- -
- 100%
- +
Глава 1. Свин.
Море было все эти дни невероятно тихое и спокойное, даря людям любовь, память о Боге и о Иоанне Крестителе. Оно, будто, незримо вещало о вечном. Каждый раз, когда подходишь к нему и окунаешься в эти волны, то небо и море кажется одним целым, где не существует мирской суеты, забот и хлопот. К таким ощущениям уже привыкла Мария. Солнце сияло почти целую неделю, освещая ее домик у самого берега. Она глядела влюблёнными глазами на облака и птиц, навсегда растворяясь в тихой безмятежности зачарованной тишины. Но тишина тоже иногда бывает коварной, но сейчас она была самой благословенной. Машенька нарисовала в альбоме корабль в виде плота, посреди синего океана, и отпустила свою боль в далекое путешествие.
Она распустила волосы, надела темное платье чуть длиннее колен и направилась на кладбище. Для неё было отрадой и утешением бродить среди могил и надгробий, тем более, здесь была похоронена ее матушка. На самом деле, Мария не раз говорила папе, когда тот, пытался переубедить ее, запретив ей посещать погост, что это особое место, там тонкие границы между мирами, и можно встретить даже неупокоенные души. Но это не страшно, просто ее дух это очень сильно ощущал. Машенька останавливалась у могил, перекрещивалась и молилась за ушедших. Ей на дороге постоянно попадался один и тот же ворон, и она была уверена, что ее Ангел выглядит именно так. Это была особенная черная птица с голубыми глазами цвета неба.
Местный погост не был для нее и ее друга плохим местом. Для них оно стало садом тишины и молитвы, где время замедляло свой бег, а суета мира сего с «Мерседесами» оставалась далеко за чугунной оградой.
Мария любила здесь бывать и одна. Она писала, что здесь воздух пахнет иначе — мокрым камнем, старым деревом и чем-то неуловимым, что она называла «запахом вечности». Петр же находил здесь то, чего ему так не хватало в повседневной жизни — абсолютную честность.
— Посмотри, Маша, — тихо сказал Петр, останавливаясь у надгробия, поросшего изумрудным мхом, - здесь стерты все границы. Нет больше чинов, нет достижений, нет физической силы. Остается только то, что человек успел выжечь внутри своего сердца. В вечность пойдет душа наша и добрые дела. Здесь, среди забытых крестов, он казался воином, стоящим на часах у врат иного мира.
Однажды вечером, когда солнце уже коснулось горизонта, и тени удлинились, превращая ветви деревьев в страшные, костлявые руки, а могилы в людей, Мария неожиданно почувствовала странное волнение.
— Петр, тебе не кажется, что сегодня граница совсем тонкая? — прошептала она, кутаясь в бирюзовую шаль, — словно, кто-то смотрит на нас, но не с осуждением, а с надеждой.
Петр остановился и закрыл очи. Он глубоко вдохнул прохладный воздух. Его легкие, когда-то переборовшие болезнь, теперь жадно ловили этот покой. Он, как зачарованный глядел на нее всегда, будто, был одурманен ею. Ему было комфортно с ней, но и в то же время нелегко, потому что, он стеснялся и смущался ее взора, когда она любопытно глядела на него из под ресниц. Он на нетвердых ногах ступал рядом с ней, слегка отстраняясь, соблюдая небольшую дистанцию, и принимал серьезное выражение лица.
— Это святое место, Маша, — ответил он, не открывая глаз, - святое не потому, что здесь лежат праведники, а потому, что здесь человек предстает перед Богом в своей последней истине. Здесь молитва звучит чище, потому что ей не за что зацепиться в материальном мире.
В этот момент над ними пролетела птица. Ее голос, звонкий, как маленький колокольчик, прорезал сумерки. Марии показалось, что в ее перьях блеснули искры, похожие на далекие звезды или кусочки морского стекла. Птица запела — ярко, пронзительно, о любви, которая сильнее смерти, и о вере, которая греет, как теплая шаль. Они взглянули на нее – это был стриж.
Они долго простояли в тишине. Петр знал, что завтра он снова наденет свой подрясник, пойдет на службу. Но сейчас, здесь, он был просто человеком, стоящим на пороге вечности. Совсем скоро ему придется сделать выбор стать монахом или мирянином. Но монастырь оставить он тоже не мог…
— Знаешь, — сказала Мария, глядя на то, как последние лучи солнца золотят верхушки кипарисов, - я раньше искала «белого коня» и сказку. А теперь понимаю: сказка — это не когда всё идеально. Сказка — это когда среди тишины кладбища ты слышишь голос живого Бога и не боишься Ангела Смерти, потому что знаешь — за этими «бриллиантовыми окнами» сумерек нас ждут.
Петр распахнул вовсю очи и улыбнулся — той самой доброй и милой улыбкой, которую знали лишь немногие.
— Идем домой, — тихо сказал он, - на сегодня границы закрываются. Но свет, который мы здесь увидели, нужно донести до дома.
Они вышли за ворота.
***
Нежное дыхание наступившего мая ласкало душу, а за окном бушевало море, полыхая алыми отблесками, словно живой огонь. Вдалеке, над безбрежными просторами, порхали чайки, унося в своих крыльях прочь все беды и печали. Цветы, будто радуясь новому дню, раскрыли свои нежные лепестки, наполняя воздух тонким ароматом.
Ранним утром, когда первые лучи солнца лишь начинали окрашивать небо, пробудился Гавриил. Маленький дом, приютившийся на самом берегу моря, был наполнен тишиной и утренней прохладой. Ему исполнилось двадцать семь лет, и он был один. Один со своими мыслями, с шумом прибоя и необъятным простором перед ним. Он сел на кровати, потирая виски, что-то обдумывая. Он достал дневник и записал сегодняшнее число.
И вдруг пустота. Что сказать? Гавриил подошел к зеркалу. Ему исполнилось двадцать семь. Воздух благоухал: на побережье распустились все цветы разом, их аромат смешивался с солью и йодом. Чайки с криками проносились над самой крышей, и Гавриилу казалось, что на своих белоснежных крыльях они приносят любовь в сердце. Наступил возраст, когда юность еще не ушла, но уже начинает требовать ответов на сложные вопросы. Гавриил жил в этом маленьком домике на самом краю берега уже три года. Стены, выбеленные солью и солнцем, старый деревянный причал и скрипучее кресло на веранде — вот и весь его мир. Он встал, босиком прошел по прохладному полу и заварил крепкий чай. Одиночество в этот день ощущалось иначе, чем обычно. Оно не было горьким, скорее оглушительным. В его телефоне не светились десятки уведомлений, на столе не стоял именинный торт. Только он, море и этот пылающий рассвет.
— С днем рождения, Гавриил, — тихо произнес он, и его голос показался ему чужим в пустой комнате.
Грусть навалилась внезапно, как приливная волна. Он вышел на крыльцо, щурясь от яркого света. Почему в такой прекрасный день, когда мир вокруг буквально кричит о красоте, внутри него зияет пустота? Он вспомнил шумные праздники из детства, запах маминого пирога и смех друзей, которые со временем потерялись в лабиринтах взрослой жизни.
Он спустился к самой кромке воды. Волны ласково лизали его ступни, смывая остатки сна и тяжесть мыслей. Гавриил посмотрел на горизонт. Там, где море полыхало ярче всего, он вдруг заметил нечто необычное. На старом волнорезе сидела крупная чайка. Она не улетала, когда он подошел ближе, а лишь склонила голову набок, разглядывая его своим мудрым, бусинным глазом.
В этот момент Гавриилу пришла в голову простая мысль: одиночество — это не отсутствие людей вокруг. Это состояние, когда ты забываешь, что являешься частью чего-то большего. Он посмотрел на распустившиеся цветы, на огненное море, на бескрайнее небо. Весь этот мир сегодня нарядился для него. Май подарил ему свое тепло, море — свой свет, а чайки — надежду на то, что печали не вечны. Парень не раз задумывался о смысле жизни, о любви и о Боге, но он во все это особо не верил. В чем смысл жизнь, думал, порой он…Люди тленные, рождаются, а потом умирают. Что такое любовь? Ведь сегодня она есть, а завтра ее нет.
Он глубоко вдохнул соленый воздух, и грусть все же начала медленно отступать, растворяясь в утреннем свете. Гавриил слегка улыбнулся. Ему было двадцать семь, у него был маленький дом у моря, и впереди был целый день — первый день его нового года.
Возможно, именно сегодня, когда старые беды унесены на крыльях птиц, в его дверь постучит кто-то еще, привлеченный светом этого майского пожара. А пока — у него было море. И этого было достаточно. Через пару минут, Гавриил надел простую темную футболку с джинсами, затянул кожаный ремень. Его фигура — крепкая, коренастая — излучала какую-то особую, земную надежность. Он зачесал длинные волосы назад, закрепив их, и вышел за порог.
До музея было тридцать минут пути. Солнце, уже взошедшее высоко, слепило нещадно. Ослепительный блеск отражался от каждой лужи, от каждой витрины. Гавриил шел, инстинктивно щурясь. В музее было прохладно и пахло свежестью. Сегодня была его очередь проводить экскурсию. Группа была разношерстной: праздные туристы, тихие старушки и несколько молодых пар. Гавриил вел их по гулким залам, рассказывая о картинах, экспонатов и истории стен. Голос его, глубокий и спокойный, будто, плыл над облаками, где Ангелы. К концу экскурсии он выглядел изможденным. Его утомляло всякое общество. Порой, ему хотелось друзей, но он быстро уставал от шума и людей, хотелось, как можно скорее скрыться от них, уйти, просто зарыться в себя, в свои мысли и внутренний мир.
Вечернее солнце уже не слепило, оно ласково золотило купола Церкви Иоанна Крестителя, чтоб была рядом с музеем. Сейчас звонили колокола, хоть парень был не особо верующим, но звон радостных колоколов его вдохновлял жить и радоваться, надеяться и любить. Он медленно пошел обратно к своему маленькому дому. Он вошел в комнату, снял пояс, распустил волосы. Опустился в старое кресло у окна, выходящего на берег. Море больше не полыхало огнем, оно стало глубоким, лиловым, успокоенным. Гавриил закрыл глаза и просто слушал. Постепенно, с каждым вздохом, напряжение уходило. Он снова был один. Но в этой тишине и в этом одиночестве не было горечи — только мир, такой же безбрежный, как майское море за его окном.
К вечеру майское солнце поднялось высоко, и был виден ослепительный золотой блеск. Тишина уединенного берега нарушилась: к морю потянулись редкие группы туристов, приехавших насладиться весенним теплом. Гавриил уже сидел на старом, отполированном волнами бревне, подставив лицо лучам. Он наблюдал за людьми, чувствуя себя сторонним зрителем на чужом празднике жизни, пока его взгляд не замер на одной фигуре. Высокая девушка стояла у самой кромки воды, там, где пена лизала песок. Она не была похожа на суетливых путешественников с селфи-палками. Ее волосы — целое облако ярких, непослушных кудрей цвета спелой меди — вспыхивали на солнце, словно продолжая тот утренний рассветный огонь. На ней было легкое светлое платье, которое подчеркивало ее мягкие, женственные формы. В ее фигуре, чуть полноватой и удивительно гармоничной, чувствовалась земная, уютная красота. Гавриил не заметил, как поднялся и пошел в ее сторону. Словно чайки, уносившие его печали, теперь указывали ему путь.
Когда он подошел ближе, девушка обернулась. Ее лицо было усыпано веснушками — казалось, само солнце расцеловало ее щеки и переносицу. Но самым поразительным были глаза: пронзительно голубо-зеленые, цвета морской волны на мелководье, они смотрели на мир с искренним любопытством.
- Красиво, правда? — первой заговорила она, голос у нее был теплым и чуть хриплым, - я первый раз вижу, такое море… Оно будто дышит.
Гавриил на мгновение забыл все слова. Одиночество, которое еще утром казалось ему тяжелым панцирем, вдруг треснуло и рассыпалось, — Оно сегодня празднует, — наконец ответил он, стараясь, чтобы голос не дрожал, - сегодня особенный день.
—Особенный? -она чуть склонила голову набок, и одна рыжая прядка упала ей на лицо.
— У меня день рождения, — признался он, удивляясь собственной откровенности с
незнакомкой, - и я думал, что проведу в тишине. Но, кажется, море решило иначе.
Девушка рассмеялась — этот звук был похож на звон маленьких колокольчиков. Она протянула ему руку, и Гавриил заметил, что ее ладонь тоже в веснушках.
— Тогда с днем рождения! —сказала она. - А меня зовут Майя. Какое совпадение, правда? Майя в мае. А как тебя зовут?
— Я ,Гавриил, -ответил он, скромно опустив глаза.
В этот момент он почувствовал странный толчок в груди. Он смотрел в ее голубо-зеленые глаза и видел в них не только отражение моря, но и что-то бесконечно родное. В ее улыбке, в ее спокойной уверенности и в том, как она щурилась от солнца, была вся та жизнь, которой ему так не хватало в его маленьком доме. Он влюбился. Это не было похоже на удар молнии — скорее на то, как распускаются цветы под окном его дома: медленно, неизбежно и неоспоримо красиво. Грусть, томившая его с самого пробуждения, окончательно исчезла, унесенная ветром.
—Майя, — повторил он, пробуя имя на вкус, - ты веришь в подарки судьбы?
Она хитро посмотрела на него, и в ее глазах заплясали искорки.
—Смотря, какой подарок ты имеешь в виду.
—Самый лучший, —улыбнулся Гавриил, - тот который не ждешь, но в котором нуждаешься больше всего на свете.
Они пошли вдоль берега вместе. Двадцать семь лет Гавриила, которые еще утром казались ему бременем, вдруг превратились в начало новой,
удивительной главы. А чайки над ними продолжали кружить, одобряя этот союз, и море у их ног больше не полыхало пожаром — оно сияло тихим, безмятежным светом надежды.
Теперь, когда Майя и Гавриил шли плечом к плечу вдоль прибоя, контраст между ними стал еще очевиднее, и в этом было что-то магическое. Если Майя была воплощением солнца и весеннего цветения, то Гавриил казался ожившей тенью старинных легенд, случайно вышедшей к морю из густых лесов или старых замков. Майя украдкой взглянула на своего спутника, и ее дыхание на секунду перехватило. На фоне яркого майского неба его облик казался почти нереальным. Его длинные, иссиня-черные волосы, которые он небрежно заправлял за уши, развевались на ветру, путаясь в соленых брызгах. Они обрамляли лицо с кожей, бледной, даже несмотря на жизнь у моря, подчеркивая его суровую и утонченную красоту.
Но больше всего Майю поразили его глаза — пронзительно-голубые, цвета льда, который вот-вот растает под весенним солнцем. В них читалась глубина, которую Гавриил так старательно прятал от мира. Между бровями у него затаилась тонкая, четко прорезанная вертикальная морщинка — след частых раздумий или затаенной печали, которая не покидала его даже в моменты спокойствия. Его профиль был безупречен и строг: нос с характерной, гордой горбинкой придавал лицу волевое, почти хищное выражение, которое, однако, смягчалось его губами. Алые, четко очерченные, они казались слишком аристократичными для простого жителя побережья. В них чувствовалась скрытая чувственность и порода, словно Гавриил был последним представителем древнего, забытого рода.
—О чем ты задумался? -тихо спросила Майя, засмотревшись на то,как солнечный блик скользнул по его высокой скуле.
Гавриил повернул голову, и морщинка между его бровями на мгновение разгладилась. Он посмотрел на Майю, и его ледяные глаза потеплели, отражая зелень ее взгляда.
— О том, что утро обещало мне только одиночество, — ответил он, и его алые губы
тронула едва заметная, робкая улыбка, - а теперь мне кажется, что этот берег никогда не видел ничего прекраснее твоих волос.
Майя покраснела, и ее веснушки стали еще заметнее. Гавриил со своими черными волосами и холодным взглядом казался ей прекрасным изваянием, которое она, сама того не зная, оживила своим присутствием. Он был воплощением благородной печали, а она — стихийной радостью, и в это мгновение на берегу моря два этих разных мира наконец-то соприкоснулись.
Гавриил внезапно остановился и поднял голову к небу. Там, в бесконечной лазури, застыли редкие перистые облака, похожие на обрывки старых писем. Ветер трепал его длинные черные волосы, а взгляд голубых глаз стал отрешенным и холодным, словно он смотрел не в небо, а сквозь время. Майя замолчала, почувствовав, как резко изменилось настроение ее спутника. Морщинка между его бровей прорезалась глубже, превращая его лицо в маску благородной скорби. Для Гавриила это море никогда не было просто красивым пейзажем. Оно было огромным кладбищем его сердца.
Он вспомнил тот день, много лет назад, когда берег огласил крик, который до сих пор эхом отзывался в его снах. Его младший брат, вечно смеющийся и непосредственный, исчез в этих жадных волнах. Море тогда было таким же ослепительным, но оно не вернуло его. Оно просто сомкнулось над ним, оставив Гавриилу лишь вечную вину за то, что он, старший, не уберег.
А потом была мама. Гавриил закрыл глаза, и перед ним возник ее образ: изнуренная долгой болезнью, бледная, как морская пена, она таяла на глазах. Последние месяцы ее жизни превратились в бесконечный цикл боли и надежды. Она всегда просила выносить ее кресло на берег. И в один из майских вечеров, когда солнце тонуло в воде, окрашивая мир в багрянец, она тихо ушла, прислушиваясь к шепоту прибоя. Ее рука, холодная и легкая, как сухая водоросль, соскользнула с его ладони прямо там, на песке.
Об отце он не знал ничего. Тот был призраком, тенью, человеком без лица, который оставил их еще до того, как Гавриил научился произносить свое имя. Всѐ, что у него было — это мать, брат и этот проклятый, прекрасный берег.
Гавриил глубоко вздохнул, и его алые губы плотно сжались. Он жил здесь не потому, что любил это место, а потому, что не мог оставить их одних. Ему казалось, что если он уедет, их тени окончательно растворятся в соленом тумане.
- Гавриил? — тихо позвала Майя, ее голос вернул его в реальность, - ты словно ушел куда-то очень далеко.
Он повернулся к ней. На фоне его тяжелых мыслей она казалась чем-то невероятным — живая, теплая, с волосами цвета огня, который не обжигает, а согревает. Его голубые глаза встретились с ее зелено-голубыми, и на мгновение ему стало страшно. Страшно от того, что в его мир, выстроенный из пепла и соли, ворвалось нечто настолько яркое.
— Это море… оно много забирает, Майя, —произнес он тихим, надтреснутым
голосом, - иногда мне кажется, что я тоже часть его добычи.
Просто я еще не утонул.
Он замолчал, глядя на ее веснушки, и в голове пронеслась шальная мысль: может быть, именно сегодня, в его двадцать седьмой день рождения, море решило не забирать, а впервые что-то вернуть ему? Подарить живую душу вместо тех, что оно когда-то отняло. Гавриил призадумался, глядя на горизонт, где по-прежнему кружили чайки — те самые, что уносили печали. Но его печаль была слишком тяжелой даже для сотен птичьих крыльев. Ее могла разделить только она — девушка, пахнущая солнцем и весенним ветром.
Они шли вдоль кромки воды, и тени от скал становились длиннее, ложась на песок причудливыми узорами. Майя говорила тихо, и в ее голосе слышался рокот прибоя.
— Я совсем одна в этом мире, Гавриил, — произнесла она, глядя на свои босые ноги, - горькая сиротка,за которой тянется шлейф чужой злобы, одиночества и несчастья… Меня столько раз проклинали в тех краях, где я бывала… Люди боятся странников, боятся тех, кто не похож на них. У меня нет ни дома, ни родных, ни души, кто ждал бы меня вечерами.
Гавриил слушал ее, и каждое слово отзывалось в нем острой болью. Он видел в ней отражение собственного одиночества. Его ледяные голубые глаза теплели, когда он смотрел на ее веснушки и яркие кудри, которые в сумерках казались затухающими углями.
— Теперь ты не одна, — уверенно ответил он, - мы с тобой познакомились. Ты мне нравишься, и я тебя никогда не брошу, обещаю тебе, маленькая.
Он пригласил ее в свой маленький дом, пахнущий старым деревом, солью и высушенными травами. Внутри было уютно и тихо. Гавриил зажег одну единственную свечу, и ее неровный свет заплясал на его аристократичном лице, выделяя горбинку на носу и глубокую морщинку между бровями.
Они сидели друг напротив друга в большой комнате, в гостиной. Воздух казался густым, наэлектризованным. Гавриил протянул руку и коснулся еѐ лица. Майя закрыла глаза, и в этот момент он почувствовал, что вся его прошлая жизнь, полная траура по брату и матери, была лишь долгим сном перед этим мгновением. Он склонился к еѐ алым губам. Поцелуй был сначала робким, но в следующую секунду мир вокруг Гавриила взорвался.
Вместо мягкости женского тела он вдруг почувствовал грубую, щетинистую кожу. Раздался жуткий, нечеловеческий хруст костей. Воздух в комнате наполнился тяжелым, животным запахом. Гавриил в ужасе отпрянул, но было поздно. Перед ним больше не было прекрасной девушки. В тусклом свете красной свечи стояла огромная, уродливая свинья с налитыми кровью глазами.
Существо издало пронзительный, леденящий душу визг и с невероятной силой бросилось на него. Гавриил упал на пол, больно ударившись затылком. Тяжелая туша навалилась сверху, придавливая его к доскам. Короткие, мощные передние конечности, в которых все еще угадывалось что-то пугающе человеческое, сомкнулись на его горле. Гавриил хрипел, пытаясь разжать эту хватку, его пальцы судорожно цеплялись за грубую щетину, но силы покидали его. Зрение начало застилать пеленой. Стены дома поплыли, свет свечи превратился в яркое пятно, напоминающее то самое утреннее море. И в этой наступающей темноте, в последние секунды перед забытьем, перед его внутренним взором внезапно возникла мама. Он увидел ее так ясно, будто она стояла в дверях: ее добрые глаза, ее печальный, но любящий взор. Он услышал ее голос, тихий и нежный, поющий старую колыбельную. В носу вдруг защекотал забытый аромат — запах ее фирменного черничного пирога, только что вынутого из печи, теплый и сладкий запах дома, где не было места проклятиям и злу.
- Мама... — пронеслось в его угасающем сознании.
Гавриил обмяк, и его руки упали на пол. Последнее, что он запомнил, была тень огромного зверя, заслонившая собой весь мир.
Когда сознание вернулось к Гавриилу, первым, что он почувствовал, была жгучая боль в горле и ледяной пол под спиной. Он с трудом приоткрыл веки. Зрение было мутным, но прямо перед собой он увидел очертания женской фигуры. Это была Майя. Но теперь она не казалась той робкой, несчастной сироткой, которую он встретил на берегу. Она сидела на корточках рядом с ним, и в тусклом свете затухающей свечи еѐ красота казалась неестественной, почти пугающей. Рыжие кудри ореолом рассыпались по плечам, а на лице играла широкая, торжествующая улыбка. Она улыбалась так сильно, что обнажились почти все еѐ зубы, и этот оскал был по-настоящему хищным.
—Ма...ма...- прохрипел Гавриил, пытаясь вдохнуть, но голос не слушался, из горла вырывался лишь сиплый звук.
Майя издала короткий, сухой смешок. В ее голубо-зеленых глазах больше не было ни капли тепла — только холодный расчет и облегчение.
— Тише, именинник, —ласково произнесла она,погладив его по бледной щеке, ее пальчики были холодными, как морская галька, - не трать силы.
Гавриил смотрел на нее с ужасом,вспоминая тяжелую тушу и хрип зверя, который только что душил его.
—Ты,наверное,хочешь знать,что это было? — Майя чуть склонила голову набок,любуясь его беспомощностью,- это проклятие, Гавриил. - Очень старое и очень голодное. Проклятие свиньи. Она поднялась на ноги и начала медленно прохаживаться по комнате.
—Со мной поступили точно так же, как я сейчас с тобой. Я была несчастна, Гавриил, я была заперта в этом теле зверя, которое просыпалось и требовало крови. Но есть один секрет, — она снова обернулась к нему, и еѐ зубы блеснули в полумраке, - проклятие можно передать. Но только в тот момент, когда человек находится на грани. Между жизнью и смертью, когда душа уже наполовину вышла из тела, но еще цепляется за него. Ты по ночам будешь превращаться в свинью, либо можешь передать это проклятие, малыш.
Гавриил содрогнулся. Он понял: она не просто его душила, она вымеряла каждую секунду, чтобы он не умер, но и не остался в сознании.
- Пока ты бредил своими воспоминаниями о маме и еѐ пирогах, я читала заговор, — продолжала Майя, и еѐ голос зазвучал напевно, как будто она снова произносила те темные слова, - я отдала его тебе. Заговор. А каждое слово, каждый вздох зверя теперь — твои. Я чиста. Я свободна.
Она подошла к зеркалу, висевшему на стене, и с наслаждением поправила волосы. Теперь она выглядела идеально.
- Теперь это твой дар, Гавриил, — бросила она через плечо, - твой крест. Ты можешь носить его до конца своих дней, превращаясь в чудовище в моменты страсти или гнева. А можешь найти другого... другого одинокого, доброго человека с разбитым сердцем. И когда он будет на грани смерти — просто прошепчи ему заговор.