Проект «Ковчег». Последний бой

II

Стаин ехал в Кремль с чувством тревоги и в то же время предвкушением. Так просто Верховный командира корпуса дергать не стал бы, а значит, предстоит дело. А вот то, что не все его части пока вернулись с юга, это плохо. Как бы не ограбили. Могут, как пить дать могут. Потом конечно возместят. Но ведь они все сработались, своевались, понимают друг друга с полуслова. Отдать любой полк, любую эскадрилью, это как по живому отрезать. А ведь только-только стали нормальным слаженным боевым соединением. Все, что было до Крыма, было так себе. Лишь пройдя яростные, беспощадные бои на юге, сначала оборонительные, а потом и наступательные, победные, Александр понял, как далеки были они даже весной сорок второго, от нормального, обученного и слаженного боевого соединения. И какой авансище им всем, и ему, в первую очередь, выдало командование своим доверием.

А сейчас, скорее всего, их ждет новое назначение. Вопрос только – куда. На юге, наши войска освободили Курск и Белгород. А взяв Харьков, пожалуй, до лета остановятся и встанут в крепкую оборону. Еще чуть-чуть и в тех местах начнется такая распутица, что ни о каких вразумительных боевых действиях не может быть и речи. На севере и так прекрасно справляются, освобождены Мга, Тосно, Гатчина. Фронт застыл на линии Чудово-Вырица-Волосово-Копорье. Для группы армий «Север» создалась катастрофическая ситуация. Под угрозой полного окружения оказалась вся Новгородская группировка. А южнее назревал еще один котел – Демянский. Вот туда-то вполне могут кинуть. Значит или Северо-Западный или Калининский фронт. Ну, если только командование не придумало еще что-нибудь. Но это вряд ли. До весны времени осталось всего ничего, и начинать еще одну крупную наступательную операцию смысла нет. Или все-таки Брянск и Орел, с выходом во фланг Смоленской группировки противника? Да что гадать, еще немного и все и так будет ясно.

В приемной у Поскребышева, к своему удивлению, застал Маргелова. Поздоровавшись с вечно занятым и замотанным секретарем Сталина плюхнулся на стул рядом с десантником:

– Здорово, Филиппыч, и тебя вызвали? – они еще в Крыму перешли на «ты», а после совместного построения и вручения гвардейских знамен с последующим отмечанием этого дела Стаин стал называть Маргелова Филиппычем, а тот в свою очередь Стаина Саней. Был еще третий, командир 11-ой отдельной гвардейской бригады морской пехоты гвардии полковник Леонтьев, который стал Палычем, но куда занесли его фронтовые пути-дорожки неизвестно, может еще и сведут их где-нибудь в Берлине или Вене, а может и Париже, чем черт не шутит. А может и того раньше. Вон с Маргеловым думали надолго прощаются, а не прошло и трех месяцев, как свиделись. И судя по всему совместное дело предстоит.

– Здорово, Саня, – кивнул Маргелов, – Вызвали. Знать бы еще зачем? – он вопросительно глянул на Стаина. Тот лишь отрицательно махнул головой:

– Без понятия, – и добавил о наболевшем, – я еще не все свои части с юга вывел, а уже похоже что-то новое предстоит.

– Не дергайся, – он кивнул на массивную дверь кабинета Верховного, – там в курсе, значит и задача будет поставлена исходя из того что есть у нас в наличии. Кстати, будем теперь соседями, – он усмехнулся, – нам место постоянной дислокации в Люберцах определили. Вы же тоже где-то там?

– Там. А вас куда именно?

– Полигон Училища инструкторов воздушно десантной службы знаешь? Там неподалеку казармы 37-ой гвардейской…, – Стаин кивнул:

– Недалеко от нас. Что в гости не заехал?

– Заедешь к тебе? – усмехнулся Маргелов, – у вас там охраны больше чем личного состава.

– Есть такое дело, – улыбнулся в ответ Сашка, – но разве может такая мелочь остановить гвардейца-десантника?

– Некогда, Сань. У меня, как у тебя, только неделю назад последний батальон с фронта прибыл. Пополнение, размещение, учеба, сам понимаешь. Забыл когда спал нормально. Порой, кажется, что на фронте легче.

– Это точно, – криво усмехнувшись, кивнул Стаин.

– Товарищи командиры, – прервал их Поскребышев, – проходите, вас ждут.

– Товарищ Сталин, гвардии полковник Маргелов, по Вашему приказанию явился!

– Гвардии полковник Стаин, по Вашему приказанию явился!

Сталин смотрел на гвардейцев с веселым хитроватым прищуром.

– Видал, Наум, какие герои? – обернулся он к сидящему на диванчике в углу рядом со столиком, на котором по-домашнему уютно стояли стаканы с чаем, вазочка с вареньем и баранки, комиссару госбезопасности третьего ранга. – Проходите, товарищи, присаживайтесь, – Сталин гостеприимно показал рукой, на стоящие там же рядом со столиком стулья для посетителей. Полковники синхронно шагнули к столу и так же синхронно уселись за стол, что вызвало еще одну усмешку Сталина. – Наливайте чай, товарищи, – махнул он рукой, а сам, бесшумно ступая, стал расхаживать за спиной прибывших командиров. С напряженными ровными спинами полковники налили себе чай и поставили стаканы в серебряных подстаканниках с серпом и молотом перед собой. – Пейте, пейте, товарищи, – раздалось из-за спины. Пришлось швыркать крутой кипяток. Стаин, пользуясь тем, что Сталин не видит его лицо, вопросительно задрал брови, посмотрев на Эйтингона. А комиссаром госбезопасности оказался именно он, старый знакомый по операции по пленению Штрауха. Наум Исаакович, сверкнув глазами, в глубине которых плескалась нахальная смешинка, слегка опустил веки, показывая, что все, мол, нормально. Наконец, Сталин, находившись, тяжело опустился на диванчик.

– Времени у нас мало, поэтому, Наум, давай, вводи товарищей гвардии полковников в курс дела, а потом вместе с ними обсудим, что мы с тобой тут напридумывали.

– Помогите, – скомандовал комиссар госбезопасности, убирая со стола чайные принадлежности. На освободившееся место тут же расстелил карту. – Значит так. По донесениям партизан и нашей разведки вот здесь, в Жлобине, – он ткнул толстым пальцем с потрескавшимся желтым ногтем в карту, – немцы открыли госпиталь для раненых офицеров. А вот здесь, в двадцати километрах от Жлобина, в деревне Красный берег, создан временный пересыльный лагерь и донорский пункт для раненых господ офицеров – Эйтингон выплюнул «господ офицеров» как что-то отвратительно мерзкое. – А донорами там являются дети от 8 до 14 лет согнанные со всей Беларуссии и Брянской области, в основном дети из семей красноармейцев и командиров, советских и партийных работников не успевших эвакуироваться и евреев. Детей постарше угоняют сразу в Германию у тех, что помладше берут кровь. Часть детей планируется к отправке в Саласпилс или, как его называют немцы лагерь Куртенхоф. Место мерзкое, до которого руки чешутся добраться. Но пока это невозможно. А вот с Красным берегом разобраться надо.

Сталин задумчиво кивал головой, слушая Эйтингона. И по линии Службы внешней разведки и по каналам НКИД стали поступать тревожные сведения, что в финансовых кругах США, напуганных успехами РККА стали искать выходы на руководство Абвера и Вермахта для проведения сепаратных переговоров. Целью которых является свержение Гитлера, формирование лояльного США и Британии правительства с последующим заключением мира с Великобританией и совместным крестовым походом на Советский Союз. Первый тур переговоров с высокопоставленными офицерами армейской разведки и рядом представителей финансово-промышленных кругов Германии, так сказать, прощупывание почвы, уже был проведен. Факт переговоров и его участников, решено было сдать Гиммлеру. Но сделать это надо так, чтоб у рейхсфюрера не возникло ни малейшего подозрения, что информация ему предоставлена со стороны советской разведки. Фитин с Судоплатовым над этим работают. А вот что делать с «союзниками»?

И тут, как нельзя кстати, возник Эйтингон со своим предложением освободить детей в Красном береге. То, что у Наума там свои интересы, Сталин не просто догадывался, знал точно. Связи с сионистскими организациями довели его до ареста в мире «Ковчега». А здесь, пока эти интересы не идут в разрез интересам страны, работать Эйтингон будет. А потом… А потом, пусть строит государство Израиль, раз у него идея фикс такая. Например, на месте Польши, вернее ее части, под протекторатом СССР.

Но это пока только наметки. А сейчас надо вытаскивать детей. И чтобы весь мир узнал и увидел весь ужас, всю бесчеловечность нацистов. А то что-то забываться стали на западе документы плана «Ост», опубликованные в начале сорок второго. Вернее не забываться, а основательно замыливаться в западной прессе. Надо напомнить. А значит, нужны журналисты. И не только наши. Жаль Колдуэлл[i] вернулся в Америку, человек, разделяющий коммунистические взгляды, он не стал бы умалчивать или перетасовывать факты в угоду политической конъюнктуре, чего не скажешь об остальных американцах. Значит, пусть летит кто-то из британцев. Тот же Верт[ii]. А из наших Симонов с Синявским, они уже работали со Стаиным, справятся. И из кинооператоров Сухова[iii], она работает с Штабом партизанского движения, ей и карты в руки. Опять Александр пыхтеть будет. Не любит он, когда ему обузу навешивают. Сталин посмотрел на молодого полковника. Возмужал, заматерел за год. Уже не тот неуверенный в себе мальчишка, прибывший к нему осенью сорок первого. Самый молодой комкор в армии. Когда его ставили на эту должность, думали сыграть в игру с разведками немцев и союзников. Да и сам корпус возник в первую очередь, как дезинформация, призванная ввести в заблуждение Абвер на Ленинградском фронте. Это уже потом было принято решение, что соединению фактически быть. Уже после оценок действий Стаина и его вертолетчиков. И немалую роль, в этом решении сам не зная того сыграл Жуков, буквально потребовав оставить ему авиакорпус. И ведь не ошиблись! Конечно, и окружение парню подобрали не слабое и максимально возможное содействие оказали. Но ведь воспользовался. Не профукал, как некоторые. И не успокаивается. Совершенствуется, учится постоянно. А самое главное – верный.

Стаин слушал Эйтингона, описывающего суть операции, морща лоб, что-то подсчитывая в уме. Маргелов, тоже кривился, склонившись над картой. А комиссар госбезопасности перешел к сути операции:

– Предлагаю, провести совместную с партизанами операцию по освобождению детей. В общих чертах, выглядит это так. Силами авиакорпуса НКВД и воздушно-десантной бригады предлагается осуществить десантирование и захват временного лагеря для детей с последующей их эвакуацией. Пока вертолетчики вывозят детей, десантники совместно с партизанами Могилевской военно-оперативной группы сдерживают немцев, давая время на эвакуацию. Бойцы товарища Маргелова обеспечивают захват лагеря и его охрану на время проведения операции. Партизаны выставляют заслоны на дорогах из Жлобина, Шатилок, Рогачева и Бобруйска, сдерживая немецкие подкрепления. Затем десантники эвакуируются вертолетами, а партизаны рассеиваются по лесам.

– Не получается, – возразил Стаин, – по дальности не достаю. Туда с дополнительными баками от Курска достану, обратно, даже взлететь не остнется.

– Мы учитывали это при планировании операции, – кивнул Эйтингон, – операция начнется отсюда, он ткнул пальцем в место на карте на западе Брянской области. – Урочище Накот. Здесь база партизанской бригады и большой аэродром. На аэродроме, вернее неподалеку, запасено около 100 тонн немецкого авиационного бензина…

– Откуда?! – не удержавшись, удивленно воскликнул Стаин.

– Украли у немцев три цистерны. Вообще угнали состав, – самодовольно усмехнулся Эйтингон, будто он лично осуществил экспроприацию, – но все что было, уже пошло в дело, а вот с бензином… В общем сжечь было жалко, отогнали на заброшенную тупиковую леспромхозовскую ветку. Брали там помаленьку для своих нужд, техники у партизан хватает, там целый район, куда немцы стараются не соваться. В общем если будет решение, что операции быть, горючее перетащат на аэродром. Это все непросто, но справимся. Нужно только знать, ваши потребности, – комиссар госбезопасности вопросительно посмотрел на Стаина, который, как и Маргелов восхищенно качал головой. Шутка ли, угнать у немцев целый эшелон!

– Считать надо, – задумчиво произнес Александр, – сколько детей, какими силами десантироваться, сколько вылетов, как лететь. Такого масштаба вертолетный десант еще никто не осуществлял.

– А как же Крым? – вмешался в разговор Сталин, – Там же было нечто похожее?

– Там не было такого отрыва от своих, товарищ Сталин, – посмотрел на Верховного Александр, – и то накладки случались.

– Значит, сейчас надо просто тщательней подготовиться, – отрезал Сталин, – товарищ Маргелов, – обратился он к десантнику, – при планировании операции учитывайте, что некоторых сотрудников лагеря необходимо взять живыми и доставить к нам для военного трибунала. Это касается руководства лагеря и работников медицинской секции. Так же, для освещения преступлений нацистов, с вами полетят представители прессы. Кто-то от союзников и товарищи Синявский, Симонов и Сухова. Их безопасность тоже на вас. Все, товарищи. Дальше планируйте без меня. Командует операцией в Москве товарищ Эйтингон, на местах сами решите. Наум, – Сталин, прищурившись, посмотрел на разведчика, – не забывай про основную цель операции, не заиграйся, – и бесшабашно смелый авантюрист, не боящийся ни черта, ни бога вдруг побледнел, а над переносицей выступили бисеринки пота. Наум Исаакович понял, что Верховный знает о его связях с Всемирным еврейским конгрессом, если не все, то многое. И ему позволяют жить и работать, пока эти связи приносят пользу.

Спустя двое суток тихие сумерки аэродрома под Курском разорвал рев множества моторов и шум рассекающих воздух вертолетных лопастей. А за час до этого с аэродрома из-под Калуги взлетели дальние бомбардировщики авиакорпуса НКВД, задачей которых является нанесение бомбового удара по железнодорожной станции в Новозыбкове, призванного замаскировать проход трех вертолетных эскадрилий в немецкий тыл. Правда и маршрут составляли так, чтобы минимизировать возможность обнаружения постами ВНОС с немецкой стороны. Вместе с транспортниками шли и две штурмовые вертолетные эскадрильи под общим командованием гвардии капитана Весельской, им предстоит отработать по ближним вражеским тылам и тоже с целью вести в заблуждение немецкие службы оповещения. Сводные десантно-транспортные эскадрильи, две от своего полка и одна гвардии старшего лейтенанта Никулиной от полка Бершанской повел гвардии майор Никифоров. В эскадрильи Никулиной в экипаже гвардии младшего лейтенанта Крутовой бортстрелком летела добившаяся своего Света Сталина. А среди штурмовиков впервые вылетела командиром экипажа Герой Советского Союза гвардии лейтенант Федоренко, летчиком оператором у которой оказалась Зина Короткова.

Смолк шум винтов, растаяли, скрывшись в потемневшем ночном февральском небе, точки улетающих машин, а на аэродроме, молча вглядываясь в небо, остались стоять трое мужчин. Наконец один из них нарушил тишину:

– Пойдемте что ли. Холодно. Оттого что мы здесь стоим, там ничего не изменится.

– Пошли, – махнул рукой, второй. И Коротков со Стаиным потянулись вслед за Василием к узлу связи аэродрома. Им предстояло самое сложное в начавшейся операции – слушать и ждать.

Александр Верт, родившийся в Санкт-Петербурге и с детства отлично знавший русский язык сын прибалтийского немца Адольфа Верта и англичанки Камиллы Шмидт, уехавших в 1917-ом году от революции в Шотландию, был безмерно удивлен приглашению в Кремль к господину Сталину. Дядюшка Джо, как называли Сталина американцы, не особо жаловал капиталистических журналистов. Но видать сыграли свою роль русские корни Александра и его любовь к России, а иначе, почему именно его выбрал для беседы Сталин.

Хоть Верт и симпатизировал советам, но все же являлся подданным британской короны, поэтому о вызове в первую очередь он уведомил посла Великобритании в СССР Керра, а во вторую, конечно же, главных редакторов Reuters и ВВС, на которых в данный момент работал. Когда Сталин предложил ему поучаствовать в качестве единственного представителя западной прессы в боевой десантной операции по освобождению узников немецкого концлагеря, Александр ни минуты не сомневался. Было ли ему страшно? Конечно! На войне всем страшно, тем более он не солдат, он обычный корреспондент, хоть и военный. Но то, что он может, со слов Сталина, увидеть, внесет его имя в историю мировой журналистики. А от такого не отказываются. Тем более с ним летит его старый знакомый по работе в Крыму советский журналист Симонов, второго корреспондента, представившегося Вадимом Синявским, Верт тоже видел в Крыму, но лично до этого знаком не был. А еще с ними летел кинооператор, к удивлению Александра оказавшийся симпатичной улыбчивой женщиной.

Симонов с Синявским, оказывается, отлично знали командира авиакорпуса, чьи вертолеты должны были их доставить к месту боя. Совсем молодой парень, оказавшийся тезкой Верта, с полностью седой головой и жестким взглядом, который стал еще жестче, когда он узнал, что Александр британец.

– Вы не любите британцев, Александр? – поинтересовался Верт такой реакцией русского командира. Тот криво усмехнулся и ответил:

– Я не люблю грабителей и лжецов. Являются ли британцы таковыми решать Вам, Вы человек наверняка образованный, историю знаете лучше меня, – и больше к этой теме не возвращался, как бы Верт не пытался его вытянуть на разговор, он просто отмалчивался.

Но, несмотря на это, Александр был доволен. К знаменитым вертолетчицам, «сестренкам», как с легкой руки Симонова их стали называть в русской армии, пытались попасть многие из его журналисткой братии, но всегда получали вежливый отказ, а тут наоборот полное содействие со стороны командования советов. И условие только одно, освещать только правду. Можно было его не озвучивать, это один из основных принципов журналистики, и тех, кто ему не следует, Александр презирал, относясь к ним, как к падшим женщинам.

Несмотря на холодность полковника Стаина, приняли его хорошо, практически дав полный карт-бланш на разговоры с личным составом, как десантников, так и летчиков. Правда, в присутствии офицера из политуправления армии, но такие уж порядки у русских, Верт к ним привык.

Он с удивлением узнал, что в одном из экипажей служит бортстрелком дочь самого Сталина, и мало того, летит вместе с ними на боевой вылет. Причем, как оказалось, ей не впервой участвовать в боях, судя по рассказам десантников, Светлана уже успела повоевать в Крыму и даже под огнем выносила раненых солдат с поля боя, за что имеет награды. Эти суровые немногословные русские парни готовы были носить ее на руках. Верт сам видел, как разительно меняется выражение их лиц, с жесткого, даже свирепого, на трогательно-нежное, когда упоминают Светлану Сталину. Впрочем, это отношение распространялось у десантников ко всем вертолетчицам. А ведь в штабах, где в основном бывал британский журналист, к ним наоборот имело место быть презрительное пренебрежение. Разве что генералы Жуков и Рокоссовский высоко оценивали вклад женщин-летчиц в разгром немцев на юге и под Ленинградом. Хотя Георгий Константинович и кривился при этом.