Месть или Любовь. Часть 2.

Глава 1

Амалия

Прошло пять лет.

Я никогда не верила, что смогу снова научиться дышать. Не полностью. Не чисто. Не спокойно. Но время, по-своему жестоко и всё же милосердно, научило меня жить иначе.

Теперь мои утра начинаются с запаха поджаренного хлеба и с маленьких шагов, топочущих по холодному полу кухни. Большие окна моей квартиры в английском городе, обветшалом, но кротком, роняют бледный свет на стол из белого облупившегося дерева. Здесь всё кажется проще. Люди говорят тихо, улицы пахнут дождём, а время течёт иначе… как будто город дышит во сне.

Прежде чем открыть глаза, я слышу её.

Её голос.

— Мама…

Иногда он ударяет меня в грудь. Иногда омывает мне душу, как тёплая рука.

Я поворачиваюсь к ней так, будто каждое утро — первый раз, когда я её вижу.

У неё взъерошенные волосы и мягкие губы, припухшие от сна. Её большие глаза… эти глаза… всегда проникают мне в сердце, даже если иногда я стараюсь в них не потеряться.

— Я здесь, любовь моя. Доброе утро.

Она смеётся. Всегда смеётся по утрам.

Всегда солнце восходит сквозь её улыбку.

Я беру её на руки и поднимаю, а она прячет лицо у меня на шее, как делала, когда была меньше.

Она всё ещё чувствует потребность быть защищённой.

И я… я всё ещё чувствую потребность защищать её от всего, чем я была.

Я сажаю её на маленький стульчик и начинаю готовить чай. Мы сидим в тишине. Но это не та тяжёлая тишина, что была раньше. Это тишина, которая наполняет, как белая, светлая комната.

Пока я режу её ломоть хлеба на маленькие, круглые уголки, она говорит мне:

— Мама… во сне был большой сад. И ты была там.

— И ты была там, — говорю я, потому что это правда. Я всюду, где она.

После завтрака я одеваю её осторожно. Мне нравится смотреть на её маленькие пальцы, когда она сама застёгивает пуговицы, сосредоточенная, чуть высунув язык между губ. Она такая решительная. Такая живая. Такая моя.

Я провожаю её до детского сада той дорогой, усыпанной мокрыми листьями.

Она всегда берёт меня за руку. Я никогда не беру первой.

Это наш ритуал.

Когда она отрывается от меня, прежде чем побежать к другим детям, она оборачивается:

— Мама, ты придёшь за мной?

Её вопрос разрывает во мне старый шрам, но я учусь дышать поверх него.

— Я всегда прихожу, — говорю я. — Всегда.

Когда я остаюсь одна на улице, город становится тише. Дождь, который почти никогда не пропадает, начинает падать медленно, как мелкие шаги по тротуару. Я плотнее запахиваю пальто и иду дальше.

Кофейня, в которой я пишу, стоит на углу улицы, спрятанная между маленьким книжным и лавкой со старыми часами. Я узнаю её по запаху — крепкий кофе и корица.

Хозяйка, пожилая женщина с белыми волосами и тёплыми руками, всегда улыбается мне так, будто знает меня из другой жизни.

— Ты сегодня рано, милая, — говорит она.

Улыбаюсь совсем немного. Только это я и могу.

Она понимает. Она всегда понимала.

Я сажусь за свой столик у окна. Свет мягкий. Тёплый.

Открываю тетрадь.

Пишу.

Иногда я пишу о прежней жизни.

Иногда пишу, чтобы забыть. Но чаще всего… пишу, чтобы остаться целой.

С каждой страницей, с каждой тщательно выстроенной фразой я чувствую, как что-то во мне встаёт на место. Как куски цветного стекла, которые начинают складываться в витраж.

И всё же…

Иногда, особенно когда за окном подолгу льёт дождь, я снова слышу имя, которое держу в себе, как отравленный секрет.

Иногда, когда я остаюсь одна дома, между молчащими стенами и жёлтым светом вечера, я провожу пальцами по её волосам и чувствую… страх. Потому что жизнь может измениться в одно мгновение. А я слишком хорошо знаю, что жизнь может отнять в одно мгновение.

Я закрываю глаза. Втягиваю воздух.

Я туда не возвращаюсь.

Не сегодня.

Смотрю на часы. Я всегда выхожу на несколько минут раньше — не выношу мысли, что она будет меня ждать. Беру пальто, закрываю дверь и иду той же дорогой, между старыми домами и влажным запахом травы.

У ограды детского сада слышны смех, крики, маленькие голоса, что смешиваются друг с другом, и среди них я ищу её — с тем светлым, нетерпеливым взглядом.

Я замечаю её.

Она видит меня первой и бежит. Она всё время бежит ко мне, будто между нами нет ничего, кроме этой короткой дороги.

— Мама!

Она бросает руки мне на шею. Я поднимаю её и прижимаю к себе, чувствуя её тёплый, знакомый запах, самый успокаивающий запах на свете.

— У тебя был хороший день? — спрашиваю я почти шёпотом, чтобы не испортить момент.

Она восторженно кивает и начинает рассказывать мне короткими, торопливыми фразами про рисунки, про свою новую подругу, про бабочку, которая влетела в окно и заставила весь класс кричать.

Я слушаю. Всегда слушаю.

Потому что её голос — самая прекрасная музыка, какую я когда-либо знала.

Я беру её за руку, и мы медленно идём домой по длинной сырой аллее, обсаженной деревьями с белыми кривыми стволами. Иногда нам кажется, что их корни выходят на поверхность, как огромные вены, и держат землю в объятиях, чтобы она не убежала.

Клара шевелит маленькими пальцами в моей ладони, напевая выдуманную песенку, что-то про розовую птицу, которая хочет долететь до звёзд. Мне нравится, как её ум создаёт миры. Без страха. Без тени.

Мы приходим домой. Поднимаемся по лестнице. Я открываю дверь, а внутри пахнет мятным чаем и чем-то тёплым, приготовленным.

Готовила не я.

— Кажется, Бен пришёл, — говорю я тихо.

Она светлеет, но не тем светом, который бывает в истории про вернувшегося домой отца.

Это другое.

Спокойная привязанность.

— Бен? — зову я, снимая пальто.

Он появляется из кухни, с закатанными рукавами и мятым фартуком, завязанным набок, полная противоположность его обычному порядку. Улыбается так, как улыбается он: без спешки, с мягкостью человека, который тебя видит, но не давит.

— Я вас ждал, — говорит он. — Длинный был день?

Он смотрит на неё, а не на меня.

Это мне нравится.

Он не пытается быть тем, кем не является.

— Я сделал пасту, — продолжает он. — Но, кажется, положил слишком много перца…

Она хихикает и бежит к нему, а я чувствую то тепло, которое не жжёт, а только укутывает.

Он поднимается и берёт её на руки, легко кружа, а она смеётся так, будто весь мир вращается вокруг них.

— Бен, ты опять сделал острую еду! — восклицает она с гордостью.

— Так и есть, перец меня всегда выдаёт, — говорит он театрально.

Я сажусь на стул и смотрю на них.

Это хорошая тишина, не гнетущая тишина.

Бен никогда не спрашивает о том, о чём я не могу говорить.

Он не спрашивает меня, кто это был.

Он не спрашивает меня, почему я уехала.

Он знает только, что я пришла в новый мир, нося её в животе, молчаливая и прозрачная, как тень, полная слёз.

И он ждал, пока я снова научусь стоять на свету.

Пока мы едим, он рассказывает ей про красную машину, которую видел сегодня, и про то, как она была похожа на огромное яблоко на колёсах.

Она смеётся.

Я смеюсь.

После ужина она идёт рисовать. Она всегда рисует перед сном. Заполняет страницы огнями, домами, цветами, небесами.

Мир, в котором нет тени.

Я мою тарелки, Бен опирается плечом о косяк двери и смотрит на меня.

— Ты устала, — говорит он, не спрашивает.

— Может быть, немного, — бормочу я.

— Ты писала сегодня?

Я киваю.

— Да. Пошло легче… сегодня.

Он улыбается. Не настаивает.

Он знает, что моё письмо иногда лекарство, иногда рана.

Он крепко обнимает меня, потом целует в лоб. Его жест такой тёплый, такой мягкий, что на мгновение я чувствую себя маленькой, защищённой, дома. И всё же… моё сердце не вздрагивает так, как должно. Я чувствую вину в каждом вдохе, который делаю рядом с ним. Вину за то, что не могу любить его так, как он любит меня.

Его кольцо на моём пальце уже три года. Три года, за которые мой ответ так и не расцвёл до конца. Я просила только времени. Но время… время убежало. Оно утекло сквозь дни, сквозь мелкие ссоры и медленные поцелуи, сквозь вечера, когда я засыпала у него на груди, и утра, когда я просыпалась с мыслью, что всё ещё не готова.

Бен… он хороший. Он тот редкий человек, который умеет по-настоящему слушать. Который не повышает голос, даже когда больно. Который каждое утро варит мне кофе, ровно такой, как я люблю. Который видит, что я плакала, по одному тому, как я моргаю. Который знает меня лучше, чем я сама когда-либо решалась себя узнать.

Он держал меня за руку, когда у меня не было сил подняться. Он верил в меня, когда я чувствовала себя лишь разбитой версией той, какой должна была быть. Он починил во мне то, о чём я даже не знала, что оно сломано. И я знаю… знаю, что его заслуга огромна.

Но любовь нельзя изготовить, как бы красиво её ни выкраивать. Её нельзя раскрасить в цвета только потому, что тебе хочется. Любовь… должна гореть. Должна воспламенять. Должна шевелить что-то внутри, даже когда больно.

У меня… тишина. Слишком большая тишина.

И всё же я не могу его ранить. Мне хочется закричать, что я хочу быть женщиной, которая заслуживает его любви. Что мне хотелось бы смотреть на него и чувствовать тот огонь, который ломает в тебе всё. Но внутри меня… что-то остаётся закрытым. Как будто дверь никогда не открывается до конца, сколько бы я ни стучала.

Я ему благодарна. Я люблю его… по-своему. Но это не та любовь. Не та любовь, которую он чувствует ко мне. И я боюсь. Боюсь, что однажды он увидит это в моих глазах и поймёт всё, без единого моего слова.

Я чувствую, как его пальцы легко гладят мне спину, будто хотят прогнать бурю, которую я держу в себе. Несколько секунд стоит тишина, тишина, которая давит.

— Я тебя где-то теряю, да? — говорит он шёпотом.

Я закрываю глаза. На мгновение я понадеялась, что он не заметит… но Бен замечает всегда.

— Нет… ты меня не теряешь, — говорю я тихо, почти умоляя, чтобы он мне поверил. — Просто… просто я устала.

Он смотрит на меня внимательно, тем глубоким взглядом, в котором меня будто читают по кускам.

— Устала от чего? От нас?

Сердце сжимается.

— Нет, Бен. От себя, — говорю я, и это самая больная правда, какую я могу произнести.

Он снова касается губами моего лба. Его поцелуй тёплый… но во мне ничего не происходит. И это меня ломает.

— Тебе не нужно мне объяснять, — говорит он. — Только… не закрывайся в себе. Прошу тебя.

Я тяжело сглатываю. Именно это я и делаю. Это я делала всегда.

— Я стараюсь, — отвечаю я, едва слышно.

Бен берёт меня за руку, смотрит на кольцо. На незаконченное обещание. Я вижу это в его взгляде — не давление, не обида — только терпение. Терпение, от которого мне больно, потому что я не знаю, заслуживаю ли я его.

— Я тебя люблю, — говорит он просто. Вот так, без претензий, без требований.

Я дышу. Немного дрожу.

— Знаю… — отвечаю я. — И это… значит больше, чем ты думаешь.

Больше я ничего не могу сказать. Если я останусь ещё, в моих глазах будет видно всё.

— Пойду уложу Клару, — говорю я, найдя наконец предлог вырваться из его объятий.

Он слегка кивает.

— Хорошо. Я здесь… если понадоблюсь. В любое время.

Я оставляю его за спиной, и шаги мои тяжёлые, будто я иду с сердцем в руках. Клара — единственное существо, перед которым я чувствую, что могу дышать, не прячась.

Открываю дверь её комнаты. Она уже играет с куклами, что-то бормоча им. Я поднимаю на губы улыбку — ту улыбку, которой пользуюсь, чтобы не было видно ничего из моего хаоса.

— Пойдём, любовь моя, пора баиньки.

Клара поднимает на меня глаза, и в её взгляде я нахожу немного покоя.

Я помогаю ей забраться под её одеяльце со звёздочками. Она подтягивает колени к груди, в такой знакомой, такой успокаивающей позе.

Я наклоняюсь и целую её в лоб.

— Спокойной ночи, мама, — говорит она тем тёплым, мягким голосом, который всегда размягчает мне душу.

— Спокойной ночи, любовь моя, — отвечаю я.

А потом наступает тот момент.

Момент, который бьёт меня каждый вечер одинаково.

Она поворачивает взгляд к закрытой двери.

Как будто там мог бы кто-то быть.

Как будто однажды вечером… он мог бы появиться.

И уже с замедлившимся дыханием, шёпотом, хрупко, она говорит:

— Спокойной ночи… папа.

Я научилась не моргать в этот момент.

Я научилась не касаться её в этот миг.

Я научилась ничего ей не говорить.

Просто смотрю на неё.

Мир остаётся неподвижным целую секунду.

Как фотография.

Как рана.

Клара засыпает быстро, подложив руку под щёку, примирённая со сном, который я не знаю, смогу ли когда-нибудь исполнить.

Тихо закрываю дверь.

И когда я остаюсь одна в коридоре, только тогда я дышу.

Медленно.

Глубоко.

Чтобы снова не сломаться.

Глава 2

АМАЛИЯ

Пять лет назад.

Пять лет назад.

Я всё ещё чувствую запах мокрого асфальта, всё ещё слышу эхо криков вокруг, будто всё это вонзилось в меня, как ржавые гвозди. То мгновение — тот миг, когда Калеб повернулся спиной и ушёл, — рана, которая так и не закрылась.

Я помню только его тень, расправленные плечи, дрожащие руки и то, как его взгляд больше не обернулся ко мне. Он ушёл так, будто между нами ничего и не было. Будто всё исчезло за одну-единственную секунду.

А я осталась там, посреди дороги, с ослабевшими коленями, с вырванным из лёгких воздухом, с миром, который катился вокруг меня.

Сирены слышались всё ближе и ближе.

Я чувствовала их раньше, чем видела.

Красный и синий свет проник мне под веки, как нож.

Бегущие шаги. Повышенные голоса. Кто-то меня о чём-то спросил, но я не могла ответить. Мои губы шевелились, но ничего не выходило. Какая-то женщина закричала громче всех, и её крик разбился во мне, как кусок стекла.

Я ещё не понимала всего, но чувствовала.

Чувствовала, что что-то непоправимое кончилось.

Чувствовала, что моя жизнь уже никогда не будет прежней.

Мои руки дрожали… нет, не дрожали, а бились, будто моё тело пыталось оторваться от меня самой. Я почувствовала, как колени подгибаются, и земля обняла меня холодом.

Голос:

— Дыши! Оставайся со мной!

Но я даже не знала, хочу ли я ещё дышать.

Не знаю, плакала ли я. Помню только вкус крови и соли во рту.

Приехали парамедики, огни ослепили меня, и мир стал густым пятном бесформенных звуков.

Потом… туман.

Я открыла глаза в больнице.

Белый потолок.

Холодный свет.

Трубки.

Капли, которые текли ритмично, как обратный отсчёт.

Какое-то время я не знала, кто я. У меня не было имени, не было тела, не было времени. Я была просто раной. Когда реальность вернулась, она пришла как нож в живот. А вместе с ней… воспоминание о нём.

Калеб.

Я видела его перед собой, в мыслях, как он поворачивается. Не бежит ко мне. Не подходит, чтобы коснуться меня. Не борется за нас.

Нет.

Уходит.

Я немного приподнялась, но всё тело было тяжёлым, будто я была сделана из камня.

Я хотела позвать его. Сказать ему, чтобы он меня не оставлял. Что я не понимаю, что случилось. Что я не могу дышать без него.

Но в комнате был только аппарат, который пищал медленно, ровно, равнодушно.

Дверь палаты открывается медленно, и холодный свет коридора растекается по белому полу, как лунный след. Молодая медсестра входит мягкими шагами, почти беззвучно, а следом за ней входит врач — спокойный, собранный, с журналом в руке, будто он несёт между теми бумагами всю мою судьбу.

Я ничего не говорю.

Не могу.

Я всё ещё зажата где-то между темнотой той ночи и слабым светом этой комнаты.

Медсестра проверяет мою капельницу, касается тонкой конструкции трубок, поднимает на меня глаза — и я знаю, что она видит. Видит, что во мне. Усталость. Шок. Пустоту. Страх.

Врач подходит к кровати и говорит со мной мягким голосом, будто знает, что слишком громкий тон мог бы раскрошить меня на куски:

— Амалия, твои раны заживают хорошо. Твоё тело отвечает на лечение. Понадобится покой, но ты вне опасности.

Я слушаю его, но будто не слышу.

— Я хотел ещё сказать тебе, что… с ребёнком тоже всё хорошо.

Мир останавливается.

Всё.

Воздух.

Свет.

Звуки.

Сердце.

Остаётся только тишина — та плотная тишина, в которую вмещаются все отголоски моей жизни.

— Какой… ребёнок? — спрашиваю я. Но мой голос — не мой голос. Это тень звука.

Врач коротко, но мягко вдыхает. Смотрит на медсестру, потом на меня. Он понимает. Без объяснений. Без вопросов.

— Амалия… ты беременна. И ребёнок в порядке. У тебя примерно двенадцать недель. Около трёх месяцев, — говорит он тихо, с почти болезненной осторожностью, будто каждое слово могло бы меня разрезать.

Двенадцать недель.

Три месяца.

Целое время года во мне, а я не знала.

— Я… я не знала… — бормочу я.

И в моём голосе не только изумление.

Это страх.

Это вина.

Это что-то похожее на тихое обрушение.

Медсестра подходит и медленно кладёт мою руку мне на колени, будто позволяет мне снова почувствовать моё тело, которое давно мне не принадлежит.

— Всё хорошо, — говорит она мне. — Очень хорошо. Твоё тело защитило его. Оно боролось за него.

За него.

Слова прилипают к моей коже.

Я поднимаю ладонь, тяжёлую, дрожащую, и кладу её на свой перебинтованный живот, всё ещё чувствительный, всё ещё болезненный, — но теперь у боли другой смысл. Она не только обо мне. Она о ком-то, кто живёт внутри меня, не спросив, готова ли я.

Я не готова.

Я никогда и не была готова.

Но он там, или она.

И то, что он есть, разрывает мою душу на тысячу кусков, а потом снова складывает её в один-единственный — более настоящий, чем была когда-либо я сама.

Врач меня не торопит, не требует ответов, не предлагает решений.

— Мы оставим тебя ненадолго одну, — говорит он. — Дыши. У тебя есть время.

Время.

Это слово, которого у меня никогда не было. Дверь закрывается так же медленно, как открылась. Я остаюсь наедине с собой. С моим телом, в котором кто-то живёт. С моей душой, которая больше не знает, что делать с этой новой жизнью.

Я оставляю ладони там, на своём животе, как обещание и как страх одновременно.

— Ты… ты остался со мной… — шепчу я, и мой голос ломается надвое.

И тогда, без единого звука, без единого резкого движения, я начинаю плакать.

Я пробыла в больнице ещё несколько дней — для наблюдения, для анализов, для того, чтобы люди в белых халатах имели уверенность там, где у меня были только обрывки уверенности; часы растягивались, ночи были длинными, а я слушала удары монитора, как метроном, который держал меня привязанной к настоящему, которое я принимала со страхом. Между визитами и капельницами, между листами наблюдений, которые перелистывали медсёстры, и повторными УЗИ я узнала то, что врачи произнесли вполголоса ещё в первый день: по итогам измерений и УЗИ — которое показалось мне тогда сверхъестественной картиной с синими и чёрными линиями — с большой вероятностью вырисовывался образ девочки; это не была стопроцентная уверенность, это не были те округлые и безусловные слова, на которые я надеялась, но это было больше, чем простое подозрение: был контур, было положение, были какие-то движения и измерения, указывавшие на женское. Врачи мягко предупредили меня, что пол можно будет подтвердить позже, что УЗИ могут ошибаться, но их глаза не лгали: «Очень вероятно, что будет девочка», — сказали они мне, и их голос отозвался во мне как фраза, дарившая мне будущее, которого я не планировала и которое теперь всё же чувствовала бьющимся, как маленький свет.

Я хранила это в себе, как хрупкое пламя, держалась за него в те ночи, когда ужас прошлого возвращался ко мне короткими, наполовину застывшими картинами, когда я спрашивала себя, как быть матерью под такой тяжестью, когда боялась, что не заслуживаю ни прощения, ни этого дара. Я придумывала имена, мысленно касалась волос, которые заплетала бы ей, мне снилась маленькая рука, которая будет искать край моего одеяла; каждая такая сцена строила маленький остров нежности в моём океане вины и страха.

Когда мне сказали, что я могу уйти домой, что моё тело и жизнь там тронутся медленно, маленькими, но твёрдыми шагами, я почувствовала, как сердце сжимается и расширяется одновременно: радость от того, что я покидаю антисептический свет палат, страх от того, что покидаю место, где меня охраняли, почти физическую ответственность, возникавшую в каждом жесте — беречь себя, хорошо есть, не напрягаться, — и острую, необъяснимую потребность сообщить тому, другому, кто когда-то был в центре моей жизни, сказать ему. Это не было ни доказательством, ни просьбой, это был инстинкт — я чувствовала, что это должно быть тем, что он знает, что я должна принести ему весть, что во мне растёт девочка, даже если я ещё не знала, как её назову и как научу её любить.

Я вышла из больницы с одеялом страха и официальной бумагой в руке, с рекомендациями и записями на приём, с дозировками и телефонными номерами, на которые я, наивная, смотрела как на литании. Воздух снаружи пах не так, как стерильные комнаты. Мелкий дождь гладил тротуар, и мне казалось, что всё живее, чем раньше. Каждый шаг к автобусной остановке был новым ритмом, будто мы на самом деле путешествовали в жизни, которая была дана мне без инструкций. Я взяла сумку с одеждой и лекарствами и отправилась по нашему адресу — в ту квартиру, в которой я прожила хорошие и плохие минуты, туда, где наши общие привычки сплетали свои нити в самодельной мебели, в столовых приборах, в чашках, ещё хранивших кофейный ободок.

По дороге меня охватили чувства. Одни были дикими и неотложными, другие маленькими и далёкими. Я представляла, как вхожу в квартиру, как говорю ему, может быть, плача, может быть, смеясь, может быть, просто сидя за столом рядом с ним, с раскрытой больничной бумагой, как с обещанием, которое мы должны разделить. Я повторяла про себя фразу: «Возможно, будет девочка. — Нам придётся быть осторожными», — и вращала её, как тёплый плащ, что прикрывал мой страх, как что-то, что нужно бережно нести перед лицом мира.

Когда я пришла, дверь была заперта. Подъезд пах тем же инертным моющим средством, то же зеркало с водяными пятнами в конце коридора. Я позвонила. Сначала один раз, коротко, с сердцем, бьющимся у самого горла. Потом ещё раз. Три звонка. Все — в тишину. Его телефон, записанный в моей памяти под простым именем, которое мне выпало произносить, не звонил. Это была лишь череда сигналов, показывавших мне, что никто не отвечает, что тишина в доме — не только его отсутствие, но и результат чьих-то несделанных движений.

Я постучала в дверь основанием ладони, с тем же страхом, с каким молятся у окна, и прислушалась. Не было слышно ничего. Слышались только далёкие шаги в подъезде и несколько гласных из телевизора в соседних квартирах. Я попробовала снова. Я позвонила на номер, который знала, а телефон выключен. Я отправила сообщение, я использовала простые, ясные слова: Нам нужно поговорить. Я вышла из больницы. Ты должен знать кое-что важное. Прошу тебя, Калеб! Потом я ждала перед дверью, с сумкой, легко висящей на руке, с той официальной бумагой в кармане куртки, с холодом, которого я больше не чувствовала из-за другого, куда большего холода — холода тревоги.