ЕГО ПОДОБИЕ

Он не просто псих. Он смаковал это место. Пока шёл к центру, облизывался, будто уже чуял вкус моей крови на языке. Каждый раз, когда взгляд цеплялся за меня, издавал короткий, мерзкий звук — клич собаки, которая уже знает, где будет мясо.

— Сейчас я тебя разделаю, конфетка, — прошипел он.

— Красиво. Или как свинью. Мне похуй. Главное — чтобы ты визжала. Хочу услышать, как ты хрипишь, когда кишки наружу полезут.

— Дерзай, ублюдок, — ответила я мёртвой улыбкой. Ни страха. Ни вызова. Только пустота, готовая принять любой удар и вернуть его вдвое.

Гонг ударил сухо, как пощёчина по затылку.

Он сорвался к мачете — резко, по-кошачьи, плечо впереди, взгляд низом. Уже мысленно резал меня на куски. Я рванула к двум изогнутым клинкам. Рукояти сели в ладони, как родные. Сталь дыхнула холодом.

Пальцы сжались. Внутри всё спаялось в монолит.

Первый рывок — и он почти рядом. Металл мачете звякнул о прут. Искра брызнула жёлтой, злой каплей. Он зарычал, нырнул, ударил коленом под дых. Я ответила пяткой по голени так, что нога хрустнула. Толпа захлебнулась: вой, свист, мат, кто-то ржал, кто-то орал «Расчлени её!». Всё смешалось в один липкий, гнойный хор.

Его оружие скользнуло, царапнуло майку у рёбер. Горячая полоса. Кровь сразу потекла тёплой струйкой. Дыхание сорвалось. Я не отступила. Врезала гардой по костяшкам — почувствовала, как у него в кисти что-то хрустнуло и провалилось. Вторым клинком полоснула предплечье — неглубоко, но достаточно, чтобы пальцы разжались. Мачете выпало, стукнуло по бетону. Он зашипел. Не от боли. От злости. Злость была единственным, что у него ещё осталось.

Сетка дрожала. Прожекторы жарили затылок. Блэкрофт смотрел сверху, как мясник, которому насрать, кто первый ляжет — важно, чтобы зрелище было сочным. На этом полу не дрались. Здесь заканчивали.

Мы двигались по клетке, как по наждаку, усыпанному чужой кровью. Толпа выла, ставки летели, каждый крик бил по нервам, как плеть.

Я нашла ритм. Резала его по корпусу. Коротко. Грязно. Он проседал, рвался, пытался смять весом. Я сводила клинки крестом, уводила плечо, прибивала его к сетке. Кровь брызнула мне на скулу — тёплая, солёная. Я не стёрла. Запомнила. Он терял точность. Путался в собственной ярости. А я только разгонялась.

Потом я почувствовала взгляд... Горячую нить между лопаток, словно к спине приложили раскалённое железо. Мир перекосило. Я дёрнула глаза вверх.

На втором этаже стоял он. Голый торс, тёмные джинсы, локти на перилах, как на подлокотниках трона. Не смотрел — давил. Ловил мой взгляд и держал, как гвоздь в виске. Скулы — бритва. Глаза чёрные, без блика. Высокий, плечи как дверной проём, лысый череп блестел. По шее ползла колючая проволока татуировок. Красивый до злости. Пугающий до тошноты. Уголок рта дрогнул — короткий, холодный приговор.

В ту секунду соперник, учуяв моё отвлечение, рванул низко и грязно. Удар в печень. С подсечкой. Воздух вышибло. Рёбра зазвенели. Мир сжался до чёрной точки. Темнота стянула горло. Колени провалились.

«Да чтоб тебя, сука…»

Падение не стало концом. Оно стало точкой опоры. Я рухнула и тут же оттолкнулась, будто сама боль дала рычаг.

— Теперь моя очередь, — сказала тихо. Только для него.

Я пошла вперёд. Угол. Давление. Вес. Он ещё верил в скорость — я забила её ритмом. Первый срез сбил стойку. Второй выдернул опору. Третий выключил всё. Он качнулся, цапнул воздух и рухнул.

Дальше — инерция. Я навалилась и била. Жёстко. Без замаха. Без пауз. Клинки входили в плоть, как в мокрый, гнилой картон. Хлюпало. Чавкало. Кисти горели. Плечи работали, как молоты. Он закрывался, скрючивался, пытался уползти на четвереньках. Я распарывала этот кокон удар за ударом. Грудь ходила рвано — я сбивала такт дальше. Кровь хлестала. Моя или его — уже не разобрать. Скользила по запястью, падала на бетон чёрными точками. Каждый раз, когда клинок выходил, за ним тянулась тонкая алая нить и рвалась.

Я била, пока его хрип не захлебнулся. Пока тело под ногами не стало тяжёлым и неподвижным, как мокрый, пропитанный кровью брезент. Пока из разорванного живота не поползло что-то тёмное и блестящее.

Кто-то дёрнул за плечо. Судья. Или тот, кто тут изображает совесть. Второй полез под локоть. Я не сразу отпустила. Пальцы не слушались. Когда наконец разжала сталь, ладони показались чужими. Не руки — инструмент, покрытый чужой жизнью.

Встала. Качнулась. Вдохнула. В лёгкие вошли дым, пот, железо и сладковатый запах вскрытого мяса.

Вкус победы был как на изломе зуба — с кровью и металлом. Рука судьи взлетела. Вой толпы ударил в уши. Им — праздник, ставка, зрелище. Мне — минус ещё один кусок внутри.

Я стояла посреди клетки. Холод поднимался с пола, намерзал на рёбрах. Что-то внутри отщёлкнуло. Финально.

Та, что вошла на ринг, здесь уже не стояла. Осталась по ту сторону решётки вместе с тем, кого я превратила в мокрую кучу.

Где-то наверху кто-то медленно хлопал в такт моему пульсу.

Я выиграла. Но не вышла. Вышла оболочка. Собранный механизм, которому насрать, что будет дальше.

— Вот это номер! Дай пять, тигрица! — нырнул ведущий в блестящем костюме, с рожей, липкой от чужого восторга.

— Убери руку, пока я её тебе не отрезала.

— Девочка, ну улыбнись в камеру, а? Зрители любят мордашки…

— Мордашки — в морге. А ты заткнись, пока я не сделала тебе новую улыбку до ушей.

Он всхлипнул, когда я перехватила его запястье и чуть провернула.

— Эй-эй, спокойно, у нас же шоу…

— Ещё слово — и шоу продолжится уже с тобой на полу.

Сбоку распахнулась калитка. Ввалились двое — с брезентом, уже розовым от чужой крови, и лицами, которым насрать, кого сейчас будут сворачивать.

— Пакуем, — бросил первый и плюнул взгляд на лужу под решёткой. Там, где ещё минуту назад что-то хрипело и дёргалось, теперь лежала мокрая, изуродованная куча. Кишки чуть вылезли. Запах стоял уже тошнотворный.

Они схватили тело. Голова болталась, челюсть отвисла, изо рта тянулась нитка слюны с кровью. Уволокли так же буднично, как выносят мешок гнилой картошки. За ними остался только скользкий след и капли, которые ещё долго будут вонять.

Ведущий растворился за спинами охраны, словно его и не было. Смылся, пока его самого не попросили «поучаствовать».

Блэкрофт возник у сетки внезапно — как вырезанная из темноты тень. Глаза — лёд. Голос тихий, отчётливый, без единого лишнего эмоции:

— Красиво вошла. Ещё красивее вышла. Привыкай к рукам и аплодисментам, сучка. Пока ты здесь — ты часть механизма. Инвестиция. Мясо, которое пока ещё приносит бабки. Отдохни. Док вон там. И запомни: ринг — твой паспорт. Береги штамп. Иначе следующий раз тебя будут выносить уже в этом брезенте.

— Плевала я на ваши правила, — выдохнула я.

— Слюной не захлебнись, — бросил он напоследок и исчез так же тихо, как появился.

«Медик» — тощий ублюдок с мёртвыми глазами — ткнул мне в грудь пачку бинтов, уже чужих, с бурыми пятнами.

— Сядь. Прижми. И не геройствуй, а то завтра будешь гнить в том же мешке.

Чужие руки полезли к сетке снизу:

— Эй, киска, на счастье! Дай потрогать!

— Поделись удачей, шлюха!

— Красивое шоу, сука! Ещё!

Я подняла глаза. Просто посмотрела. Пальцы мгновенно втянулись обратно в темноту, будто сами испугались. Кто-то тихо выматерился. Кто-то захихикал нервно.

Коридор выдохнул меня в серый задник — бетон, сырость, запах ржавчины, хлорки и старой крови, въевшийся в каждую трещину так глубоко, что его уже не вытравить. Гул толпы остался позади, будто его отрезали ножом вместе с куском мяса. Но эхо всё ещё царапало виски, дёргало нервы, не давало забыть, чем пахнет победа.

Я вжалась в стену спиной. Холод бетона пробрал до лопаток. Внутри всё ещё кипело: ярость, пустота, остатки чего-то человеческого, которые здесь только мешали и воняли слабостью.

«Больше не убивать», — прошептала я.

Слова сорвались с губ хриплым, грязным шёпотом, в который я сама почти не верила. В этом месте любые клятвы звучали как хрип умирающего: надтреснутый, бессильный, уже полумёртвый. Воздух здесь душил правду. Выжимал из неё последние капли и сплёвывал под ноги вместе с кровью и слюной.

Из тени выделился силуэт. Лампа дёрнулась и вспыхнула, выхватывая лицо.

Тот самый. Парень с балкона.

Теперь он был близко. Слишком близко. От этой близости хотелось шагнуть назад, но я запретила себе даже дышать громче. Воздух между нами стал тяжёлым, словно перед ударом.

Его взгляд скользил по мне медленно, без спешки — как лезвие, которое не режет, а только проверяет, насколько ты мягкая. Останавливался на крови на скуле, на порванной майке, на бинте, который я всё ещё вдавливала в рану. Потом поднимался выше. В глаза.

Уголок его рта дрогнул. Не улыбка. Что-то более грязное. Более голодное.

— Выдержала, — сказал ровно, будто ставил галочку.

— Хорошо. Но запомни, малая: отвлекаться тут — плохая привычка. За секунду глотку рвут. И не всегда ножом.

— Отвали, — выплюнула я, не моргая.

Если моргну — он увидит, что меня трясёт. Не от страха. От чего-то другого. От того, как его голос оседал где-то ниже живота.

Он прищурился. Считывал не слова. Считывал пульс на моей шее, то, как пальцы сильнее впились в бинт, то, как я чуть приоткрыла рот, когда он сделал ещё полшага.

— Ты мне подходишь.

— Для чего?

— Будешь моей.

Я рассмеялась. Коротко, хрипло, почти зло. Его слова ударили не как флирт и не как угроза. Как факт. Как рука, которая уже легла на горло и только ждёт, когда можно будет сжать.

— Никогда.

Сказала тихо. Слишком тихо. Голос предательски сел.

В этом «никогда» было меньше отказа, чем хотелось.

Тишина стукнула, как приклад. Он сделал ещё шаг. Воздух потяжелел окончательно. Я чувствовала тепло его тела, запах кожи, металла и чего-то тёмного, почти животного. Не отступила. Даже не дёрнулась. Потому что отступить сейчас значило признать, что он уже внутри.

— Я не спрашивал, малая, — бросил он, и в этом «малая» было столько презрения и столько желания одновременно, что захотелось вцепиться ему ногтями в лицо. Или ниже. — Я констатирую.

— А я не разрешала тебе даже смотреть.

Он смотрел. Долго. Как на вещь, которую ещё не решил: забрать себе или сломать сразу, чтобы никто другой не получил. Взгляд опускался ниже — на ключицы, на кровь, на то, как грудь ходит чаще, чем должна.

— У тебя два пути. Первый: делаешь, что я скажу, и живёшь. Второй: споришь — и я ломаю тебя не на ринге. А по частям. Тихо. Медленно. Так, что ты сама будешь просить, лишь бы я закончил. Или… продолжил.

Пульс колотил в висках. Где-то внутри поднималась волна — холодная и одновременно обжигающая.

— Или есть третий вариант, — сказала я, глядя ему прямо в чёрные глаза.

— Ну же… удиви меня, кучерявая. Что ты там напридумывала в своей маленькой злой головке?

— Я ломаю тебя первой.

На секунду в его взгляде мелькнуло что-то опасное. Не уважение. Голод. Смешанный с интересом хищника, которому наконец кинули не дохлую крысу, а живую, кусачую суку.

— Посмотрим, — протянул он и поднял ладонь. Не для рукопожатия. Просто так. Близко. Почти касаясь моей крови на щеке. — Порог ты прошла. Теперь ты в игре. Моей игре.

— Руку жму только тем, кто вытаскивает из дерьма, — прошипела я. Голос дрогнул, когда его пальцы чуть шевельнулись в воздухе, будто он уже представлял, как они лягут мне на шею. — А ты толкаешь вниз.

— Могу и вытащить. Могу утопить. Могу сделать так, что ты сама будешь просить, чтобы я тебя утопил… или трахнул. Включай голову, малая. Здесь без своих тонут быстро. Один неверный шаг — и тебя размажут по стенке. А имя забудут раньше, чем остынет кровь и сперма.

— Я уже на дне, — усмехнулась я. Усмешка вышла кривой, голодной, почти такой же, как у него. — Там хоть тихо. Не то что рядом с тобой. Рядом с тобой даже воздух прёт желанием кого-нибудь убить.

Он чуть наклонил голову. Уголок рта снова дрогнул. На этот раз почти улыбка.

— Тихо до первой волны, — бросил он мне в спину, уже разворачиваясь. Голос стал ниже, гуще. — Потом шею ломает. Или другие места…

Он ушёл так же, как появился: без звука, словно темнота сама забрала его обратно. Только воздух ещё несколько секунд помнил его тепло, его запах, его взгляд, который до сих пор жёг кожу.

Я осталась у стены. Досчитала до десяти, вдавливая бинт в рану так сильно, что звёзды вспыхнули перед глазами. Кровь проступала сквозь ткань. Я не смотрела на неё. Смотрела туда, где он исчез.

И пошла дальше. Не оглядываясь.

Потому что остановиться сейчас значило признать: он уже оставил во мне след. Глубже, чем любой клинок. И этот след жёг. Приятно. Мерзко. Неотвратимо.