ЕГО ПОДОБИЕ

ГЛАВА 17. «ВЕТВИ НА ЕЁ ТЕЛЕ»

Клейтон

Братья буквально втащили меня на территорию Блэквуда под предлогом «ещё одной пьянки». Стоило переступить порог и весь уличный шум словно провалился в ватную глубину. Особняк Итана встретил нас тяжёлым, прокуренным воздухом и гулом, который бил прямо в кости. Высокие потолки с тёмной лепниной, тяжёлые бархатные портьеры, закрывающие огромные окна, кожаные диваны, уже просевшие от чужих задниц, и хрустальные люстры, которые когда-то стоили целое состояние, а теперь просто качались над этой пьяной мразью. Стены обшиты тёмным деревом, на них висели старые охотничьи трофеи и картины, которые никто здесь уже давно не рассматривал. Запах перегара, дешёвого парфюма, пота и чего-то сладковато-гнилого смешивался в один густой коктейль. Это был дом, который когда-то кричал о деньгах и статусе. Теперь он просто вонял деньгами, которые проебали и проебал конкретный человек.

Мы рухнули на просевший диван прямо в пекло. Бас гудел в груди, кто-то истерично хохотал, чужие тела мельтешили, едва касаясь.

Девушки облепили наш стол почти сразу. Словно акулы почуяли кровь. Возле меня уселась довольно красивая — тёмные волосы, длинные ноги, взгляд уже голодный. Майлз присвистнул, когда к нему подошла рыжая с дерзкой ухмылкой и сразу положила руку ему на бедро. Тайлер даже не посмотрел на ту, что попыталась к нему подойти. Просто холодно бросил:

— Пошла вон с моего поля зрения.

Та стушевалась и растворилась в толпе. Майлз хмыкнул, глядя ей вслед:

— Брат, ты сегодня в ударе. Даже шлюхи разбегаются. Экономия на презервативах.

Я только криво усмехнулся и отпил виски. Красивая рядом уже тянула руку к моей груди, когда на горизонте появилась она.

Харпер.

Злая. Очень злая. Я каждый раз поражался, что она умудрялась надумать в своей башке про наши несуществующие отношения. Будто мы были парой, а не случайным перепихоном, который она сама себе раздула до размеров трагедии.

Она быстро, почти злобно выгнала девушку от меня одним взглядом и резким «съебись», потом уселась мне на колени. Собственнически. Обвила руки вокруг шеи, прижалась грудью и своим мерзким, сладковатым голосом пробормотала прямо в ухо:

— Клейтон… Клейтон… Я всегда отвоёвываю своё!

Я лишь усмехнулся, глядя поверх её головы в зал, и подумал: где, блядь, ты увидела своё, больная? В какой параллельной вселенной я тебе что-то обещал?

Харпер уже начала что-то шептать про «наши планы», когда я поднял голову.

Силуэт в дверях.

Знакомый профиль резанул по нервам так, что внутри что-то холодное вскипело и перевернулось.

Музыка стала фоном. Сердце забилось кулаком по грудной клетке. Толпа рассыпалась на призрачные фигуры. Осталась только она.

Лизи.

Всё во мне сжалось до хруста. Пальцы впились в обивку так, что кожа на костяшках побелела. Я ясно понял одно: ей конкретно пиздец.

Гнев — ледяной, острый, как битое стекло — прошёл по внутренностям. Какого хуя? Как она вообще сюда попала? Кто, блядь, пустил? Я сто раз повторял: сюда ей путь закрыт. Я провёл границы. А она их перешла.

Краем глаза я заметил, как Майлз и Тайлер одновременно напряглись. Челюсти сведены, взгляды тяжёлые, почти чёрные. Они увидели её в ту же секунду, что и я. Их злость совпала с моей до последней искры.

— Какого хуя она тут делает? — тихо процедил Майлз сквозь зубы.

— Сука, она мне клялась, что не придёт. Я ей вырву язык и запихну обратно, — ответил я.

Какой-то придурок у стены решил, что сегодня его звёздный час.

— О-о-о, какие цацы пришли… По-любому целочки, — протянул он, облизывая взглядом девчонок. — Особенно та, что справа… ебать, какая сладкая. Можно и вдвоём…

Я взял стакан с виски. Отпил. Жидкость обожгла горло, но не погасила ничего — только подожгла сильнее.

Стакан в руке треснул с мерзким хрустом. Я сжал сильнее. Стекло разорвало ладонь, острые осколки вонзились в мясо. Горячие дорожки сразу потекли между пальцами, капая на пол. Боль была острой, почти приятной. Она давала фокус.

Я поднялся. Харпер чуть не свалилась с колен, но я уже не смотрел на неё. Толпа даже не дёрнулась — кто бухал, кто сидел с пустыми глазами, кто трахался в углу. Никому не было дела.

Подошёл медленно. Он ещё ухмылялся, когда я вцепился ему в лицо обеими руками. Пальцы с осколками впились в щёки. Кожа лопнула под ногтями, хлынуло сразу — тёплое, липкое, пахнущее железом. Он захрипел, попытался отпихнуть, но я силой разжал ему челюсти, вдавив большие пальцы в уголки рта так, что кожа порвалась.

— Открой рот, сука.

Глаза у него выпучились. Я запихнул в пасть горсть битого стекла вместе с собственной кровью. Острые куски вонзились в язык, в нёбо, в щёки изнутри. Хрип стал булькающим, мокрым. Я зажал ему рот ладонью, прижимая челюсть, чтобы не выплюнул. Жидкость хлестала между пальцами, стекала по подбородку, капала на рубашку тёмными пятнами. Он дёргался, глаза лезли на лоб, слёзы текли, но звук был только хлюпающий, утробный. Стекло резало его изнутри с каждым движением языка.

Я наклонился к самому уху и тихо, почти ласково сказал:

— Твой рот больше ничего не произнесет о моей сестре. Никогда. Понял, тварь?

Он выдавил что-то нечленораздельное. Я сильнее вдавил ладонь, чувствуя, как осколки глубже впиваются в плоть. Уже заливало мне руку по локоть. Только тогда я отпустил.

Он рухнул на колени, хватаясь за рот, блюя кровью и стеклом на пол. Никто особо не обратил внимания. Где-то в другом конце зала даже рассмеялись — подумали, очередной уёбок нажрался до рвоты.

Я вытер окровавленную ладонь о его футболку и пошёл дальше. К ней.

Лизи смотрела на меня.

Ошарашенно. Испуганно. Глаза огромные, зрачки расширены, губы чуть приоткрыты. Она видела всё. Каждое движение. Как я разрывал ему лицо. Как запихивал стекло. Как лилось. Она боялась меня. По-настоящему. Я заметил это чётко: лёгкую дрожь в плечах, как она чуть отступила на полшага, будто тело само хотело увеличить расстояние.

Она уже видела такое. Не раз. Помнила, как я ломал чужие челюсти, как оставлял людей на асфальте в лужах их же крови, как голос становился тихим именно тогда, когда становилось совсем плохо. Воспоминания были. Но они никогда не перекрывали её упрямство. Оно не отступало. Никогда. Даже сейчас, когда на моих руках ещё блестела чужая кровь, а на полу хрипел уёбок с рваным ртом, её подбородок уже начинал подниматься.

Я приблизился.

Моя сестра была не одна. Рядом стояла девчонка, которую я уже где-то видел — смутно, краем глаза, может, в универе или на одной из тех тусовок, куда Лизи таскалась без спроса. Худенькая, с испуганными глазами и глупым желанием казаться храброй. Я грозно посмотрел на неё. Она вздрогнула, но всё равно схватила Лизи за руку. Смешно. Защитница нашлась. Щенок, который решил встать между волком и его добычей.

Я повернулся и кивнул Майлзу. Он быстро подошёл, уже понимая, что к чему.

— Забери этого щенка, — сказал я с чёрным юмором, не сводя глаз с девчонки, — пока она не сдохла от собственной глупости, пытаясь кого-то защитить. Не сегодня.

Лизи посмотрела на подругу и тихо, но твёрдо сказала:

— Всё в порядке. Это мой брат. Он мне ничего не сделает.

Майлз уже взял девчонку под локоть и потащил к бару. Та ещё пыталась оглянуться, но он не дал ей шанса. Я повернулся обратно к Лизи. На ладони уже подсыхала тёмная корка.

— Ты ошибаешься, если думаешь, что я тебе ничего не сделаю Лизи, — произнёс я тихо, почти вкрадчиво. — Ты у меня пожизненно дома будешь сидеть, если не понимаешь с первого раза. Когда я говорю, что сюда ты не должна была приходить — это не просьба. Это факт. И следующий раз, когда ты его проигнорируешь, я лично закрою тебя на ключ. Надолго.

Я схватил её за локоть, слишком крепко. Кровь с моих пальцев осталась тёмными следами на её коже.

— Уходи. Сейчас же.

Она резко выдернула руку, будто обжёгшись, и сверкнула глазами. На локте остались красные отпечатки. Страх ещё сидел в зрачках, но упрямство уже жрало его изнутри.

— Клэй, отвянь! — огрызнулась во весь голос, хотя голос чуть дрогнул. — Я взрослая, сама решаю, куда мне идти!

— Ты взрослая? — я усмехнулся без единой капли веселья, глядя, как она смотрит на кровь у себя на руке, а потом снова на меня. — Ты до сих пор путаешь «взрослая» с «мне похуй на последствия». Уходи, пока я сам тебя отсюда не вынес. И не смей больше появляться здесь. Я серьёзно, Лизи.

Хотелось мне в эту минуту вырубить её чем-то тяжёлым, чтобы, может, мозги наконец встали на место. Я не понимал, что с ней не так. Она будто была приёмной. Не улавливала, в какой семье живёт, в каком окружении растёт. Пубертатный подросток, у которой очко вечно чешется в попытках быть свободной… от статуса, от нас, от всего, что мы из себя представляем. Как будто можно просто взять и выйти из этой жизни, оставив нас за дверью.

Она вскинула подбородок выше. Развернулась на каблуках и пошла к своим. Сука.

Я вернулся на диван. Выпил оставшийся виски прямо из горла бутылки, которую сунул мне Тайлер. Тепло разлилось по венам, но ярость никуда не делась. Кровь на ладони уже подсыхала, стягивая кожу.

— Глаз с неё не спускать, — процедил я братьям. — Ни на секунду. Если кто-то подойдёт ближе, чем на метр — ломайте. Без разговоров. И без предупреждений.

Они кивнули. Майлз, вернувшись от бара, мельком глянул на мою руку, но ничего не сказал. Тайлер просто криво ухмыльнулся.

И тут на пороге появилась она.

Одри.

Всё внутри рвануло, будто вспыхнул бензин.

За ней, словно безмолвная и опасная тень, ввалились четверо. Эти рожи были срисованы с полицейских ориентировок. Широкие плечи, коротко стриженные головы, взгляды тупые и тяжёлые — чистые зеки, только что откинувшиеся или вот-вот собирающиеся вернуться.

Но мой взгляд, вопреки любой логике, снова и снова возвращался к ней.

Она вырядилась так, что даже у самых прожжённых ублюдков в зале на пару секунд отнялся дар речи. Короткое чёрное платье на тонких бретелях едва держалось на плечах. Одно лишнее движение — и ткань уползает вниз, оставляя её почти голой посреди этой пьяной мрази. Спина и руки от плеч до запястий были полностью закрыты чёрными татуировками. В первую встречу она пряталась за закрытой одеждой, была загадкой. Теперь выставила всё напоказ — и зал это оценил.

Я видел, как у нескольких мужиков буквально встали. Кто-то сглотнул, кто-то переступил с ноги на ногу, пытаясь незаметно поправить джинсы. Даже тот потный, заплывший жиром ублюдок у барной стойки, который обычно пялился только на сиськи официанток, смотрел на неё с открытым, животным охуением — будто впервые в жизни увидел настоящую женщину, а не порнуху на телефоне.

Платье обтягивало бёдра так, что каждая линия тела читалась слишком чётко. Татуировки только усиливали эффект — чёрные, агрессивные, живые. Она шла, и казалось, комната на секунду затихла, чтобы дать всем возможность как следует пялиться.

И я, блядь, тоже пялился.

Краем глаза поймал реакцию братьев. Тайлеру было абсолютно всё равно — он просто отпил из бутылки, взглянул мельком и снова отвернулся к залу, будто увидел очередную шлюху на каблуках. А вот Майлз… Майлз охуевал так же, как и я. Челюсть чуть напряглась, глаза сузились. Он медленно провёл взглядом по её рукам, по спине, по этим чёрным ветвям — и я увидел, как у него внутри что-то щёлкнуло. Не похоть. Скорее то же самое дикое, почти злое узнавание, которое сейчас жрало меня.

Майлз наклонился ближе, голос ехидный, язвительный до кости:

— Смотри-ка… она спиздила твои татухи, брат. Ты теперь такой не один. Прямо семейный комплект. Мило, блядь.

Я, не отрывая глаз от её руки, криво ухмыльнулся и тихо ответил, почти ласково:

— Я могу их вырезать, Майлз. — И подмигнул. — Вместе с рукой.

Он хмыкнул, но больше ничего не сказал.

Я никогда не был фанатом татуировок на женщинах. Обычно считал это перебором — кричащей попыткой казаться опаснее, чем есть на самом деле. Но на ней…

Чёрные узоры начинались от самых плеч и спускались сплошным рукавом до запястий. Не отдельные картинки. Не милые цветочки или цитатки. Цельная, жестокая графика.

На правой руке — переплетённые чёрные змеи, тела которых уходили под ткань платья и снова появлялись на предплечье, будто живые. Между ними тонкие, острые линии, похожие на трещины в стекле.

Ниже, ближе к запястью, шли ветви. Чёрные, лоснящиеся, будто только что покрытые свежим лаком. Густые, цепкие, с острыми изломами. Они обвивали руку так плотно, что казалось ещё чуть-чуть, и впиваются в кожу по-настоящему. И чем дольше я смотрел, тем яснее понимал: они до боли похожи на мои.

Те самые ветви, что уходят у меня от плеча вниз по бицепсу и предплечью. Только у неё они были чуть тоньше, чуть острее… и почему-то выглядели ещё злее.

А спина…

Когда она повернулась к бару, платье чуть сползло. От основания шеи вниз шли чёрные крылья — рваные, сломанные, с перьями-лезвиями. Как приговор.

Это было не украшение.

Это было заявление. Её заявление.

И эти чёрные лоснящиеся ветви на её руке…

Они смотрели на меня, как отражение. Как будто она взяла кусок моей кожи и набила себе.

Меня это бесило.

Потому что выглядело охуенно.

Потому что шло ей так, будто без этих узоров её тело было бы пустым.

Потому что я вдруг понял: хочу провести пальцами по каждой ветке. Хочу узнать, где она вздрагивает. Хочу прижать её к стене и проследить языком эти линии… особенно те, что так похожи на мои.

«Я хочу её прямо здесь. На этом ёбаном полу. При всех.»

Голос Итана выдернул меня из ступора. Злой, почти звериный:

— Какого хуя эта шалава тут делает?! Кто, блядь, её впустил?! Вы все охуели?!

Она шла к дивану с походкой кошки, которая уже знает, что мышь в ловушке. На губах коварная, самодовольная улыбка.

— Привет, братик, — протянула она приторно-слащаво. — Вижу, ты всё так же обаятелен. Прямо радость встречи.

На лице Итана заходили желваки.

— Ты что, сука, тут забыла?! Я тебя не звал! Вали нахуй, пока я сам тебя не вышвырнул!

Она только шире ухмыльнулась.

— А я, по-твоему, должна спрашивать разрешения, чтобы войти в собственный дом? Мило. Может, ещё и на колени опустится?

— Какой нахуй твой дом?! Ты совсем ебанулась?!

— Половина этого дома принадлежит мне, — спокойно отрезала она. — Если ты вдруг забыл от перепоя, я напомню: я Блэквуд. Этот дом — мой так же, как и твой. И эти стены, и эти люстры, и даже этот просевший диван, на котором ты сейчас восседаешь, как король помойки. Не переживай, братик… я не буду требовать, чтобы ты его продезинфицировал. Я его выкину на помойку. Так же, как и тебя.

Итан рванулся вперёд, глаза налились кровью:

— Дааа, Одри… отлично. Хочешь жить тут? Дерзай! Тогда я могу с тобой даже спальню разделить. И не только. Хочешь — прямо сейчас проверю, насколько ты ещё сестра.

Она бросила на него короткий взгляд. В нём мелькнуло что-то горячее и злое одновременно. Потом усмехнулась.

— Не мечтай, Итан. Я здесь жить не собираюсь. Здесь будут жить мои мальчики.

Мои мальчики. Блядь.

— С какого перепуга эти уроды будут тут жить?! — заорал Итан, голос сорвался в хрип. — Я их всех к хуям вырежу, слышишь?! Каждого!

Он шагнул вперёд. В воздухе запахло дракой. Её «мальчики» мгновенно напряглись, готовые рвануть. Одри даже не моргнула. Одного её взгляда хватило — и они отступили.

— Какой ты злой, Итан, — фыркнула она. — Прямо как в детстве. Только тогда ты хотя бы пытался выглядеть крутым.

— Пошла нахуй, Одри! Прямо сейчас! Или я сам тебя вышвырну вместе с этими выблядками!

Она посмотрела на него так, будто рассматривала насекомое.

— Позже, дорогой. А сейчас отвечу на твой вопрос: эти мальчики будут жить здесь по обычному договору аренды. И угадай, кто их арендодатель? Я. Так что если есть жалобы — звони своему адвокату. Пусть объяснит тебе доходчиво, что ты всё просрал. И не только половину дома.

Она обвела зал рукой.

— Мальчики, устраивайтесь. С новосельем.

И подмигнула тому, кто смотрел на неё особенно нагло. Он тут же притянул её к себе за талию — собственнически, нагло. Они направились к бару. Она что-то шепнула ему на ухо. Он усмехнулся.

У меня внутри всё закипело. Пальцы сжались так, что ногти впились в уже порезанную ладонь, и кровь снова потекла. Хотелось подойти, вырвать его руку из её талии и сломать её об его же ебало.

Итан уже звонил адвокату. Слушал. Лицо становилось всё темнее. Когда сбросил, прошипел сквозь зубы, голос едва не сорвался окончательно:

— Завтра… завтра всё улажу. С этими выблядками разберусь отдельно. Я их… я их всех…

В голосе не было уверенности. Только бессильная, раздробленная ярость, которая вот-вот прорвёт.

Харпер крутилась рядом, как назойливая муха. Белое блестящее короткое платье сидело на ней так, будто его натянули на манекен из секонд-хенда — слишком короткое, слишком блестящее, слишком белое. Она, видимо, думала, что выглядит чистой, невинной, почти ангельской. На деле же платье только подчёркивало, насколько она давно перестала быть чем-то чистым. Как будто кто-то взял использованный презерватив, натянул его на куклу и решил, что это теперь невеста.

Я схватил её за запястье грубо, без церемоний. Пальцы сомкнулись так сильно, что она тихо ойкнула.

— Ай… ты чего? — попыталась вырваться, но я уже тащил её через толпу.

— Заткнись и иди.

— Куда?! Я не…

— Не сейчас.

Я впихнул её в дальний туалет, захлопнул дверь и запер на щеколду. Замкнутое пространство сразу наполнилось её дешёвым сладким парфюмом и моим тяжёлым дыханием. Харпер прижалась спиной к раковине, глаза расширились — уже не игриво, а настороженно.

Харпер сглотнула. Потом медленно улыбнулась — той самой улыбкой, которой она всегда пыталась разрядить атмосферу, когда я был на грани.

— Слушай внимательно, — голос вышел низким, почти спокойным, но внутри всё кипело. — Сейчас либо ты сделаешь то, что я хочу, либо я найду другую. И мне будет абсолютно похуй, кто это будет. Выбирай.

Харпер сглотнула. Улыбка на этот раз вышла совсем грязной.

— Ой, да брось. Ты же знаешь, что я всегда выбираю твой хуй. Даже когда ты злой, как псина. Особенно когда злой.

Я хмыкнул. Пальцы на её руке чуть ослабили хватку, но полностью не отпустили.

Харпер только облизнула губы и посмотрела снизу вверх, уже понимая, что сейчас будет жёстко. И что спорить бесполезно.

Мне нужна была тишина.

И способ выпустить пар.

Потому что если я останусь в зале ещё на минуту, глядя, как эта стерва в своём ёбаном чёрном платье позволяет какому-то мудаку лапать её… я подойду, сломаю ему каждую кость в руках, выверну пальцы в обратную сторону и заставлю этой же рукой вытереть кровь с пола. А потом, если она посмеет пикнуть, вырву ей язык и запихну в глотку этому ублюдку. И мне будет насрать на последствия…

Конец ознакомительного фрагмента.