- -
- 100%
- +
Она подошла к двери, на мгновение остановилась и посмотрела на него в последний раз.
- С днем рождения, Гавриил. Ты хотел, чтобы этот день был особенным. Что ж, я подарила тебе вечную жизнь... или вечное проклятие. Выбирай сам.
Дверь скрипнула и захлопнулась. Гавриил остался один в тишине своего дома. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри него, в самой глубине груди, что-то начало ворочаться — тяжелое, щетинистое и бесконечно голодное. За окном всѐ так же шумело море, и чайки, которые еще утром казались ему символом надежды, теперь кричали, словно празднуя чью-то неминуемую погибель.
Ночь опустилась на побережье, но это была не та ласковая майская темнота, которую Гавриил любил раньше. Теперь она принесла с собой невыносимую, ужасающую боль. Он стоял перед зеркалом, судорожно вцепившись пальцами в края комода. Его длинные черные волосы слиплись от пота, а аристократическое лицо исказилось в гримасе мучения. Внезапно кости начали перестраиваться с ужасающим хрустом. Кожа на руках стала грубеть, покрываясь жесткой серой щетиной. Его изящный нос с горбинкой
расплывался, превращаясь в плоский, влажный пятачок. Из зеркала на него взглянуло чудовище. Вместо голубых глаз — маленькие, налитые кровью бусинки, полные животного страха. Вместо алых губ — тяжелая, слюнявая челюсть. Это был не просто кабан, это было искаженное, уродливое подобие существа, в котором всѐ еще теплились остатки человеческого сознания.
— Нет! — попытался закричать он, но из горла вырвался лишь оглушительный, захлебывающийся визг.
Охваченный безумием и отвращением к самому себе, Гавриил выбежал из дома. Копыта гулко стучали по деревянному крыльцу. Он мчался к морю, надеясь, что соленая вода смоет этот кошмар или утопит его навсегда. Он бежал мимо тех самых цветов, что распустились утром, и их нежный аромат теперь казался ему тошнотворным на фоне его собственного тяжелого, звериного запаха. Он добежал до кромки воды и замер. В отражении лунной дорожки на него снова смотрел свин. Гавриил упал на колени — или на то, что стало его передними ногами — и зарылся рылом в холодный мокрый песок. В голове, словно капли яда, всплывали слова заговора, которые Майя оставила ему перед уходом. Она прошептала их ему прямо в сознание, когда он был в забытьи. Он знал каждое слово. Он знал, что нужно сделать.
«Найди того, кто слаб. Того, кто одинок. Доведи его до грани, когда душа начнет покидать тело, и шепни...»
Но как? Гавриил вспомнил взгляд матери. Вспомнил, как она учила его состраданию, даже когда им самим было нечего есть. Как он может обречь живую душу на этот ад? Как он может смотреть в глаза человеку и знать, что через минуту этот человек превратится в такое же уродство, а Гавриил будет гулять по берегу в своем красивом теле, зная, какой ценой куплена эта свобода? «Жалко ли мне? — думал он, и свиное сердце бешено колотилось в груди. — Да, мне жалко. Но смогу ли я так жить? Каждую ночь становиться этим...» Найти жертву было легко и одновременно невозможно. Летом сюда приедут сотни туристов. Одинокие девушки, ищущие любви, как Майя.
Старики, доживающие свой век. Юноши, мечтающие о море. Любой из них мог стать его спасением и его вечным проклятием. Чтобы передать проклятие, он должен был стать убийцей — не физическим, но духовным. Он должен был украсть чужую жизнь, чтобы вернуть свою. Гавриил поднял голову к небу и издал долгий, протяжный вой, в котором уже не было ничего человеческого. Море равнодушно катило волны к его уродливым ногам. Чайки спали, спрятав головы под крылья.
Он понял, что его жизнь превратилась в бесконечный зал ожидания. Теперь он — хищник, который будет ждать свою добычу. Но в его голубых (днем) глазах навсегда поселится та самая тень, которую он видел у Майи. Сможет ли он совершить это? Или он выберет остаться свином, сохранив в себе человека? Ночь была долгой, а до рассвета, когда он снова станет прекрасным Гавриилом с аристократичными губами, было еще целое море страданий.
Глава 2. Призри на смирение.
Пока на материковом берегу Гавриил в зверином обличье рыл песок и выл на луну, в нескольких милях от него, на скалистом острове, затерянном в ночном тумане, царила иная тишина. Там, в скиту, где время замерло в запахе ладана и воска, теплилась жизнь молодого инока Петра.
Петру было двадцать лет. С тех пор как, пятилетнего мальчика волны моря принесли к берегу острова, он был там. Тогда был страшный шторм. Волны бились о скалы монастырского острова с такой силой, будто хотели снести скит в пучину. Утром, когда буря утихла, монахи, вышедшие собирать прибитые к берегу водоросли, нашли на мокрых камнях чудо. Между острыми валунами, в пене и обломках дерева, лежал маленький мальчик. Ему
было не больше пяти лет. Он был едва жив, посиневший от холода, но его крошечные пальцы крепко сжимали обрывок темной ткани — кусок материнского платья. Отец Силуан, тогда еще молодой монах, поднял его на руки. Мальчик открыл глаза — пронзительно-голубые, как само небо после грозы, — и зашелся в крике.
—Мама! - звал он, захлебываясь слезами, - домой! Хочу домой!
Но монахи, жившие в строгом уединении, увидели в этом не трагедию, а божественный знак. «Море забрало его у мира и отдало Богу», — решили они.
- Петр, - произнес глядя на него Силуан и погладил его по головке, затем перекрестил его и повел в Храм.
Батюшка рассказал ему о Господе, о Богородице и о горнем мире. Он прочел ему Евангелие от Матфея. Мальчик смиренно и робко слушал его, и сердце Силуана наполнилось отеческой любовью. Он оставил его в скиту. Долгие месяцы маленький уже Петр плакал по ночам, звал брата, умолял отпустить его на тот берег, где в дымке виднелись очертания далеких домов. Он пытался бежать, бросался в воду, надеясь доплыть до матери, но старцы мягко, но твердо возвращали его назад. Они считали, что спасают его душу от грешного мира, не понимая, что разбивают его сердце.
Со временем крики утихли. Петр вырос в тишине молитв, облаченный в черное, с глазами, полными затаенной печали. Он забыл лицо матери, забыл голос брата, но в глубине его души всѐ еще жил тот пятилетний мальчик, который ждал, что за ним придут. И вот теперь, спустя много времени, Петр стоял перед иконой «Призри на смирение», и его слезы капали на холодный пол. Он чувствовал — сегодня что-то случится. Море, когда-то принесшее его сюда, снова что-то замышляло.
Он не знал иного мира, кроме суровых келий, шума прибоя о монастырские стены и бесконечного шепота молитв. Его лицо, еще не тронутое мирскими страстями, казалось прозрачным в свете лампад. В ту ночь Петр не спал. Он стоял на коленях перед иконой Божией Матери «Призри на смирение». Лик Пречистой Девы, кротко склонившей голову, смотрел на него с древней доски. Петр плакал. Его слезы не были слезами отчаяния, как у Гавриила; это были слезы сокрушения и странной, необъяснимой боли за весь мир, который он чувствовал кожей через стены своего скита.
- Пресвятая Богородица, — шептал он, и голос его дрожал, - укрепи, помилуй, не оставь мечущихся в темноте...
Он чувствовал, как этой ночью воздух над морем стал тяжелым и липким. Словно какая-то древняя скверна поднялась со дна или пришла с берега. Дверь кельи тихо скрипнула. В проеме показалась высокая фигура в черной рясе — явился старец, отец Силуан. Его седая борода серебрилась в полумраке, а глаза, видевшие на своем веку и бесовские искушения, и божественный свет, смотрели на Петра с отеческой тревогой. Силуан был единственным, кого Петр знал вместо отца.
- Не спишь, Петр? — тихо спросил старец, подходя ближе и кладя тяжелую, пахнущую землей руку на плечо юноши.
- Отче, на сердце тяжесть, — признался Петр, отирая слезы рукавом подрясника, - кажется, будто кто-то совсем рядом кричит от боли, но не человеческим голосом. Будто душа живая в капкане бьется.
Отец Силуан посмотрел в сторону окна, за которым рокотало ночное море. Он долго молчал, перебирая четки.
- Мир полон страданий, о которых ты, в чистоте своей, и помыслить не можешь, — медленно проговорил монах, - есть раны, которые наносятся не мечом, а словом злым и заговором темным. Море сегодня неспокойно... Оно несет к нашему острову чью-то беду.
Петр поднял глаза на наставника.
- Можно ли помочь такой душе, батюшка?
- Помочь можно только любовью, которая выше страха смерти, — ответил Силуан, глядя на икону,- но помни, Петр: зло хитро. Оно часто приходит в облике несчастном, прося милости, чтобы взамен забрать твой свет.
В это время на другом берегу Гавриил, вновь ставший человеком с первыми лучами рассвета, сидел на пороге своего дома. В его голове созрел план. Он слышал о ските на острове. О монахах, которые принимают любого страждущего. «Монах, — подумал Гавриил, и его алые аристократичные губы искривились в горькой усмешке, - монахи должны жертвовать собой ради других. Это их путь. Если я приду к ним, если я покажу им свою муку... Неужели Бог не захочет, чтобы я снова стал человеком за счет того, кто и так уже отдал свою жизнь небу?» Он вспомнил заговор Майи. Текст горел в его памяти огненными буквами. Осталось только найти того, кто согласится «призрить на его смирение» и подойти достаточно близко, когда наступит роковой час между жизнью и смертью. Гавриил начал готовить лодку. Он еще не знал, что на острове, перед иконой, Петр уже молится за него, призывая на помощь ту самую милость, которую Гавриил собирался украсть.
Гавриил шел к скиту, шатаясь от усталости. Он искал жертву. Кого-то чистого, кого-то, кто не будет сопротивляться, кто примет его боль как свою. Первые лучи солнца едва коснулись верхушек вековых сосен, когда Гавриил, преобразившись полностью в человека, направился туда. Он оттолкнул лодку от берега. Утренний туман, густой и белый, как парное молоко, стелился над самой водой, скрывая очертания берегов. В этой предрассветной тишине каждый звук казался оглушительным: и тихий плеск воды о борт, и мерный скрип деревянных уключин. Гавриил греб неспешно, привычными, отточенными движениями. Холодная роса осела на его огрубевших ладонях, но он не замечал холода. Его взгляд был устремлен вперед, туда, где из тумана постепенно проступал темный силуэт острова. Там, скрытый в лесной чаще, стоял скит — место тишины и уединения.
Море сегодня было удивительно спокойным, словно замерло в ожидании нового дня. Гавриил любил эти часы. В это время мир казался чистым, еще не тронутым суетой и заботами. С каждым гребком лодка разрезала зеркальную гладь, оставляя за собой расходящиеся круги, которые быстро исчезали в дымке. Когда нос лодки мягко ткнулся в прибрежный песок, солнце уже поднялось выше, окрашивая небо в нежно-розовые и золотистые тона. Гавриил вышел на берег, закрепил лодку и на мгновение замер. Отсюда, снизу, уже был виден крест на Церкви, сверкающий в первых лучах.
Воздух на острове был другой — густой, пахнущий хвоей, влажным мхом и ладаном, который, казалось, навечно впитался в эти камни и деревья. Поднимаясь по узкой тропинке к скиту, Гавриил чувствовал, как непривычное спокойствие наполняет его душу. Мысли были — прозрачными, как вода в море. Он подошел к тяжелой дубовой двери Храма, перекрестился и тихо произнес: «Господи, спаси». На острове начиналась жизнь, невидимая для мира, но полная своего глубокого, негласного смысла.
Вдруг, он увидел молодого монаха. Когда их глаза встретились — голубые напротив голубых, — воздух между ними словно застыл. Гавриил увидел перед собой юношу, чье лицо было удивительно знакомым, словно отражение в кривом зеркале времени. А Петр... Петр вдруг почувствовал, как в груди кольнуло забытое, детское тепло. Запах соли, черничного пирога и чего-то родного, что он потерял давным-давно.
— Мне плохо, — прохрипел Гавриил, хватаясь за горло, на котором еще виднелись следы пальцев Майи, - помогите мне... я умираю.
Петр, не помня себя от сострадания, подхватил незнакомца под руку.
— Иди, брат мой. Здесь ты в безопасности. Мы поможем. Идем, сейчас начнется Божественная литургия. Мне кажется, я знаю тебя.
Гавриил опустил голову, чтобы скрыть торжествующую и одновременно горькую усмешку. Он не узнал в этом монахе своего брата. Для него это был просто «объект», сосуд, в который он собирался перелить свой яд. Он не знал, что собирается убить ту самую душу, по которой плакал все несколько лет.
Божественная Литургия началась в предрассветных сумерках, когда золотой свет свечей едва разгонял густой синий полумрак Храма. Гавриил стоял в углу, прислонившись к холодной каменной стене. Дым ладана обволакивал его, смешиваясь с запахом моря, который он принес на своей одежде.
Впервые за долгие годы он слышал эти песнопения. Голоса монахов взлетали к куполу, и среди них выделялся один — чистый, высокий, наполненный неземной силой. Это пел Петр. Гавриил смотрел на него через пелену кадильного дыма и чувствовал, как внутри него что-то болезненно сжимается. Ему казалось, что он стоит на краю пропасти: с одной стороны был этот свет и покой, а с другой — черная бездна, в которой уже ворочался зверь. Заговор в кармане казался раскаленным углем, обжигающим бедро.
Когда служба закончилась, Петр подвел Гавриила к отцу Силуану. Старец ждал их в притворе, его взгляд был глубоким и проницательным, словно он видел не только лицо Гавриила, но и ту тьму, что затаилась у него под сердцем. Они остались одни. Гавриил, не выдержав тяжести тайны, заговорил. Он рассказал всё: о Майе, о поцелуе, о страшном превращении в уродливого свина и о заговоре, который должен был спасти его ценой чужой души. Он говорил быстро, захлебываясь словами, его алые губы дрожали, а морщинка в межбровье превратилась в глубокий шрам. Отец Силуан слушал молча, перебирая четки. Когда Гавриил замолк, старец положил руку ему на плечо.
— Сын мой, — тихо произнес он, — то, что ты называешь спасением, есть лишь погибель. Ты хочешь купить свободу ценой чужого ада? Разве можно вылечить рану, нанеся ее другому?
— Я не могу так жить! — вскричал Гавриил, - каждую ночь я становлюсь чудовищем! Я хочу быть собой!
— Твой путь теперь другой, — твердо ответил отец Силуан, - это твой крест, Гавриил. Тяжелый, горький, но твой. Тебе нужно смириться перед волей Господней. Оставайся здесь. Ходи на службы, молись, исповедуйся и причащайся. Смири свое сердце, и, быть может, Господь, видя твое покаяние, сам решит — нужно ли снимать с тебя это бремя. Смирение — вот единственное лекарство.
Слово «смирение» ударило Гавриила, как хлыст. Внутри него вспыхнуло яростное, непокорное пламя. Смириться? Ждать милости, будучи каждую ночь зверем?
— Смириться?! — его голос сорвался на крик, эхом разнесшийся по тихому Храму, - ты предлагаешь мне гнить заживо в этой шкуре?! Старик, ты не понимаешь моей боли!
Гнев закипел в его жилах, смешиваясь с проклятием. На глазах у ошеломленного старца лицо Гавриила начало искажаться. Нос расплылся, челюсть выдвинулась вперед, и на пару мгновений из-под черных волос проступило рыло дикого, яростного кабана. Раздалось жуткое хрюканье, смешанное с человеческим стоном. Но трансформация так же быстро отступила, оставив Гавриила тяжело дышащим, с обезумевшими глазами. Он снова был человеком, но в его облике теперь было больше зверя, чем в самую темную ночь.
— Будьте вы прокляты со своим смирением! — проорал он, отталкивая батюшку Силуана.
Гавриил вылетел из Храма, не замечая Петра, который стоял во дворе с корзиной хлеба и смотрел на него с невыразимой печалью и любовью. Гавриил бежал вниз по тропинке, спотыкаясь о корни сосен, преследуемый запахом ладана, который теперь казался ему удушливым.
Он добежал до берега, прыгнул в лодку и яростно оттолкнулся от острова. Его руки, всё еще дрожащие от гнева, впились в весла.
— Я найду другого! — кричал он в пустоту моря, - не буду рабом этого проклятия!
А на берегу, у самой кромки воды, стоял Петр. Он смотрел вслед уплывающей лодке, и по его щекам текли слезы. Он не знал, почему этот красивый и страшный человек так ранил его сердце, но он чувствовал, что их связь глубже, чем просто случайная встреча в тумане.
Гавриил греб прочь, к материку, к людям, не зная, что в эту минуту он убегает от единственного человека, который мог бы разделить его ношу по любви, а не по заговору. Проклятие свиньи торжествовало: оно питалось его гневом, становясь с каждой минутой всё сильнее.
***
Солнце уже поднялось выше, и туман над островом начал таять, обнажая суровые контуры скал. Гавриил уже скрылся за дымкой, но тяжелое эхо его криков всё ещё, казалось, вибрировало в воздухе монастырского дворика.
Петр вышел из тени колонны. Он стоял там всё это время, сжимая в руках четки, и каждое слово Гавриила резало его по сердцу. Он видел это страшное, мгновенное превращение — видел, как чистый лик незнакомца исказила звериная маска. Но вместо ужаса Петр почувствовал лишь безграничную, разрывающую душу жалость.
— Отче, — тихо позвал он, подходя к старцу Силуану, - я слышал всё.
Старец медленно повернулся. Его лицо выглядело очень старым и изможденным в ярком утреннем свете. Он тяжело оперся на свой посох.
— Знаю, что слышал, Петр. У тебя чуткое сердце, а такие сердца первыми принимают на себя удар.
— Я хочу спасти его, отче, — голос юноши окреп, - он ведь не по своей воле несет этот ужас. Его обманули, его предали. Разве мы можем оставить его в такой беде? Я готов... я готов помочь ему нести этот крест. Если нужно, я пойду за ним.
Силуан строго посмотрел на своего воспитанника. В его глазах светилась не только мудрость, но и страх за этого чистого юношу, которого он вырастил как сына.
— Не смей даже помышлять об этом, — сурово ответил старец, - ты не понимаешь, с какой древней и темной силой имеешь дело. Тот заговор, о котором он говорил, — это яд, который пожирает не только тело, но и душу. Если ты попытаешься вмешаться без воли Божией, ты сам пострадаешь. Ты можешь потерять всё, что обрел в этих стенах. Его путь — это путь борьбы с собственной гордыней. Пока он не смирится, никто не сможет ему помочь.
— Но он же погибнет там, один! — воскликнул Петр, и слезы снова подступили к его глазам.
— Молись за него, — отрезал отец Силуан, - молитва — единственное оружие, которое тебе дозволено. А теперь иди в свою келью. Остынь и подумай о том, что смирение нужно не только ему, но и тебе.
Петр низко поклонился, не смея перечить наставнику, но внутри него всё кричало от несправедливости. Он медленно пошел по тропинке к своему маленькому жилищу, скрытому среди сосен.
Воздух был полон ароматов хвои и моря, но Петр не замечал красоты. Он вспоминал лицо Гавриила. Почему оно так преследовало его? Почему при виде этого человека в его памяти всплывали обрывки снов: вкус маминого пирога, теплая рука, сжимающая его ладонь, и чей-то голос, зовущий его по имени, которого он не носил уже четырнадцать лет?
У порога кельи его ждал старый серый кот по имени Дымок. Кот был единственным существом на острове, которому Петр мог доверить свои самые сокровенные мысли. Почувствовав печаль хозяина, Дымок звонко мяукнул и потерся головой о его ноги, обвивая хвостом подол черного подрясника.
Петр зашел внутрь. Келья была маленькой и бедной: узкая кровать, стол с книгами и икона в углу. Он сел на лавку, и Дымок тут же запрыгнул к нему на колени, устраиваясь поудобнее, и начиная свое мерное, успокаивающее мурлыканье.
Юноша гладил мягкую шерсть кота, глядя в окно на синюю полоску моря. Там, где-то за горизонтом, Гавриил сейчас боролся со своим гневом и страхом.
— Дымок, он ведь мой брат... — прошептал Петр, и сам испугался своего открытия, - я не знаю, как это объяснить, но я чувствую это каждой каплей крови. Как я могу бросить его?
Кот лишь прикрыл глаза, продолжая мурлыкать, словно сочувствуя неразрешимой задаче своего друга. Петр взял в руки старую Псалтирь, но буквы расплывались перед глазами. Он понимал, что старец Силуан прав — лезть в пасть к зверю опасно. Но он также знал, что любовь «не ищет своего» и не боится ран.
В тот вечер Петр долго не зажигал свечу. Он сидел в темноте, слушая тишину острова, а в его голове созревал план, который шел вразрез со всеми правилами монастыря, но который диктовало ему его любящее сердце. Он еще не знал, что Гавриил уже вернулся на берег и, ослепленный гневом, начал искать свою первую жертву среди людей.
***
Вернувшись на материк, Гавриил не пошел сразу домой. Он бродил по набережной. Солнце палило, и яркие краски курортного дня вызывали у него приступы тошноты. Он смотрел на туристов. Вот молодая пара смеется, поедая мороженое. Вот пожилой мужчина читает газету в тени зонтика. Вот шумная компания молодежи бежит к воде. Раньше он бы не обратил на них внимания, но сейчас внутри него что-то глухо рычало. Проклятие свиньи начало пускать корни в его душу: он видел в людях не братьев, а лишь «материал», сосуды для своего избавления. Злоба, тяжелая и липкая, застилала глаза.
«Почему я? — думал он, вглядываясь в лица прохожих, - почему я должен страдать, а они — радоваться жизни? Кто-то из них сегодня может стать мной. Одно слово, один вздох... и я снова буду свободен». Он прищурился, приметив одну одинокую женщину, которая сидела на краю пирса, печально глядя вдаль. Она выглядела слабой, изможденной — идеальная цель. Гавриил сделал шаг к ней, его рука в кармане сжалась на листке с заговором. Но в этот момент в его голове, перекрывая шум прибоя, зазвучал голос Петра, поющего на Литургии. Чистый, невинный голос, в котором не было ни капли яда. Гавриил замер. Он вспомнил лицо старца Силуана — его спокойные, всевидящие глаза. «Разве можно вылечить рану, нанеся ее другому?» — эхом отозвались слова монаха. Гавриил посмотрел на свои руки. Они были бледными, аристократичными, но могут стать в крови. Если он передаст проклятие, он навсегда убьет в себе человека — даже если его лицо останется прежним. Он станет таким же, как Майя: красивой оболочкой с мертвым, звериным сердцем.
Резко развернувшись, он почти бегом бросился прочь от пляжа, от людей, от искушения. Он вернулся в свой маленький домик на берегу. Здесь всё еще пахло Майей — легкий, обманчивый аромат, который теперь вызывал у него содрогание. Гавриил сел на пол прямо у двери. Морщинка между его бровями прорезалась так глубоко, что казалось, она останется там навечно.
— Старец прав, — прошептал он в пустоту комнаты, - если я отдам это другому, я стану хуже того зверя, в которого превращаюсь.
Он достал листок с заговором. Его алые губы сжались в узкую линию. Медленно, дрожащими пальцами, он начал рвать бумагу на мелкие кусочки. С каждым клочком, падающим на пол, ему казалось, что он отрывает от себя часть надежды на легкое спасение.
— Это мой крест, — повторил он слова Силуана, и на этот раз в его голосе не было гнева, только бесконечная усталость, - мой день рождения. Мой подарок. Мое наказание.
Вечерние сумерки начали сгущаться. Гавриил знал, что скоро наступит ночь, и его тело снова начнет предательски меняться. Но теперь в его душе, среди тьмы и страха, затеплилась крошечная искра — смирение, о котором говорил старец. Он подошел к окну и посмотрел на далекий остров, где среди деревьев сиял крест. Он не знал, что там, в своей келье, Петр, поглаживая кота Дымка, молится за него так истово, как не молился никогда в жизни.
Гавриил опустился на колени перед окном. Он не умел молиться, он не знал слов, но он просто смотрел на море и шептал:
— Помоги мне... если Ты слышишь. Не дай мне стать зверем внутри.
Ночь накрыла берег черным покрывалом. Кости Гавриила снова начали хрустеть, кожа грубеть, а человеческий крик перешел в надрывный визг. Но в эту ночь уродливый свин не побежал к людям. Он остался запертым в доме, один на один со своей мукой, добровольно приняв свою ношу, чтобы мир остался прежним. Это была его первая победа над проклятием — победа человека над зверем.
***
Несмотря на годы, проведенные в стенах скита, Петр так и не принес монашеских обетов. Он носил подрясник и жил по уставу, но в глубине души всё еще оставался тем маленьким мальчиком, который смотрел на горизонт в надежде на спасение. Его жизнь в изоляции сделала его робким и асоциальным: он терялся при виде незнакомцев, не знал законов мирской жизни и чувствовал себя по-настоящему спокойно только в тишине Храма или в компании Дымка.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».