ЕГО ПОДОБИЕ

ГЛАВА 5. «ДЮЙМ ТИШИНЫ»

Я выбрала свою первую любовь ядовитой. И сама себе не даю забыть.

С ним сердце всегда било тревогу, а душа требовала войны. Это была не романтика. Это было как выйти без брони на стрельбище, встать напротив мишени и улыбнуться ей в лицо, будто бросаешь вызов самой смерти. И получать оргазм от того, что пуля может прийти в любую секунду.

Самое поганое — Клейтон ни разу не перешёл черту.

Ни разу.

За все эти месяцы нашей грязной, честной, животной одержимости. Ни одного поцелуя. Ни одного сука нормального прикосновения ниже пояса. Ни намёка на то, что я для него женщина, а не «напарник в юбке», которого можно ломать, испытывать, доводить до предела, но нельзя трахнуть. Эта выдержка бесила и жгла сильнее, чем если бы он просто взял меня на глазах у всей этой мрази. Было бы за что ненавидеть. Было бы что закрыть внутри наглухо и никогда больше не открывать.

Дюйм тишины.

Дюйм, который душил.

Дюйм, который я была готова перегрызть зубами, лишь бы почувствовать хоть что-то настоящее. Хоть каплю тепла. Хоть его стояк, прижатый ко мне. Хоть что-то, кроме этой вечной, холодной дистанции.

Месяцами я дрессировала себя игнорировать собственные реакции. Механическая ухмылка. Колючий сарказм. Холод, которым я прикрывалась, будто если не покажу, насколько я мокну рядом с ним, слабость исчезнет. Щит работал. Только против меня самой. Его взгляд проходил сквозь, как лезвие сквозь тонкую ткань: не рвал, а рассекал. Оставлял ровные края, которые потом ныли неделями. Эти полгода выжгли на мне клеймо. Невидимое. Жгучее. Въевшееся в кости.

А потом он исчез.

Просто взял и растворился.

Будто его никогда и не было.

Сначала я думала — шутка. Потом — карцер. Потом поняла: его реально нет.

И вот тогда меня накрыло.

Злость пришла не сразу. Сначала была пустота. Глухая. Чёрная. Как будто кто-то вырвал из груди кусок мяса вместе с рёбрами и оставил дыру, через которую свистел холодный воздух. А потом эта дыра начала гореть. Не теплом. Кислотой. Яростью такой чёрной и густой, что от неё хотелось выть и крушить всё подряд.

Я бесилась.

По-настоящему.

До дрожи в руках. До желания найти любого, кто имел к этому хоть какое-то отношение, и выпотрошить его медленно, глядя в глаза. До того, что ночами я лежала и представляла, как вцеплюсь Клейтону в горло, когда он вернётся, и буду спрашивать сквозь зубы: «Где ты был, сука? Почему оставил? Почему выковал из меня монстра и просто свалил?»

Он успел.

Успел выковать из меня свою точную копию — жестокую, холодную, неспособную к жалости. Я стала его ровной тенью. Монстром в женском теле. Созданием из боли, презрения и недотраха. Внутри не осталось ничего живого. Только ярость, которая сожрала всё светлое, вылизала каждую щель, где когда-то пряталась надежда, и теперь сидела там, как хозяйка.

И только под кожей всегда тлела жгучая, запретная мысль о нём.

Он не отпускал. Его взгляд врезался в память. Покрывал сны стальной плёнкой. Не давал ни секунды покоя. Я делала вид, что не помню, как сердце сходило с ума, когда он приближался. Но тело помнило. Предательски сжималось, выдавая меня с головой даже во сне.

Сарказм стал автоматическим, как дыхание. Кто лез — получал ласковую отстранённость. Кто пытался поддеть — нарывался на острый, почти безразличный стёб, за которым стояло желание просто вырвать язык. Всё щёлкало бесчувственно. Как затвор.

Только ночью, когда скрежет железных кроватей глушил всё, я ловила себя на том, что снова хочу услышать его резкий голос. Снова хочу, чтобы он втянул меня в бой. Снова хочу, чтобы одним взглядом выбил почву из-под ног и поставил к стенке.

Он был моим самым страшным страхом и единственным клочком света в этом поганом аду.

Без него воздух выгорел.

Мир стал чёрным.

Будто кто-то выкрутил яркость до нуля и забыл включить обратно.

Я шла по коридорам — уже не человек и не призрак. Просто тень, которую выточил Клейтон. Плечи литые. Шаги без эха. Взгляд прибит к тёмной полосе между лампами. Линолеум высасывал тепло, оставляя в костях одну голую сталь.

Под бронёй тлело не чувство, лишь обугленный остаток. Тоска по тому, кто умел смотреть сквозь меня — прямо в эту обугленную сердцевину — и не отворачиваться. Кто не брезговал тем, что там видел.

Слухи о его исчезновении ползли по коридорам, как тараканы.

«Отправили в цинке».

«Сдох на другой стороне города».

«Свалил навсегда, бросил свою сучку».

Каждое слово входило под ногти. Тонко. Сухо. Глубоко. Не вытащишь.

***

Они пришли в «слепое» время. Когда камеры моргают, коридоры глохнут, а охрана делает вид, что оглохла и ослепла.

— Ну что, сучка? — Оливер ухмыльнулся. Зубы блестели, как осколки. В глазах плескалась липкая гадость. — Теперь твоего психа нет. Смотри — никого рядом. Можно брать.

Нейт облизнулся сбоку:

— Давай, покажи, как теперь будешь выживать. Чьей шалавой станешь? Может, моей? Я хотя бы не буду тебя дразнить месяцами.

Свен перекрыл проход. Лиам уже тянулся руками, уверенный, что добыча сама прыгнет в пасть.

Я встретила их взглядом. Тяжёлым. Без дрожи. Без мольбы. Без страха. Только чёрная, холодная ярость, которую Клейтон так старательно во мне выращивал.

— Уберите руки, пока пальцы целы.

— Мразь, — оскалился Оливер. Толчок в плечо. Второй — ниже пояса, подло, грязно, чтобы сразу показать, кто тут теперь главный.

Я смотрела так, будто сдохну только тогда, когда сама прикажу.

— Держи её.

За секунду до того, как Лиам схватил бы меня, тьма вернулась.

Не ледяная.

Раскалённая.

Собранная.

Туго скрученная, как пружина, которую Клейтон годами сжимал во мне.

Сердце стукнуло один раз. Ровно. И замерло на этой частоте.

Левая ступня — полшага назад. Правая — на носке. Плечо к стене. Швабра стояла у двери кладовки — там, где её вчера «случайно» забыли. Рука сама сомкнулась на шершавом дереве.

Лиам потянулся.

Я рванула.

Короткий замах. Дерево с сухим, злым стуком врезалось ему в рёбра. Он визгнул, тонко, по-бабски. Согнулся. Из уголка рта потекла алая струйка — прикусил язык. Второй удар — в солнечное сплетение. Воздух вышибло. Он упал и задёргал ногами, хватая ртом пустоту. На линолеуме остались мокрые следы его ладоней, смешанные с кровью.

Свен пошёл широко, кулаками вперёд. Я шагнула в мёртвую зону. Локоть в переносицу. Тёплая кровь брызнула мне на скулу. Колено в пах — жёстко, на вылет. Он просел. Я подрезала голень. Он сел на пол, и под ним расплылось тёмное пятно.

Оливер остался один. Злость делает дураками. Нырок. Высокий замах. Я поставила блок. Пусть бьёт по кости. Правой держала швабру поперёк. Его кулак врезался в дерево. Я крутанула, сделала рычаг. Полшага — и конец швабры впился ему в ключицу. Не сломала. Просто вбила боль поглубже.

Он согнулся.

— На колени.

— Пошла ты…

Колено в диафрагму. Воздуха нет. Взгляд стекленеет. Я развернула его спиной к стене, прижала палку под шею. Не душила до конца. Просто напоминала, что хрящи у него хрупкие.

По скуле стекала чужая кровь. Я не стёрла.

— Запомнили?

Следующий, кто ко мне прикоснётся, — я лично отрежу ему яйца и заставлю сожрать.

Лиам стонал на полу. Свен сипел, утирая кровь, и не поднимал глаз. Нейт прижимал руку к груди и смотрел, как крыса в углу. Оливер сглотнул:

— Отпусти… Всё… поняли…

Он сполз на колени сам. Я отступила на шаг, чтобы видеть всех.

Камера снова моргнула красным глазком. Я улыбнулась ей пусто, помохав.

— На сегодня хватит цирка. Отползайте. Медблок — по коридору налево. Или прямо в стену — мне похуй.

Они замешкались. Я ударила шваброй по стене. Звук стал последней каплей. Нейт пополз первым. Лиам покатился следом, оставляя мокрые полосы. Свен прихрамывая ушёл, не глядя. Оливер поднялся последним. Молча. Глотая боль. Рука рефлекторно прикрыла пах.

Коридор снова стал просто коридором. Бетон. Плитка. Хлорка. Кровь.

Дыхание выровнялось. Пульс стал ровным и экономным.

Я приняла его жестокость. Не как чужую боль — как инструмент, отточенный, безжалостный.

И приняла своё странное, больное чувство к нему.

Кто-то назовёт это любовью.

Мне плевать.

Для меня это выживание. Такой же голод, который никогда не отпускает. Ты ешь — и не наедаешься. Ты бьёшь — и не становится легче. Просто наступает тишина, в которой можно сделать следующий шаг.

Я повесила швабру обратно. Протёрла рукоять рукавом. Привычка. Урок Клейтона: не оставляй ничего, что можно использовать против тебя.

Постояла ещё пару секунд, слушая тишину. Потом пошла дальше. Шаги глухие. Почти без эха.

В конце коридора была дверь.

Комната Клейтона.

Никто не заходил туда с тех пор, как он исчез. Все обходили, будто там чума. Я остановилась. Внутри поднялась волна: злость, тоска, обида и болезненная, почти животная потребность узнать, что от него осталось.

Рука сама легла на ручку. Холодный металл обжёг пальцы. Я повернула.

Внутри пахло кожей, металлом и им. Тем самым запахом, который всегда витал вокруг Клейтона, будто его тень отказалась уходить.

На столе — потрёпанная тетрадь. Рядом — пара перчаток с прорехами на костяшках. На стене — старая фотография: молодой Клейтон рядом с мужчиной, лицо которого перечёркнуто жирной чёрной линией.

Я открыла тетрадь. Почерк резкий, угловатый:

«Сила — это не отсутствие страха. Сила — это умение стоять, когда внутри всё орёт «беги». Если они увидят страх — разорвут. Если увидят боль — будут ею питаться. Держи лицо. Держи стойку. Держи удар. Даже когда земля уходит из-под ног. Особенно тогда».

Слова били точно в те места, которые я пыталась забетонировать. Это был его голос. Сквозь страницы. Сквозь время. Сквозь дыру, которую он во мне оставил.

Дальше — заметки о тренировках. Как читать противника по глазам, по дыханию, по переносу веса. Короткие мантры:

«Не верь улыбке». «Доверяй только удару». «Если сомневаешься — бей».

За спиной что-то тихо шевельнулось. Я резко обернулась. Комната пуста. Только тени.

Потом заметила: у двери на полу лежал маленький металлический жетон. С выгравированным номером. Его жетон. Тот, что он всегда носил и никогда не объяснял зачем.

Пальцы сжали металл до побеления. Я сунула его в карман. Холод прошёл под кожу и смешался с моим собственным.

Выходя, я закрыла дверь с тем же скрипом.

Теперь этот звук был просто звуком. Ещё одним шрамом.

Коридор встретил серостью. Но что-то изменилось. Не стены. Не лампы.

Я сама.

Будто, переступив порог этой комнаты, я забрала с собой кусок Клейтона — его уроки, его жёсткость, его боль и ту ярость, которую он во мне разжёг и бросил гореть без присмотра.

Жетон в кармане оттягивал ткань. Напоминал: прошлое не отпускает. Оно идёт рядом. Дышит в затылок.

Но я не оглядывалась.

Оглядываться — значит терять скорость.

А в этом месте скорость была единственным шансом не лечь.

Где-то впереди снова слышались голоса. Я ускорила шаг. Привычная ярость поднималась внутри, готовая превратиться в удар. Но теперь к ней примешивалось что-то ещё. Не надежда. В этом месте надежде не место.

Решимость.

Найти его.

Встать напротив.

И спросить прямо в глаза, тихо и очень зло: — Зачем ты сделал из меня это… и просто свалил, сука?

Голоса становились громче. Я свернула за угол и врезалась взглядом в них.

Группа парней стояла у окна, перегородив проход наглухо. Не те, кто пришёл сразу рвать. Те, кто пришёл «договариваться». А в этом месте любое «договариваться» всегда начиналось с демонстрации: кто тут мясо, а кто будет решать, кому жить.

Один из них — высокий, со шрамом через всю щёку, будто ему когда-то пытались снять пол-лица заметил меня первым. Взгляд скользнул медленно. Оценил. Взвесил. Прикинул, насколько я ещё опасна после сегодняшнего цирка. Потом кивнул сам себе, будто поставил галочку.

— Одри, — произнёс он. Имя в его рту прозвучало не как оскорбление и не как вызов. Как признание. Как «мы тебя заметили, сучка». — Говорят, ты сегодня устроила представление. Красиво. Кроваво. Четверых уложила шваброй. Уважаю.

Я остановилась в нескольких шагах. Не приближаясь. Не отступая. Руки висели расслабленно, но пальцы уже чуть согнулись — готовые вцепиться, выдрать, сломать.

— Говорят много, — ответила ровно. Голос без дрожи. — Не всё правда. Некоторых я могла бы и добить. Но сегодня была добрая.

Он усмехнулся. В усмешке не было насмешки. Только осторожное, тяжёлое уважение человека, который уже понял: эту лучше не трогать без серьёзной причины.

— Может, и так, — кивнул. — Но то, что ты не дала себя сломать и трахнуть пачкой, пока твоего психа нет, — это факт. А в этом месте факты ценятся выше любых слов и выше чужих яиц.

Мы стояли ещё пару секунд, измеряя друг друга взглядами. Потом он чуть отошёл в сторону, освобождая проход. Не из вежливости. Из расчёта.

Я прошла мимо, не ускоряя шаг. Плечом почти задела его. Он не дёрнулся.

Коридор снова стал коридором, но теперь в нём было уже не только напряжение. В нём появился новый запах. Запах того, что меня начали бояться не только из-за Клейтона. А самой по себе.

Я шла дальше. В кармане холодил металл жетона — тяжёлый, чужой и родной одновременно. Будто не просто кусок стали, а компас, который всё ещё указывал направление в этом лабиринте из бетона.

Впереди было ещё много тёмных углов.

Много тех, кто хотел бы меня сломать, нагнуть или просто проверить, насколько я теперь кусачая. Много вопросов, на которые пока не было ответов. Но одно я уже знала точно: следующий, кто полезет, — пожалеет, что родился.

ГЛАВА 6. «НЕ ДОЛГ, А СМЫСЛ»

3 года спустя

Из NOBILES не уходят. Точка. Это не забегаловка с чёрным ходом, куда можно шмыгнуть, облизав раны. Я умылась чужой кровью ради этой сраной «свободы», и каждый её глоток вставал в горле густым железом, будто судьба ржала мне прямо в лицо, пока я давилась, глотая чужие жизни. Я убила пятерых. Не в киношной драке — в мясорубке, где бетон впитывал кровь быстрее, чем они успевали умирать. Голыми руками, зубами, обломками бетона, чем пришлось. Блэквуд назвал это «честной схваткой». Честной — как гнилой труп в шёлковом костюме. Он выпустил на бетон самое отбитое дерьмо планеты: тех, у кого совесть сдохла ещё в утробе, а страх выбили дубинками до того, как они научились говорить. Я вышла туда, зная: либо я, либо они. И я выбрала их. Без жалости. Без паузы.

Первого я вскрыла пальцами — ногти вонзились в глазные впадины, хрустнули, как сырые яйца, стекловидное тело брызнуло мне на запястья, пока он ещё пытался орать. Я выдрала одно глазное яблоко целиком и запихнула ему в рот, чтобы заткнуть. Второго загрызла: зубы вошли в горло по самые дёсны, тёплая жижа залила рот, хлынула по подбородку, он дёргался, хрипел, бил кулаками, пока не обмяк, захлебнувшись собственной кровью. Третьего я крушила об стену, пока череп не стал мокрой кашей — мозг вытек серой кашицей, смешавшись с кровью в чёрную лужу. Четвёртого и пятого — почти одновременно: Кости ломались. Сухожилия рвались. Кровь стояла лужами, пахла медью и смертью. Никто не вспомнил бы моё имя, если бы я легла рядом. Но кто трясётся в углу и шепчет сказки про «спокойную жизнь» — тот уже труп, просто ещё дышит. Я не хотела сказок. Я хотела дышать. По-настоящему. Свободы. Даже если свобода пахла вскрытыми глотками.

В девятнадцать меня выпустили не из тюрьмы — из могилы, которая просто забыла меня закопать. Каждый день там был лезвием у горла, слово «выживание» — плевком в лицо. Ни прошлого. Ни будущего. Ни бога, ни чёрта. Только шрамы, вбитые в кожу, как не подлежащий обжалованию приговор. Меня стёрли до металла и сделали оружием: лезвие, зашитое в платье, которое режет, не спрашивая имён, и не извиняется. За спиной волочились тени тех, кто не вышел...

Свет за воротами ударил по глазам, как пощёчина. Не свобода — новая ловушка с другими декорациями. Всё плыло, в ушах ревело, ноги подкашивались. Но я выпрямила спину. Не из гордости. Чтобы ни одна тварь не увидела, как мне страшно.

У чёрной машины стоял человек с моей кровью в жилах — Карлос Амати. Дед. Почти чужак. Я видела его от силы пару раз, и всё же в нём было что-то до боли узнаваемое, будто кровь помнила то, что забыла память. От него не веяло теплом — только тяжестью. Вековой. Родовой. Как от старого камня, который простоял под всеми ветрами и не треснул. Седина на висках — не слабость, а клеймо. Глаза тёмные, почти чёрные, давно разучившиеся удивляться. Спина прямая без усилия. На пальце — тяжёлый перстень с гербом рода, точь-в-точь как у матери. Один взгляд — и что-то внутри дёрнулось, оборванная струна.

— Как же ты похожа на Элис… — сказал он тихо, почти глухо.

Я попыталась выровнять дыхание, но плечи свело ледяной судорогой.

Внутри всё сжалось, как перед ударом.

— Тебе не нужна такая внучка. Я поломанная. Грязная. Лишний груз.

У меня кровь под ногтями уже не отмывается...

Он не спорил. Коротко усмехнулся, шагнул и обнял так, что кости звякнули. Тепло и больно, как будто он хотел вбить в меня жизнь, даже если придётся ломать рёбра.

— Ну что, — наконец произнёс он, голос сухой, как пепел, — теперь ты не их проблема. Теперь ты моя. Ты — моя семья, и этого достаточно.

Я сжала кулаки, чувствуя, как под кожей натягиваются свежие порезы, и усмехнулась — горько, без капли тепла.

Карлос чуть приподнял бровь, будто оценил дерзость, и кивнул — коротко, почти незаметно.

Эти слова легли и приговором, и помилованием. Его объятия перевесили весь город, но в груди всё равно скреблось сомнение: а вдруг я потяну его на дно, залитое кровью?

***

Год в Италии оказался ширмой. В семье Амати даже солнце светит, как над кладбищем, а виноград пахнет железом и старой кровью. Карлос делал вид, что мне нужны пледы, апельсины и море, которое не спорит. Я делала вид, что верю. Мы оба умели играть. Только ставки были выше, чем хотелось признавать.

Он ходил по дому без спешки, но в каждом его шаге была привычка к власти — не к показухе, а к ответственности. Власть у него сидела в теле, как старая, удобная броня: он не размахивал ею, она просто была. Пять фраз по телефону, и ни секунды лишней. Пространство вокруг него само становилось смиренным, словно признавало, кто здесь задаёт ритм, а кто лишь следует ему.

По вечерам мы молчали на террасе. Он смотрел сквозь бокал на море и будто метил другой берег своей судьбы. В такие минуты он казался не боссом, не дедом, а человеком, который слишком долго держал на плечах небо и теперь позволял себе на секунду опустить руки — но только на секунду. Потому что секунда — это роскошь, которую нельзя себе позволить.

— Думаешь, пути назад нет, Одри? Всё можно выжечь, если простишь себя.

— Прощение не мой инструмент. У меня другие инструменты. Те, что не оставляют следов. Или оставляют такие, которые не стереть: пустые глазницы, разорванные глотки, кровь, которая въедается навсегда.

— Семья не долг. Семья — смысл.

Он считал, что защищает меня. На деле я прикрывала его тень. Я стала не охраной, а выключателем. Где росла тьма — я щёлкала. Без объявлений. Черта. Шаг. Точка. И каждый раз, щёлкая, я чувствовала, как внутри что-то отмирает, заменяясь холодной, липкой готовностью.

Пуля в затылок — мозг разлетается серым месивом по стене. Нож под рёбра — лезвие входит до рукояти, тёплая кровь заливает пальцы, пока жертва хрипит и дёргается в конвульсиях. Сменённый маршрут, снятый хвост, переставленные люди и удар в пустоту. Ночь, порт, лестница без ламп: вошла, сделала, ушла. Он всё знал и закрывал глаза — не от слабости, от понимания: компрессом этот мир не лечат. Тут нужны швы. А иногда — ампутация. Грязная, кровавая, без анестезии.

Когда я возвращалась, он смотрел на мои руки. Не на оружие, не на кровь, а на мои руки, будто в них можно было прочесть, сколько во мне ещё осталось живого. И каждый раз в его взгляде мелькало что-то, от чего хотелось отвернуться: жалость, смешанная с гордостью. А я не хотела быть ни жалкой, ни гордой. Я хотела быть полезной. Смертельно полезной. Чтобы кровь на моих руках защищала его кровь.

— Моя девочка, не делай из себя камень. Камни тонут.

— Я и так на самом дне. И дно уже багровое.

Он качал головой. Властный и упрямый, но милосердный.

В этом доме я училась заново. Резать хлеб, не контролируя спину. Пить кофе, сидя не у стены. Закрывать глаза на шум моря, а не на шаги в коридоре. Собаки перестали рычать, когда я проходила. Масло пахло солнечной пылью, а не гарью. Но я всё равно ловила себя на том, что прислушиваюсь к тишине: вдруг она станет предвестником беды?

Иногда с меня слазила броня тонкой чешуёй. Я ловила его дыхание, и у меня выравнивался пульс. Италия вытесняла из меня ржавчину. И вместе с ней — Клейтона. Не сразу. Сначала как отдалённый стук под рёбрами. Потом как тень, которая укорачивается к полудню и наконец исчезает. Я всё ещё помнила, кого похоронила. Но жалость не имела права вернуться. Чувства к нему разжались усталым выдохом, будто из меня выкачали воздух, без которого я не могла дышать.

Я любила Карлоса просто. Без липкой детскости, без чужих фантазий. Он — мой дед. Точка. И мой дом — первый, который не был источником боли. Но даже здесь боль находила лазейки.

— Ты сильнее своей тьмы, — говорил он. — Сила не ломать. Сила не сломаться.

— Пока на нас не охотятся волки, — усмехалась я, и в этой усмешке была та самая привычка к боли — привычка, выточенная на рёбрах, как зарубки, по которым считают, сколько раз ты уже смотрел смерти в глаза. Кровь уже почти стала для меня чем-то обыденным, как дождь, который просто мочит, не спрашивая, хочешь ты этого или нет. Только этот дождь — тёплый, липкий, и пахнет медью.

Он оставался властью до конца: один его звонок раздвигал пробки, одна пауза обнуляла плохо начатый разговор. Но если напротив садился мальчишка с улицы, Карлос убирал перстень в карман, снимал пиджак, ставил тарелку супа.

— Ешь. Потом поговорим.

И это «ешь» стоило дороже легенд про его власть. В нём было что-то почти священное: забота, которая не просит благодарности и не ждёт её.

Однажды я застала его в кабинете, когда он думал, что один. Он стоял у окна, и в тот момент он не был ни боссом, ни дедом — он был просто стариком, который устал держать лицо. Плечи чуть опустились, пальцы сжали подоконник так, что костяшки побелели, а взгляд ушёл куда-то далеко, туда, где время не имеет значения. Я хотела уйти, не мешать, но он будто почувствовал моё присутствие и тихо сказал, не оборачиваясь:

— Знаешь, Одри, самое тяжёлое — не отдавать приказы… Самое тяжёлое — знать, что каждый приказ ломает чью-то жизнь. И всё равно отдавать их.

Я не знала, что ответить. Впервые я видела его не как стену, о которую можно опереться, а как человека, который сам опирается на эту стену, чтобы не упасть. И от этого становилось страшнее: если даже он держится из последних сил, на что надеяться мне?

— Почему ты не бросаешь всё? — спросила я, и мой голос прозвучал непривычно мягко, почти по-детски.

Он наконец повернулся. В его глазах не было усталости, там была тяжесть, которую он носил как плащ: тяжёлый и колючий.

— Потому что, если я брошу, придут те, кому плевать на детей и стариков. Те, кто не знает слова «нельзя». А я знаю. И пока я могу говорить это слово, я буду. Даже если ради этого придётся стать тем, кого будут ненавидеть.