живая, с глянцевой чешуёй и приоткрытой пастью.
Внизу крупно:
«PRIVATE NIGHT только свои. Без правил. Без права на выход до утра».
И мелкая приписка в самом низу:
«НОЧЬ, ГДЕ ИСПОЛНЯЮТСЯ МЕЧТЫ (особенно те, о которых потом стыдно вспоминать)».
Лизи не увидела в моих глазах ни грамма заинтересованности. Улыбка у неё чуть дрогнула, но она быстро переключилась на Ви, уже с новой порцией энтузиазма, будто надеялась, что хоть кто-то из нас клюнет на этот блестящий мусор.
— Вы просто не въезжаете, блин! Это будет вообще не вечеринка. Это будет что-то другое полностью. Свет, музыка, бухло рекой, горячие парни на каждом шагу… Это не тусовка, это событие сезона, клянусь! Мы просто обязаны там засветиться, это будет пиздец как жёстко!
Я медленно повернула голову к Ви и тихо, почти сладко процедила:
— Ого. Прям мечта всей жизни. Особенно пункт «бухло рекой». Как трогательно. Ещё бы «и бесплатный сифилис в подарок» добавили и вообще идеал.
Ви тихо фыркнула в кулак и сразу зажала рот. Лизи только отмахнулась, даже не моргнув.
— Да вы обе уже бесите! Я серьёзно. Там будет огонь. Атмосфера… такая, знаете, опасная. В хорошем смысле.
Я медленно приподняла бровь, глядя на неё почти с жалостью.
— «Опасная в хорошем смысле». Обычно после таких слов кто-то просыпается без трусов. А иногда и с приятным бонусом в виде синяков на шее и смутных воспоминаний, как «ой, а это что за парень был». Романтика блядь, одним словом.
— Одри, ты вообще умеешь радоваться хоть чему-то, или тебе только язвить нравится? — Лизи наклонилась ещё ближе, глаза горели. — Вы просто обязаны пойти со мной, иначе я одна туда не сунусь. Братья меня живьём сожрут, если узнают. Но это того стоит, реально! Это будет лучшая ночь в нашей жизни, клянусь!
Она выдержала паузу, но решила нас явно дожать, и почти прошептала:
— И всё это… в особняке Блэквуда.
Я медленно откинулась назад:
— Ахаха, а знаешь, Лизи… эта идея вдруг стала прямо охренительно привлекательной. Кто бы мог подумать, да?
Ви не испытала того же восторга. В её глазах на секунду погас весь свет — не просто страх, а глухая животная паника. Та ночь вернулась целиком: тело вспомнило раньше сознания…
Я сжала её ладонь: ледяные пальцы и предательская дрожь. Сразу поняла — сейчас у неё в голове не аудитория и не мы. Клуб. Чернота. Его голос за спиной. И то мерзкое ощущение, которое всё ещё орёт внутри, будто та ночь так и не закончилась.
— Если не хочешь — оставайся, — сказала я тихо, глядя ей прямо в глаза. Голос был ровный, но внутри уже всё горело. — Но я точно пойду! Пойду и вцеплюсь в глотку этого ублюдка так глубоко, что он подавится от происходящего.
Ви на секунду зажмурилась так сильно, что веки задрожали. Будто пыталась физически вытолкать из черепа те картинки, те руки, тот голос. Потом вдруг вцепилась в меня с такой силой, что пальцы заныли до кости. Ногти впились в кожу.
— Вместе… хоть обратно в NOBILES, — выдохнула она. Голос сорвался, хриплый, сломанный, почти плачущий, будто горло уже ободрали изнутри. Улыбка вышла кривая, больная, грязная … как у человека, которому уже насрать, что будет дальше, лишь бы не остаться одной в этой черноте. Она уже решила. Точка. Но тело всё ещё тряслось мелко, мерзко, неконтролируемо, отголосками той ночи, когда её ломали, использовали и оставляли дрожать в собственной липкой слабости.
Я заглянула в эти мутные, расширенные от ужаса глаза и сказала тихо, так, чтобы слышала только она:
— Никто к тебе даже пальцем не посмеет прикоснуться. Обещаю. А если посмеет… я сама ему этот палец оторву. И не только палец.
Лизи переводила взгляд с меня на Ви, совершенно не понимая причины нашего поведения — для неё это была обычная вечеринка. У меня же в голове было всё готово… и вовсе не к вечеринке, а к крови.
— Ну что, идём? Скажите да! Мне нужна ваша поддержка, — тараторила она, умоляя глазами.
Она стояла между нами, как растерянный щенок, хлопала глазищами, будто звала на мороженое, а не в дом, где стены до сих пор помнят чужие крики. Мои крики.
— Да скажите уже хоть что-то! — уже почти взвыла она. — Вы же не бросите меня?!
Лизи так таращилась, что стало почти смешно. Мы с Ви переглянулись и одновременно пожали плечами.
— Уговорила, — выдохнула Ви хрипло.
Уже через час мы стояли перед огромным торговым центром. Стекло, свет, витрины — всё слишком чистое для того, что творилось у меня в голове. Слишком стерильное для той бойни, которую я уже мысленно расписывала.
Лизи вскинула подбородок:
— Операция «Шоп-атака» считается открытой!
Ви ударила в ладоши, но восторг вышел нервным, натянутым. Я смотрела на них и думала только об одном: сегодня я выбираю не просто платье. Я выбираю, во что буду одета, когда начну вскрывать глотки. И желательно такое, с которого кровь будет красиво стекать.
Весь остаток дня мы ходили по бутикам. Это был ад. СТИЛЬНЫЙ И ДОРОГОЙ АД.
Ви тащила меня от зеркала к зеркалу, заставляя примерять всё подряд. Сначала длинное красное — «элегантно!». Потом изумрудное с разрезом до бедра — «сексуально, но прилично!». Потом белое с оборками — на этом месте я просто посмотрела на неё молча уничтожающе, и она быстро спрятала вешалку за спину.
— Ты издеваешься? — спросила я, стоя в чём-то бледно-лиловом, что делало меня похожей на больную куклу. — Я выгляжу как будто меня только что выписали из психиатрии после неудачной попытки лоботомии.
Лизи сидела на бархатном пуфе, уже примеряя третий вариант, и ухмылялась:
— А мне нравится. «Я ранимая, но могу перерезать тебе горло» вайб.
— Заткнись, — бросила я и стянула лиловое уродство.
Ви не сдавалась. Она сунула мне ещё одно платье — чёрное, короткое, на тонких бретелях.
— Хотя бы это примерь. Просто примерь. Я больше ничего просить не буду.
Я закатила глаза, но зашла в примерочную. Когда вышла, обе замолчали.
Ви чуть не выронила вешалку.
— Боже… нет… нет… нет! Ты это серьёзно наденешь? Оно же вообще ничего не скрывает! Ты что, решила устроить стриптиз прямо на пороге?!
Её праведный ужас только раззадорил меня. Я хищно улыбнулась, проводя ладонью по гладкой ткани.
— Конечно надену, ты же мне его сама лично подсунула! И поверь, оно подходит мне как нельзя лучше. В нём удобно двигаться. И удобно, если что, быстро избавляться.
Лизи тихо прыснула смехом, прижимая руку ко рту:
— Если бы братья увидели меня в таком, они бы сначала задушили, потом воскресили, потом опять задушили, а потом читали бы нотацию до утра. Причём каждый по очереди. А Клейтон… Клейтон бы просто убил всех в радиусе пяти метров, включая меня.
Ви фыркнула:
— Я уже представила троих здоровых мужиков в панике из-за куска ткани. Мне нужно это видео. Прямо сейчас. Кто-нибудь снимите, как Клейтон Вакслер теряет дар речи.
— Он его и так часто теряет, — спокойно заметила я, поворачиваясь перед зеркалом. — Пусть охуевает комплексно.
Лизи жалобно застонала.
Я встретилась с ней взглядом в зеркале и медленно улыбнулась.
В итоге мы разошлись по ролям.
Ви выбрала белоснежное кружевное платье — хрупкое, невинное, как будто нарочно созданное, чтобы его испачкать кровью до нитки.
Лизи — нежно-розовое, сладкое, наивное, будто она случайно забрела не на ту вечеринку.
А я взяла чёрное. Короткое. Обтягивающее. Почти ничего не скрывающее. Открытая спина, глубокий вырез, две тонкие бретельки. Идеально.
Вечер уже пах лаком для ногтей, дорогим кофе и чем-то тяжёлым, будто воздух заранее знал, чем всё закончится. Лизи крутилась у зеркала, поправляя локоны. Ви в десятый раз проверяла сумку, словно собиралась не на вечеринку, а на поле боя. Я сверяла свой список: ключи, телефон, складной нож. И ещё кое-что потяжелее, то, что легко входит и очень плохо выходит.
Последний взгляд в зеркало.
Две девочки из глянца.
И я — дьявол в чёрном платье.
Сегодня я была готова разорвать кого угодно. Распотрошить. Оставить после себя только мокрое пятно и неприятные вопросы у ментов.
Мы посмотрели друг на друга. Молчаливое «поехали» повисло между нами.
Когда дверь захлопнулась, ночной воздух принял нас без лишних вопросов.
На этот раз правила диктовала я. Я уверенно села за руль и хлопнула дверью с таким щелчком, будто уже закрывала крышку чужого гроба.
Девчонки расселись сзади. Ви шепнула Лизи:
— Пристегнись, я серьёзно, Лизи… быстрее!
Сама натянула ремень так, что на костяшках выступили белые полосы. Я усмехнулась, глядя на этот мимолётный страх в зеркале заднего вида.
— Ви, расслабься. Сегодня не будет, как в тот раз, — сказала я тихо, почти ласково. — Ну что, сучки… устроим небольшой разнос?
Ви закатила глаза:
— Только без трупов в первые полчаса, ладно? Хоть чуть-чуть приличия сохрани.
— Посмотрим, — ответила я, запуская двигатель. — Если кто-то будет меня пиздец как бесить — трупы будут. И довольно быстро. Я сегодня нихуя не в настроении оставлять кого-то дышать. Особенно одного конкретного ублюдка.
Лизи наклонилась между креслами, глаза блестели:
— Вы опять за своё? Какие трупы, какой ублюдок? Мы едем тусить, а не на войну, блин!
Я тихо рассмеялась, и смех вышел тёмный, почти голодный.
— Лизи, милая. Ты просто ещё не поняла, куда мы едем…
Машина рванула вперёд. Огни города растянулись в кровавые полосы. В салоне повисла тихая, предвкушающая тишина, прерываемая лишь урчанием мотора и нервными вздохами моих спутниц.
Я смотрела на дорогу и улыбалась.
Сегодня кровь будет.
И я собиралась насладиться каждым её граммом.
В Испании я привыкла к скорости так, как другие привыкают к наркоте.
Подпольные гонки. Не те, что показывают в кино. Настоящие. Грязные.
Они начинались глубокой ночью на заброшенных промышленных зонах, на горных серпантинах или на пустых прибрежных трассах, где фонари давно перегорели. Никаких правил. Никаких судей. Только ставка — иногда деньги, иногда машина, иногда жизнь. Организаторы были теми же людьми, что торговали оружием и девчонками. Старт давали выстрелом в воздух. Финиш часто заканчивался тем, что кого-то вытаскивали из горящего железа.
Я помню запах. Горячая резина, бензин, кровь, если кто-то не вписался в поворот. Рёв моторов, от которого вибрировала грудная клетка. Фары, разрезающие темноту. И адреналин. Сладкий адреналин, когда спидометр переваливал за двести сорок, а в зеркале уже горели чужие огни.
В этих гонках не было места жалости. Кто сомневался, тот оставался лежать в кювете с пробитым баком или с простреленной головой. Я любила именно это. Ощущение, что каждую секунду можешь либо победить, либо сгореть заживо.
Bugatti Mistral стала не просто машиной. Она стала продолжением меня. МОИМ ТЕЛОМ. МОИМ ОРУЖИЕМ. Я чувствовала каждую вибрацию, каждый миллиметр сцепления шин с дорогой. Каждое касание педали было как выстрел. Каждая кривизна руля — обещание нового риска. Мне нравилось чувствовать, как машина слушается, будто сама жаждет скорости и разрушения.
Доверить кому-то её руль? Только если сначала отрубить мне руки.
Сегодня это ощущение было особенно острым, потому что впереди ждала кровь… А скорость всегда была моим способом добраться до неё быстрее.
Мы остановились у кованых ворот. Мрамор. Колонны. Золото. Всё знакомое до тошноты. Стены, которые помнили, как меня здесь ломали. Сегодня я пришла ломать в ответ.
— Мы на месте, — бросила я ровно.
Сердце билось ровно, но ни малейшей дрожи наружу. Пальцы мягко легли на рычаг передачи, провели по кожаному рулю — медленно, почти ласково, как по горлу врага.
Я посмотрела на себя в зеркало: холодные, внимательные глаза, спокойное лицо. Ни одной трещины. Воспоминания роились где-то в подкорке, пытались вцепиться, напомнить, заставить пожалеть. Но власти над мной они больше не имели. Эта поездка — не покаяние. Не слабость. Это ровный, выверенный шаг к цели. К тому, чтобы наконец вскрыть и вычистить всё до конца.
Приоткрыв окно, я вдохнула ночной воздух — холодный, жёсткий, без жалости. Ощутила под ногтями знакомую шероховатость кожаного руля, отпустила замок ручника. Машина дрогнула, будто тоже поняла: сейчас начнётся.
Сейчас я управляла не только автомобилем. Я управляла собственной судьбой. И если этот ёбаный дом, эта гнилая система или кто-то ещё хотел мне что-то сказать — пусть слушает. Я больше не слушаю. Я диктую.
Воспоминание
«Отец снова свалил в загул. Не просто уехал — растворился, как всегда. Недели, а то и месяцы его не бывало дома. Сначала он пропадал на несколько дней, возвращаясь с перегаром, синяками и чужим запахом на одежде. Потом загулы становились длиннее. Потом — бесконечными. Он уходил в какую-то дыру, где его уже не искали, и возвращался только тогда, когда заканчивались деньги или начинала отказывать печень. В такие периоды особняк превращался в клетку. Без него здесь оставались только мы с Итаном. И каждый раз это заканчивалось одним и тем же — взаимной ненавистью, которая висела в воздухе гуще, чем вонь от его пустых бутылок.
Мы ненавидели друг друга. Любая мелочь могла вспыхнуть. Сегодня вспыхнуло особенно сильно.
После одной из его последних тус, когда он ещё не успел окончательно сдохнуть в каком-нибудь притоне, какая-то его шлюха забрела на мой этаж. В МОЮ СУКА КОМНАТУ. В МОЙ ШКАФ. ОДЕЛА МОИ ВЕЩИ. Даже трусы. Когда я это увидела, у меня реально сорвало крышу. Я орала, била посуду, обещала этой падле вырвать волосы вместе с кожей. Итан стоял в дверях и смотрел. Молча. С тем самым выражением, от которого хотелось либо врезать ему в лицо, либо сдохнуть на месте.
Вспышки между нами случались постоянно. Но последствия всегда были на его стороне. И в этот раз его взбесило не то, что какая-то шалава трогала мои вещи. Его взбесило, что я подняла голос. Что не проглотила. Что посмела орать в его присутствии.
Ночь. Холодная плитка под босыми ступнями. Коротко звякающие цепи, которыми Итон пристегнул меня прямо к кованым прутьям ворот. Спина к металлу, лицо к двери. Он заставил стоять. Стоять и ждать всю ночь, смотря на эту чертову дверь. Дверь в собственный дом...
— Думай о своём ёбаном поведении, мелкая сука, — цедит тихо, почти ласково, но голос пропитан такой гнилой гадостью, что подступает тошнота. — Всю ночь. Только ты, эти ворота и твоя тупая башка. А утром я приду и проверю, научилась ли ты уже держать свой поганый рот на замке… или мне придётся заткнуть его чем-нибудь другим.