- -
- 100%
- +
Они знали, что если сейчас двинутся, то пойду дальше. И я бы пошла. Без шума, без крика. До тишины. До их тишины.
Оливер пытался произнести что-то важное, но у него не получалось. Я ослабила палку ровно настолько, чтобы слово пролезло.
— Суч ... – выдох.
— Внятнее, – сказала я.
— Отпусти – сглотнул он. — Всё поняли.
Он сполз на колени сам, хватая грудью воздух, и отступила на шаг, чтобы видеть всех сразу: не дать им шанса собраться.
На меня пялилась камера: красный огонёк снова загорелся, холодный, равнодушный, как глаз бога, которому плевать на мораль. Я улыбнулась ей пусто, пусть снимает, пусть кормит их «утопию» свежим видео.
— На сегодня хватит цирка, – сказала я. — Отползайте. Медблок – по коридору и налево. Или прямо в стену – дальше не моё дело.
Они замешкались, будто ждали какого-то другого финала, где они остаются победителями. Тогда я ударила шваброй по стене: этот звук стал последней каплей. Нейт дёрнулся и пополз первым, волоча за собой страх, как хвост. Лиам покатился следом, срываясь с локтей, оставляя на полу мокрые полосы. Свен поднялся, прихрамывая, глянул на меня последний раз и отвёл взгляд. Оливер поднялся последним: молча, глотая боль, глядя поверх моей головы, будто меня тут и не было. Но его рука рефлекторно прикрыла пах.
Коридор снова стал коридором: просто бетон, плитка, лампы, запах хлорки и крови. Только дыхание в нём изменилось, пульс вернулся к прежнему: ровный, экономный.
Я приняла в себе его жестокость – не как чужую боль, а как инструмент, отточенный до бритвенной остроты. И приняла своё странное чувство к нему. Может, кто-то назовёт это любовью. Мне плевать. Для меня это – выживание. Такой же голод, который никогда не отпускает: ты ешь и не наедаешься, ты бьёшь и не становится легче. Просто наступает тишина, в которой можно сделать следующий шаг. И я сделаю. Снова. Иснова. Пока не останется никого, кто посмеет встать у меня на пути.
Я повесила швабру обратно, протёрла рукоять рукавом, не ради чистоты, ради привычки не оставлять следов,которые они потом превратят в правило, в повод, в оружие против меня. И пошла дальше по коридору – без эмоций, с лицом, которое ничего не выражает. Внутри кусок льда снова лёг на место, но под ним шевелилось тепло – не согревающее, а обжигающее.
Тоска не ушла. Она стала моей кровью, текла по венам, смешиваясь с адреналином и злостью. И пусть жалость навсегда гниёт там, где её похоронил Клейтон. Здесь ей не выжить.
ГЛАВА 6 «НЕ ДОЛГ, А СМЫСЛ»
В девятнадцать меня выпускали не из тюрьмы – из могилы. Ни прошлого. Ни будущего. Ни черта за душой. Я была оружием, стёртым до металла: лезвие в платье, которое режет, не спрашивая, кого и зачем. В каждом шаге был отзвук шагов тех, кто не вышел. В каждом вдохе – привкус железа, будто мир решил напомнить, что я всё ещё на грани.
Выйдя за ворота, я увидела чёрную машину, у которой стоял человек с моей кровью. Карлос Амати. Дед, почти незнакомец, но рядом с ним страху было не за что уцепиться: спина прямая, подбородок упрямый, на пальце тяжёлый перстень с гербом нашего рода, такой был у мамы.
— Как же ты похожа на Элис — сказал он тихо, почти глухо.
Я попыталась выровнять дыхание, но плечи свело ледяной судорогой. Внутри всё сжалось, как перед ударом.
— Тебе не нужна такая внучка. Я поломанная. Грязная. Лишний груз.
Он не спорил. Коротко усмехнулся, шагнул и обнял так, что кости звякнули. Тепло и больно, как будто он хотел вбить в меня жизнь, даже если придётся ломать.
— Ты — моя семья, и этого достаточно.
Эти слова легли и приговором, и помилованием. Его объятия перевесили весь город, но в груди всё равно скреблось сомнение: а вдруг я потяну его на дно?
Год в Италии оказался ширмой. В семье Амати даже солнце светит, как над кладбищем, а виноград пахнет железом и старой кровью. Карлос делал вид, что мне нужны пледы, апельсины и море, которое не спорит. Я делала вид, что верю. Мы оба умели играть. Только ставки были выше, чем хотелось признавать.
Он ходил по дому без спешки, но в каждом его шаге была привычка к власти – не к показухе, а к ответственности. Власть у него сидела в теле, как старая, удобная броня: он не размахивал ею, она просто была.Пять фраз по телефону, и ни секунды лишней. Пространство вокруг него само становилось смирным, словно признавало, кто здесь задаёт ритм, а кто лишь следует ему.
По вечерам мы молчали на террасе. Он смотрел сквозь бокал на море и будто метил другой берег своей судьбы. В такие минуты он казался не боссом, не дедом, а человеком, который слишком долго держал на плечах небо и теперь позволял себе на секунду опустить руки, но только на секунду. Потому что секунда – это роскошь,которую нельзя себе позволить.
— Думаешь, пути назад нет, Одри? Всё можно выжечь, если простишь себя.
— Прощение не мой инструмент. У меня другие инструменты. Те, что не оставляют следов. Или оставляют такие, которые не стереть.
— Семья не долг. Семья смысл.
Он считал, что защищает меня. На деле я прикрывала его тень. Я стала не охраной, а выключателем. Где росла тьма – я щёлкала. Без объявлений. Черта. Шаг. Точка. И каждый раз, щёлкая, я чувствовала, как внутри что-то отмирает.
Пуля в затылок, нож под рёбра, сменённый маршрут, снятый хвост, переставленные люди и удар в пустоту. Ночь, порт, лестница без ламп: вошла, сделала, ушла. Он всё знал, и закрывал глаза – не от слабости, от понимания: компрессом этот мир не лечат. Тут нужны швы. А иногда – ампутация.
Когда я возвращалась, он смотрел на мои руки. Не на оружие, не на кровь, а на мои руки, будто в них можно было прочесть, сколько во мне ещё осталось живого. И каждый раз в его взгляде мелькало что-то, от чего хотелось отвернуться: жалость, смешанная с гордостью. А я не хотела быть ни жалкой, ни гордой. Я хотела быть полезной. Смертельно полезной.
— Моя девочка, не делай из себя камень. Камни тонут.
— Я и так на дне.
Он качал головой. Властный и упрямый, но милосердный.
В этом доме я училась заново. Резать хлеб, не контролируя спину. Пить кофе, сидя не у стены. Закрывать глаза на шум моря, а не на шаги в коридоре. Собаки перестали рычать, когда я проходила. Масло пахло солнечной пылью,а не гарью. Но я всё равно ловила себя на том, что прислушиваюсь к тишине: вдруг она станет предвестником беды?
Иногда с меня слазила броня, тонкой чешуёй. Я ловила его дыхание и у меня выравнивался пульс. Италия вытесняла из меня ржавчину. И вместе с ней – Клейтона. Не сразу. Сначала как отдалённый стук под рёбрами. Потом как тень, которая укорачивается к полудню и наконец исчезает. Я всё ещё помнила, кого похоронила. Но жалость не имела права вернуться. Чувства к нему разжались усталым выдохом, будто из меня выкачали воздух, без которого я не могла дышать.
Я любила Карлоса просто. Без липкой детскости, без чужих фантазий. Он — мой дед. Точка. И мой дом – первый, который не был источником боли. Но даже здесь боль находила лазейки.
— Ты сильнее своей тьмы, – говорил он. — Сила не ломать. Сила не сломаться.
— Пока на нас охотятся волки, – усмехалась я, и в этой усмешке была та самая привычка к боли – привычка, выточенная на рёбрах, как зарубки,по которым считают, сколько раз ты уже смотрел смерти в глаза. Кровь уже почти стала для меня чемто обыденным, как дождь, который просто мочит, не спрашивая, хочешь ты этого или нет.
Он оставался властью до конца: один его звонок раздвигал пробки, одна пауза обнуляла плохо начатый разговор. Но если напротив садился мальчишка с улицы, Карлос убирал перстень в карман, снимал пиджак, ставил тарелку супа.
« — Ешь. Потом поговорим».
И это «ешь» стоило дороже легенд про его власть. В нём было что-то почти священное: забота, которая не просит благодарности и не ждёт её.
Однажды я застала его в кабинете, когда он думал, что один. Он стоял у окна, и в тот момент он не был ни боссом, ни дедом – он был просто стариком, который устал держать лицо. Плечи чуть опустились, пальцы сжали подоконник так, что костяшки побелели, а взгляд ушёл куда-то далеко, туда, где время не имеет значения. Я хотела уйти, не мешать, но он будто почувствовал моё присутствие и тихо сказал, не оборачиваясь:
— Знаешь, Одри, самое тяжёлое не отдавать приказы Самое тяжёлое знать, что каждый приказ ломает чью-то жизнь. И всё равно отдавать их.
Я не знала, что ответить. Впервые я видела его не как стену, о которую можно опереться, а как человека, который сам опирается на эту стену, чтобы не упасть. И от этого становилось страшнее: если даже он держится из последних сил, на что надеяться мне?
— Почему ты не бросаешь всё? – спросила я, и мой голос прозвучал непривычно мягко, почти по-детски.
Он наконец повернулся. В его глазах не было усталости, там была тяжесть, которую он носил как плащ: тяжелый и колючий.
— Потому что, если я брошу, придут те, кому плевать на детей и стариков. Те, кто не знает слова «нельзя». А язнаю. И пока я могу говорить это слово, я буду. Даже если ради этого придётся стать тем, кого будут ненавидеть.
Он подошёл ко мне и положил ладонь на моё плечо: не крепко, как раньше, а осторожно, будто боялся, что я рассыплюсь.
— Ты думаешь, я держу эту семью из гордости. Нет. Я держу её, потому что знаю, как быстро мир становится зверем, если никто не держит поводок. И если однажды поводок придётся передать тебе – ты должна быть готова.
В тот вечер я впервые поняла: его сила была не в том, что он мог сломать. Она была в том, что он не позволял миру сломать тех, кто слабее. Даже если ради этого ему приходилось быть жестоким. И в этот момент я поняла: да, я готова быть не просто страшной – я буду жестокой до дрожи, такой, что улюбого, кто сунется, кишки в узел скрутит, а из глотки вырвется не крик, а хрип.
Я посмотрела на свои руки, на них ещё не было свежей крови, но это был лишь вопрос времени, жалкая отсрочка перед тем, как мир заставит меня марать их по-настоящему. В груди не было ни страха, ни дрожи, только холодная, злая готовность, острая, как лезвие, что режет без жалости. Мир не ждёт, пока ты созреешь для жестокости. Он бьёт первым: грязно, без предупреждения, в самое уязвимое место. И если не ударишь в ответ, сломаешься. А я не хотела ломаться. Я хотела ломать сама.
Карлос всё ещё держал ладонь на моём плече, и в этом осторожном касании было больше приказа, чем в любом его холодном распоряжении. Он не просил меня становиться монстром. Он просто знал, что монстр – единственное, что удержит других монстров подальше.
— Ты справишься, – тихо сказал он, будто читал не мои мысли, а ту тьму, что уже прорастала под кожей, разъедая остатки мягкости.
Я кивнула. Слова были лишними.
За окном море билось о скалы, будто торопило ночь. Тени в комнате стали гуще, будто сами ждали, когда я сделаю шаг. И я сделала.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.