- -
- 100%
- +
Глава
1
Мой номер 2358.
Я госслужащая.
Я штатная компаньонка с годовым окладом в восемьсот тридцать шесть тысяч условных крон. Страховкой тела. Социальным пакетом. Годовым отпуском. Медицинской страховкой. То, что не входит в пакет стандартного договора найма, оплачивается сверху. Любое отклонение от стандартных норм в пожеланиях партнера утверждается в головном офисе и оформляется документально. В мои обязанности входит удовлетворение сексуальных потребностей партнера, его сопровождение в качестве спутницы на публичных мероприятиях и скрашивание досуга. Второе и третье — на усмотрение партнера. Первое — непреложно.
Нам запрещено: выказывать пренебрежение партнеру, игнорировать просьбы, пропускать назначенные заранее и спонтанные встречи без веской причины, утомлять, предъявлять претензии, скандалить, выражать свое мнение.
Нам запрещено влюбляться — это записано отдельным пунктом. И под ним мы ставим еще одну подпись. И в партнера, и в кого бы то ни было другого. Иначе лишат квалификации, признают профессиональное несоответствие и просто вышвырнут. И тогда мне конец.
Всю дорогу от парковки, где уже набирал высоту отлетающий служебный эркар, до шикарного ресторана на сто восьмом этаже здания коллегии адвокатов Альянса я твердила эти непреложные правила под звук собственных каблуков. Высокие шпильки — обязательный атрибут, без которого меня сочтут одетой с нарушением утвержденных стандартов.
Мой первый партнер и наша первая встреча. Если повезет, он станет моим единственным мужчиной на несколько лет. Я изучила досье вдоль и поперек, но личная встреча — совсем другое дело.
Я не должна была волноваться, но все же волновалась, как никогда — мое первое назначение, от которого многое зависит. Перед выходом даже хотела проглотить таблетку медила, но это не приветствуется. Медил успокаивает, но притупляет реакции. Это не профессионально.
Я подошла к стойке хостеса и остановилась перед улыбающейся блондинкой, которая смотрела на меня с явным восторгом:
— Мелисса Абьяри. Меня ожидает советник Фирел.
Девушка сверилась с компьютером и улыбнулась еще шире:
— Прошу за мной, мисс Абьяри.
Она засеменила впереди на небольших устойчивых каблуках, и повела через огромный зал ресторана. Столы стояли редко, чтобы обеспечить гостям максимальное уединение. Чем дороже ресторан — тем реже расставлены столы.
Пол Фирел сидел у окна с бокалом виски и смотрел за стекло, в расцвеченную огнями ночь — его не интересовал ресторан. Широкая спина, затянутая в лоснящийся серый пиджак, удлиненная стрижка, пестрая от седины. В досье написано, что ему тридцать восемь. Некоторые мужчины не скрывают седину. В этом есть свое очарование. Но это все лирика — она не имеет к моей работе никакого отношения.
Он увидел нас в отражении стекла. Поднялся и кивнул, приветствуя:
— Мисс Абьяри.
Я подала руку:
— Для вас просто Мелисса, — я изо всех сил старалась, чтобы голос не дрожал, но даже самой себе казалась фальшивой.
Фирел дождался, когда официант придержит стул, позволяя мне присесть, и опустился напротив:
— Меню в вашем распоряжении, Мелисса. У них отменные стейки из браккской телятины.
Я кивнула:
— Благодарю. Доверюсь вашему вкусу.
Кажется, он доволен, мне хотелось так думать. И моей внешностью, и моим доверием. Я тоже вполне довольна, хоть нам и запрещено оценивать партнера. Фирел был красив той сдержанной резковатой красотой, которой обладают зрелые мужчины. На лице уже залегли довольно глубокие жесткие морщины. Может, и слишком ранние. Особенно сильно бросалась в глаза складка на переносице, отчего казалось, что он насмешливо щурится. Его серые холодные глаза смотрели оценивающе, отчего становилось неуютно. Будто водили по коже куском льда. Взгляд скользнул по лицу, нырнул в откровенный вырез красного платья и задержался. В другой ситуации я бы сказала, что непозволительно долго. Но он имеет полное право меня рассматривать — договор подписан. И если он решит, что самое время уединиться в уборной ресторана — я не имею права отказать. Хотя… я бы очень не хотела, чтобы мой первый раз случился в туалете ресторана. От этой мысли подкатывала паника. Но Фирел обо всем знает. И он сам выбрал меня. Но намерен ли он с чем-то считаться?
Таких как я называют «нулевыми». Если простым языком — непользованными. Грубо? Пошло? О, да!
Хорошо. Если говорить простым языком, то все это редкое дерьмо, и от обычной шлюхи меня отличает лишь договор и удостоверение социального департамента. И куча нелепых условностей, которые называют инструкциями. Делая вид, что все это имеет значение.
Дерьмо!
Мой номер 2358. Нас помечают цифрами, как скотину. Радует, что не ставят где-нибудь на заднице раскаленное тавро. Почему цифры? Потому что законный партнер может сменить мое имя. Назвать так, как ему нравится. Каким-нибудь сладеньким Фанни, Киттани, Лиллита. И начнется путаница. Номер не изменят, на номер всем плевать. Мой номер 2358.
Фирел сделал заказ и налил мне шампанского из стоящей во льду на столе бутылки. Спиртное — еще один пункт. Мне позволяется выпить только с разрешения партнера. То же самое касается сигарет. Фирел не хочет, чтобы я курила, я читала это в договоре. Спиртное все же разрешено. Как заявлено: «на усмотрение».
Он поднял свой бокал, призывая меня сделать то же самое. Над столом поплыл тягучий стеклянный звон.
— За наше приятное и долгое сотрудничество, Мелисса, — прозвучало ровно, без эмоций, как протокол.
Я улыбнулась и пригубила, не сводя с него глаз, хоть внутри все холодело. Не знаю, сколько еще смогу так высидеть. Там, за стенами учебного корпуса все казалось иначе. Слишком далеким, нереальным. И простым. Как детская задачка. Но теперь я всего лишь красивая вещь, которой сидящий напротив человек может пользоваться по своему усмотрению. Когда пожелает. Сколько пожелает. Как пожелает.
На широком запястье Фирела заморгал коммуникатор. Он развернул световые панели, сосредоточенно что-то листал, поводя пальцем с полированным ногтем. Наконец, свернул данные, поднялся, обошел стол и склонился ко мне:
— Мне жаль, моя дорогая, но я срочно должен идти. Вызывают в департамент. — Он дежурно коснулся губами моей щеки, будто делал это сотни раз: — Ждите звонка. Можете заказать все, что пожелаете на мое имя. Прошу прощения за испорченный вечер.
Я приветливо улыбнулась, так, как положено:
— Приятного вечера, советник Фирел.
— Пол.
— Приятного вечера, Пол.
Я смотрела, как удаляется его затянутая в серое широкая спина, и испытывала невообразимое облегчение. Не сегодня. По крайней мере, не сейчас. Не в туалете. Я жадно хлебнула шампанского и уставилась в окно. Реклама на стартовой площадке торгового центра «Каракатица» звала на Кобрерские острова. Губастая девка пошло посасывала коктейльную трубочку и скалилась в камеру искусственными зубами. Но меня от этого посыла передергивало.
Это неизбежно, я твердила себе это тысячу раз, но сейчас мечтала о том, чтобы отсрочить. Я чувствовала себя потерянной. Проданной. Вещью. Чего я хотела? За все надо платить. За шесть лет покоя. Если называть все своими именами, я всего лишь беглая дочь уголовника, брошенная в дорогущем ресторане.
2
В тот день, шесть лет назад, я видела отца в последний раз. За три месяца, которые он провел в Центральной тюрьме, мне позволили свидания лишь четырежды. Никогда не забуду это чувство: коридоры, решетки, надзиратели. Едва переступишь порог — будто перекрывают кислород, кладут на грудь каменную плиту. Она душит. Она пригибает к земле. Становишься ничтожным, виноватым во всем. И ты опускаешь голову, будто впрямь виноват. Помню руки досмотрщиков. Они задерживались на мне непозволительно долго. Шарили — и внутри все съеживалось от омерзения.
Красномордый боров в синем форменном кителе копошился между ног, терся пахом о мою задницу, пока в штанах не затвердело:
— Если сумеем договориться — устрою целых полчаса вместо десяти минут.
Я молчала. Не от того, что не знала ответ, а от того, что онемела. Эти руки, этот приглушенный шепот. Хотелось блевануть — но тогда точно не видать свидания. К горлу подкатывал ком, и я невольно зажала рот ладонью. Пусть щупает, пусть трется — это я стерплю. Большее — ни за что.
Мне было восемнадцать, я уже замечала, как на меня смотрят. Все они. Соседские мужики. Парни в школе. Просто прохожие. Отец искренне гордился моей красотой — но он всегда жил в каком-то другом, идеальном мире. Весь в своей работе. Я же уже не испытывала такого восторга. Моя внешность — как вшитый чип, который не позволит скрыться, спрятаться. Я уже знала эти взгляды. Липучие, как нагретая солнцем жвачка, выпавшая из чужого рта. Хотелось стряхнуть их, но они тянулись следом тенетами мерзкой резины. Это неприятно, кто бы что ни думал. Я сто раз говорила Дарке, единственной подружке, но та не верила. Все считала, будто кокетничаю, набиваю цену. Она не понимала, что это невыносимо. Говорила, что с радостью поменялась бы со мной местами.
Влажные ладони нырнули в штаны и легли на голую задницу. Горячие, будто их только что вынули из кипятка. Пальцы впились в плоть, наверняка, до синяков. Ногти скребли по нежной коже. Хотелось заорать. Высоко, визгливо, чтобы заложило уши, чтобы охрипнуть. Но я молчала и терпела. И была рада тому, что он стоит за спиной, и я не вижу красную рожу с отвисшей слюнявой нижней губой. На его кителе было написано имя, но я не хотела его читать. Не хотела знать имя. Он — безыменное нечто. Толстяк, наконец, вынул руки из моих штанов, но лишь для того, чтобы нырнуть под кофту и вцепиться в грудь. Наглаживал, теребил соски. Развернуться, полоснуть ногтями по рыхлой красной щеке. И всему конец: я больше никогда не увижу отца. А он не увидит меня. Сейчас я нужна ему больше жизни. Я не позволю ему почувствовать себя брошенным и забытым. Я есть. И я его люблю.
Толстяк склонился ко мне, прямо к уху:
— Ну? Хочешь полчаса?
Я покачала головой. Отчаянно, нервно. Лечь под эту скотину — просто не смогу. Он отстранился, развернул меня к себе, взял за руку и припечатал себе между ног, на жесткий вздутый бугор. Я тут же отдернула руку, но он усмехнулся:
— Давай, детка. Иначе и десяти минут не увидишь. Разверну — и больше никогда к папаше не придешь. Ну, приласкай, чего тебе стоит.
Я глупо смотрела на его безобразные штаны и замотала головой. Знаю, чего он хочет. Конечно, все видела в инфосети, и Дарка сто раз рассказывала, давясь от смеха. Будь здесь Дарка — она бы не растерялась. Но я не Дарка. Я никогда не видела живого мужчину без штанов, если не считать одной стыдной случайности, и совершенно не хотела начинать настоящее знакомство с этого похотливого урода.
— Пожалуйста, не надо.
Я с надеждой смотрела в его искрящиеся азартом глаза, но глупо было на что-то рассчитывать. Он потянулся к пряжке с эмблемой охранных войск, расстегнул пуговицу, нажал пусковой бегунок молнии. Я смотрела, как парализованная, и не могла отвести взгляд. Содрогалась от омерзения, но неумолимо смотрела. Толстяк запустил руку в штаны и вывалил толстый налившийся член с яркой блестящей головкой.
— Давай, детка, — он кивнул на пол перед собой. — Или пошла вон, шалава. Скажу, что предлагала себя, как взятку. Если очень постараться — сядешь, как и папаша-уголовник.
Я снова покачала головой:
— Не надо. Прошу.
Он изменился в лице, поправил штаны и потянулся к коммуникатору на запястье:
— Дик, зайди в восьмую — тут проблема.
Я смотрела на него, выпучив глаза. Кивала, как ненормальная, и шептала, чтобы он отменил вызов.
Толстяк посмотрел на меня, оскалился:
— Отбой, Дик. Улажено.
Только уже потом я задумалась: был ли Дик на самом деле?
Он вновь вывалил член:
— Давай, детка, постарайся.
Хотелось реветь, но слезы мне не помогут. Под его тяжелым взглядом я опустилась на колени, и отвратительный, обвитый венами ствол торчащий из черной мочалки, оказался перед моим лицом. Я подняла голову:
— Я не умею.
Толстяк смотрел сверху вниз, криво усмехнулся:
— Врешь.
Я покачала головой. Я не вру.
— Целка?
Я кивнула.
— Да что б тебя. Никогда не был первым. Хотя бы во рту.
От этих слов меня скрутило в приступе тошноты. Я представить не могла, что эту дрянь можно взять в рот.
— Учись. Ну, — он неожиданно погладил меня по макушке, как котенка, голос приторно смягчился, — давай, детка. Это не сложно. Важно лишь старание. Ты ведь не хочешь меня расстроить?
Я медлила. Отвернулась и, закаменев, смотрела на крашеную серым дверь, отчаянно надеясь, что она откроется. Что этому кошмару положат конец. Плевать на стыд, на все плевать. Не смогу. Не хочу.
Толстяк одной рукой взял меня за волосы на макушке, другой подцепил свой член и попытался ткнуть головкой прямо в губы, но я увернулась. Горячо прошлось по щеке, и я едва не дернулась от омерзения, сжала кулаки. Но подняла голову, выдавила глупую улыбку. Старалась выглядеть наивной до идиотизма. Что я могла? Тянуть время. Досмотры не могут длиться вечность. Кто-то же должен хватиться этого урода? В часы свиданий время расписано. Я постоянно косилась на дверь. Если бы умела молиться — молилась. Всем существующим и несуществующим богам.
— Ну, давай. Поиграй с ним. Я не могу ждать вечность. Давай! Какая же ты милашка, как кукла.
Он вновь и вновь гладил меня по голове. Разомлел, размяк от предвкушения, сопел, как боров, и все время шарил потными ладонями. Кажется, даже забыл про время.
Когда неожиданно стукнули в дверь, я вздрогнула так, что села на пол. Внутри все ухнуло, будто оборвалось.
— Кантрон, сколько можно, — резкий голос и вновь гулкие удары по железу.
Толстяк отстранился, нехотя заправил свой отросток:
— Мы закончили, Дик. Выхожу.
Он нагнулся, вновь схватил меня за волосы и выдохнул в лицо:
— Ничего… в следующий раз продолжим. Ты ведь придешь. Никуда не денешься. А я буду ждать.
Я лишь кивнула. Сейчас главным было только одно — чтобы меня пропустили к отцу.
3
Я ревела, когда увидела отца. И от того, что только что произошло, и от того, как он выглядел. Похудевший, постаревший. Потухший, будто из него выкачивали жизнь. Левая щека была сиреневой, как чернила, бровь рассекал свежий шрам. Его били. Моего папу. Плевать кто: сокамерники, надзиратели. Папу, который даже голос никогда не повышал. Все мое отошло на второй план. Рассыпалось в пыль. Хотелось передушить их всех. Одного за другим. Свернуть шеи, чтобы хрустели позвонки. Но я была бессильна, как пылинка в солнечном луче.
Папа был геологом. Увлеченным, азартным. Про таких говорили: «женат на профессии». После смерти мамы он больше так и не женился. Возился с картами, перекладывал минералы, что-то высчитывал, химичил, изобретал. Пытался привить такую любовь и мне, но вся эта возня оставляла меня равнодушной. Я просто колесила вместе с ним по стране, от Хотца на севере до Пакона на границе Серых земель — и меня это устраивало. До тех пор, пока мы не поселились в трущобах Каварина, в поганом Муравейнике, похожем на хлипкий многоэтажный карточный дом. Мне было пятнадцать, и я почти ненавидела отца за это. Глядя на него теперь через решетку, я ужасно этого стыдилась. Я была дурой. Впрочем, как и все подростки.
Я села на привинченный к полу стул перед стеклянной заслонкой. Напротив, будто отражение в странном зеркале, сидел папа. Мы просто смотрели друг на друга, не отрываясь. Я старалась не плакать, даже улыбаться, чтобы хоть как-то подбодрить его. Хотя, после всего случившегося, наверняка, выглядела ужасно. Чувствовала себя еще хуже. Он тоже улыбался ниточкой узких губ. Робко, будто смущенно. О чем он думал сейчас? Я бы, наверное, не вынесла, если узнала.
Стекло дрогнуло со щелчком и поехало вверх. На просвет загорелся красный таймер обратного отсчета. У нас было десять драгоценных минут, но мы по-прежнему молчали.
Я заговорила первой:
— Здравствуй, папочка.
Я потянулась через решетку и взяла его за руку. Сухую, ледяную.
Он подался вперед:
— Здравствуй, моя хорошая. — Он всегда так называл меня: «моя хорошая». — Как твои дела?
Я мелко закивала, стараясь задушить слезы:
— Все хорошо.
Десять минут. Каждую истекшую минуту таймер издавал отвратительный писк, от которого все внутри сжималось. Столько хотелось сказать, не уместить и в часы, но сейчас мы бессовестно тратили их. Молчали, смущались. Я просто сгорала от стыда, но он никогда не должен об этом узнать. Ему тоже было неловко, что я прихожу сюда. Отец строго спрашивал о бытовых мелочах, и я отвечала про оценки в выпускном классе, про то, что готовила вчера на ужин и насколько разумно я трачу деньги со своего счета. Будто это имело какое-то значение, будто заботило. Все не то. Я так и не понимала, за что его посадили. Официально его обвинили в шпионаже в пользу Тахила. В квартире и в мастерской отца были обыски. Но даже я, безмозглая девчонка, понимала, что это подлог. Мой отец не шпион. Не предатель.
Я не сразу поняла, что папа вложил в мою ладонь что-то колкое и холодное. Стальной кулончик на простой грубой цепочке. Солнце или звезда с множеством лучей, с покрытым синей эмалью кружком в самом центре. Он наверняка сделал это сам.
Я зажала кулон в кулаке:
— Спасибо. Это очень красиво.
Папа улыбнулся:
— Прости, моя хорошая, теперь мне больше нечего тебе подарить. Храни его, чтобы не забывать меня.
Я все же заревела. Отчаянно. Так, что перед глазами все поплыло. Все равно, что стоять в ливень у окна. Он говорил так, будто прощался. Я снова поймала его руку:
— Я люблю тебя. Люблю тебя больше всех.
— И я тебя.
Предательский счетчик отвратительно мелко запикал. Стекло дрогнуло и начало стремительно опускаться, отсчитывая оставшиеся секунды: шесть, пять, четыре…
Папа подался вперед, пытаясь руками остановить неумолимую переборку:
— Не оставайся одна…
Два. Один.
— Найди п…
Заслонка прочно встала на место, надежно отсекая звуки. Папа лишь шевелил губами, припав к стеклу, но я не понимала, что он говорил — перед глазами все плыло. Я видела размазанные пятна. С трудом различила, как два охранника подхватили его под локти и повели прочь.
Я так и не поняла, что он хотел мне сказать.
* * *
Известие о смерти отца пришло мне на коммуникатор. Как стандартное информирование о погоде в восточной части Каварина. Сообщалось, что он повесился. Точнее, я прочла следующее: «Удушение посредством повешения в виду самовольных действий». Бред, глупость, вранье. В жизни не встречала чудовищнее формулировки. Я не верила ни секунды. Что угодно, только не самоубийство. Возмущение от этой невообразимой лжи даже исказило боль утраты. Отрезок времени, который был после, я почти не помню. Что я думала, что делала, как жила. Этот фрагмент будто стерли из памяти. Вырезали из тела то место, где он находился.
Я достала знакомый кулон из коробки со старыми вещами, которую хранила в гардеробной. Мои личные вещи. Единственное, что осталось, что смогла принести Дарка. Ерунда, но эта ерунда из моего прошлого. Любимая детская игрушка — потрепанный меховой зайчик в розовом сарафане. Фантики от старых конфет. Несколько фото родителей в карманном альбоме. Еще несколько безделиц, имеющих ценность лишь для меня. И папин кулон на простой цепочке.
Я долго грела его на ладони, вглядывалась в маленькие синие вихри в блестящей эмали. Я не могла надеть его целых шесть лет — личные вещи были под запретом. Теперь могу. Я защелкнула застежку на шее и прижала кулон ладонью. Я рада, что он есть. Особенно сейчас, когда все настолько зыбко.
Запищавший настольный коммуникатор заставил вздрогнуть. Я активировала кнопку связи — Кейт. Я улыбнулась:
— Привет, дорогая.
— Мелли, ну, как? Устроилась?
Я пожала плечами, хоть она этого и не видела:
— Наверное, да.
— Наверное? У тебя шикарная квартира у отеля «Факхир»! Мне такая даже не снилась.
Я улыбнулась:
— Да, ты права. Квартира прекрасная.
— А Фирел? Он отпускает тебя хотя бы поесть?
Я чувствовала, что она где-то там, на другом конце сети, просто пламенеет от любопытства. Но мне нечего было ей сказать.
— Фирел — моя работа, Кейт. Все хорошо.
Она пару мгновений молчала, понимая по тону, что что-то не так:
— Ты должна все рассказать!
— Пока нечего рассказывать.
Кейт хмыкнула:
— Значит, мне больше повезло. Ты свободна завтра в районе четырех?
— Что случилось? — не люблю сюрпризы. Сходить с ума до завтра? Нет, лучше узнавать сразу. — Давай сегодня.
— Нет, сегодня никак. Завтра узнаешь. Не сетевой разговор.
Я сглотнула. Что могло случиться?
— Кейт, хотя бы намекни.
— Это касается твоей работы, — Кейт даже понизила голос, как заговорщик. Я так и видела, как она многозначительно поводит темными бровями. — Больше сказать не могу, прости. Давай встретимся завтра в четыре в ресторане отеля «Факхир». У них такой кофе, что я за него душу продам.
— Хорошо.
Я отключилась. Кейт не сказала ничего особенного, но я уже не находила себе места. Внутри все замирало, как при прыжке с высоты. Она любила напустить туману, но каждый раз я перебирала все самое плохое. Работа… все очевидно. В голову приходило только одно: меня снимают с назначения. Фирел отказался от меня. Посмотрел и отказался. Вот почему он за целую неделю даже не напомнил о себе.
4
Я едва дождалась встречи. За прошедшую неделю Фирел со мной так и не связался, и я лишь уверялась в мысли, что вот-вот придет извещение из департамента. Я не понравилась.
Не понравилась.
Это позор. Как он обосновал? Недостаточно красива? Не вызвала у него желания? Не понравился голос? Манеры? Других причин быть просто не может — для них не было повода. Он не знает, какова я. Он не дал мне даже шанса.
Знают ли об этой неделе в департаменте? Наверняка знают. Отказ на первом же назначении… Это крах. И он уже понижает мой чертов статус. Еще два отказа — и меня снимут за несоответствие. Это в лучшем случае. Если захотят — вышвырнут прямо сейчас, не давая шанса. Смотря что наговорил Фирел. И я останусь беззащитной. Выброшенной, как старый рваный носок. И что тогда? Самое поганое — я ничего не знала. Ничего. Стоит ли все еще чего-то опасаться? Повлияли ли на что-то эти шесть лет в Центре?
Я не знала.
Уже с половины четвертого я нервно мерила высоченными шпильками мраморную плитку перед входом в отель «Факхир», высматривала в толпе Кейт, но она, как всегда, опаздывала. Пунктуальная на работе, но за пределами департамента — просто кошмар. Я то и дело поправляла белую соболиную горжетку, соскальзывающую с синего атласа платья, бесконечно поглядывала на часы и проверяла наручный коммуникатор. Меня колотило от внутреннего холода и нетерпения. Я время от времени касалась отцовского медальона на шее — казалось, он придавал немного спокойствия. Я бы никогда не надела его при Фиреле, но с Кейт можно. Кажется, теперь мне все можно.
Я чуть не вскрикнула, когда кто-то сзади обхватил мои ноги. Увидев маленькие ладошки на коленях, я улыбнулась и развернулась, подхватывая белобрысого шестилетнего мальчонку:
— Привет, мой львеночек!
Лео. Сынишка Кейт. Я его обожала. Никогда не видела более милого ребенка. Он обхватил меня за шею и крепко прижался:
— Мелисса! Я скучал!
Я чмокнула его в щеку и тут же отерла помаду:
— И я очень скучала, мой дорогой!
Если у меня когда-нибудь будет ребенок, я бы хотела, чтобы он был похож на Лео. Кейт очень повезло. И пусть она воспитывает его одна — это лишь досадная мелочь. Мужчины приходят и уходят. Ее бывший муж — полный кретин.
Лео на какое-то время развеял мои тревоги. Да и лицо Кейт не предвещало великой беды. Она улыбнулась, в свою очередь чмокнула меня в щеку, обдавая духами:
— Прости, дорогая. Занятия в школе закончились раньше — и мне пришлось забрать Лео. Ты же не против?
Он поднял голову и пробормотал с совершенно серьезным лицом:
— Мама, я уже большой и не буду мешать вам с Мелиссой. У вас секреты.
Я не удержалась и поцеловала его в соломенную макушку:
— Ты наше сокровище. Как ты можешь помешать?
Кейт забавно сощурилась и заправила за ухо каштановую прядь:
— Мелли, ты его избалуешь.
Я лишь улыбнулась. Кейт взяла меня под руку и потащила в витражные двери роскошного отеля. Я никогда не была здесь. Кроме ресторана, в котором встретилась неделю назад с Фирелом, я нигде не была — только в учебных инсталляциях. Впрочем, какая разница — столы и чашки везде одинаковые.
Два невозмутимых портье в белых кафтанах и бурнусах склонили увенчанные тюрбанами головы и вручную распахнули перед нами двери, будто приглашали в старую чужеземную сказку. В наш век автоматизации это считалось безусловным шиком. Почти невозможной нарочитой роскошью. Люди — не машины, не автоматика.