- -
- 100%
- +
Дизайнер обложки Лилит Рокс
© Лилит Рокс, 2026
© Лилит Рокс, дизайн обложки, 2026
ISBN 978-5-0069-8164-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Глава 1. Туман
Октябрь высасывал цвета из мира. За стеклом «шевроле» восемьдесят пятого года, который мать называла «наша последняя ценность», все давно стало серым: асфальт, небо, бесконечная лента деревьев, тянущаяся вдоль пустой трассы. Рори перестала смотреть на часы после того, как они в третий раз проехали мимо одной и той же бензоколонки с облупившейся вывеской Shell. Теперь время измерялось иначе — количеством выкуренных матерью сигарет. Пепельница на приборной панели уже напоминала ощетинившегося ежа.
Она прижималась лбом к холодному стеклу, и вибрация от мотора отдавалась в висках глухой, ноющей болью. После третьего часа лес перестал меняться. Рори смотрела, как на стекле от её дыхания появляется мутное пятно, искажающее и без того призрачный мир.
Мать курила, пуская дым в щелку приспущенного окна. Пепел срывался с сигареты серебристой струйкой и исчезал в серой мгле за спиной. Из динамиков, сквозь шипение дешевой магнитолы, Мадонна хрипло обещала стать для кого-то материалисткой. Кассету купили на последней заправке за три доллара, и теперь плёнка, кажется, начинала плавиться от жары.
— Рори, — голос матери прозвучал сухо, без просьбы, скорее как констатация факта. — Перестань дышать на стекло. Оставишь разводы. Потом не ототрешь.
Рори отодвинулась. Она давно привыкла, что интонации матери — это не проявление злости, а просто режим энергосбережения. Как старая, уставшая батарея.
— Сколько еще? — спросила она, скорее чтобы нарушить тишину, чем из любопытства.
— Час. Может, два. — Мать вздохнула, гася окурок в пепельнице. — Терпи. Сама знаешь, я не хотела этого переезда не меньше твоего.
Рори ничего не ответила. Она знала только одно: её отец, который «просто собрал вещи и ушел, потому что так будет лучше», остался в Бостоне. Вместе с её старой школой, единственной подругой, которая перестала звонить через месяц после развода, и запахом пиццы из любимого кафе на углу. Вся её прошлая жизнь теперь умещалась в один чемодан, который, как чемодан без ручки — и нести тяжело, и бросить жалко.
Она снова прижалась к стеклу, но на этот раз не дышала. Лес за окном сгущался. Деревья, высокие сосны с тёмной корой, росли все ближе друг к другу, их ветви переплетались над дорогой, создавая живой тоннель. Свет пробивался сквозь них редкими, косматыми лучами. Рори показалось, что воздух за стеклом стал другим. Более плотным, тяжелым. Она почти чувствовала его вкус: приторно-сладкий, с примесью прелых листьев и чего-то еще, неуловимого, но навязчивого.
— Мам, здесь пахнет по-другому, — сказала она, удивившись собственному голосу.
— Чем? — спросила мать, не поворачивая головы.
— Не знаю. — Рори задумалась, пытаясь подобрать точное слово. — Тиной. Или рыбой. Только откуда здесь рыба? Мы же в лесу.
Мать промолчала. Но Рори заметила, как её пальцы сильнее сжали руль, побелев на костяшках.
Дорога резко пошла под уклон, и лес расступился, будто нехотя, открывая небо. Оно было тяжелым, набухшим дождём, который никак не мог пролиться. И под этим свинцовым небом, внизу, в широкой долине, лежало озеро.
Рори ахнула.
Она никогда не видела такой воды. Озеро было огромным — противоположный берег тонул в сизой дымке, терялся, исчезал. Но не размер пугал. Цвет. Вода была черной. Не темно-синей, не серо-зеленой, не цвета мокрого асфальта. А именно черной. Как нефть. Как смола. Как деготь, которым покрывают днища старых лодок. Вода лежала неподвижно, тяжело, словно не желая подчиняться ветру, гуляющему над ней. Казалось, она смотрит в ответ.
— Красиво, — сказала мать, и в голосе её не было уверенности, только желание убедить себя в этом. — Необычно.
Рори не ответила. Она смотрела на озеро, и в груди разрасталось странное, тошнотворное чувство — смесь первобытного страха и необъяснимого притяжения. Так бывает, когда стоишь на краю высокой крыши и тело одновременно хочет отшатнуться и шагнуть вперед.
В этот момент она услышала звук.
Он пришел ниоткуда и отовсюду сразу. Низкий, гулкий удар колокола. Такой силы, что, казалось, вибрация прошла сквозь кузов машины, сквозь сиденье, сквозь её собственные кости. Звук прокатился по долине, отразился от леса, от воды, от самого неба и вернулся эхом.
— Мам, ты слышала? — выдохнула Рори, не веря своим ушам.
— Что? — мать нахмурилась, прислушиваясь.
— Колокол.
Мать замерла, вслушиваясь в тишину. Секунда. Две. Три.
— Нет, Рори. Здесь нет церквей. Мы в глуши. Здесь даже радио не ловит, только кассеты.
Рори обернулась к озеру. Звук повторился. Еще один удар, протяжный, печальный, полный такой тоски, что у неё защемило сердце. Она вгляделась в черную гладь и похолодела. Она видела, как по воде, от самого центра, пошли круги. Идеальные, ровные круги, расходящиеся во все стороны. Хотя ветра не было. Совсем.
— Там, — прошептала Рори, прижимаясь лбом к стеклу так сильно, что оно запотело от её дыхания. — В воде.
Мать бросила на неё быстрый, колючий взгляд. И в этом взгляде Рори увидела то, чего раньше никогда не замечала — страх. Не за себя. За неё, за Рори. Глубокий, давний страх, который мать носила в себе годами.
— Нам пора, — сказала мать, резко нажимая на газ. Двигатель взревел, машина рванула вперед. — Темнеет.
Они покатились вниз, к городу, который виднелся на берегу озера. Рори вцепилась взглядом в открывшуюся панораму: скопление серых деревянных домов с острыми крышами, старая, полуразрушенная пристань, вдающаяся в воду, как сломанный палец. И две башни, два стража — церковь и маяк.
Церковная колокольня взрезала свинцовое небо, но колокол под её шпилем висел неподвижно, тёмный и тяжёлый. Он молчал. А на мысе, на самом краю, уже зажигался маяк. Белая башня с чёрной крышей, одинокая и строгая. Один живой глаз в наступающей темноте.
— Силвер-Лок, — прочитала мать название на покосившемся указателе, и голос её дрогнул. — Город на Серебряном озере.
— Почему озеро называют Серебряным, если оно черное? — спросила Рори, не отрывая взгляда от маяка.
Мать не ответила. Она смотрела только на дорогу, вцепившись в руль так, что побелели костяшки.
Город встретил их тишиной. Они въехали на главную, и единственную, улицу. Дома стояли плотно друг к другу, жались за защитой, словно боялись пространства. Ставни на окнах были закрыты, хотя день только клонился к вечеру и свет был еще вполне терпимым. Ни детей, играющих в мяч, ни собак, ни прохожих с сумками. Пустота.
На крыльце одного из домов, в старом плетеном кресле, сидел старик и курил трубку. Он смотрел прямо на их машину, но его глаза были пустыми, выцветшими, словно он видел не её, а что-то за её спиной. Что-то в той стороне, откуда они приехали. Рори, повинуясь странному импульсу, помахала ему рукой. Старик не ответил. Он даже не моргнул.
— Здесь все такие странные? — спросила Рори, когда они миновали старика.
— Привыкнешь, — отозвалась мать, и это прозвучало не как обещание, а скорее как приговор.
Их дом оказался на отшибе, почти у самого леса. Серый, двухэтажный, с облупившейся краской на веранде и пустым креслом-качалкой, которое мерно покачивалось на ветру. Сосны обступили его со всех сторон так плотно, что казалось, дом не стоит на поляне, а прячется в чаще, затаился, ждет.
— Наш новый дом, — сказала мать, глуша мотор. В наступившей тишине её голос прозвучал неестественно громко. — Ну как тебе?
Рори вышла из машины. Воздух ударил в лицо влажным, тяжелым одеялом. Он действительно пах рыбой. Густо, насыщенно, как на берегу моря после шторма, хотя до воды, по её прикидкам, было не меньше десяти минут быстрой ходьбы. Тишина стояла абсолютная. Звенящая, плотная, она давила на уши так, что Рори слышала гул собственной крови.
Только колокол.
Он снова зазвонил. Один раз. Глухо, обреченно.
На этот раз мать вздрогнула и резко обернулась к озеру, которого отсюда не было видно.
— Ты слышала? — спросила Рори, хотя ответ уже знала.
— Да, — голос матери дрогнул, сорвался на шепот. — Идем в дом. Быстро.
Они почти взбежали на крыльцо. Мать дрожащими руками возилась с ключами, проклиная старый замок. Когда дверь наконец открылась, она втолкнула Рори внутрь и захлопнула её за собой, прижавшись спиной к дереву, словно за ними кто-то гнался.
Внутри пахло сыростью, старым деревом и нафталином. Мебель была чужой: темный дубовый шкаф с резными дверцами, на которых чьи-то руки вырезали странные символы — круги, перечеркнутые линиями, тяжелые бордовые шторы на окнах, пыльная люстра под потолком. В прихожей висело зеркало в потемневшей раме. Рори взглянула в него и увидела свое отражение — бледное, с огромными испуганными глазами, похожее на привидение.
Она начала подниматься по лестнице, и на каждом шагу её провожали глаза. Стены здесь были увешаны фотографиями в потемневших рамках — люди в старомодной одежде, с серьёзными, неулыбчивыми лицами смотрели на неё сверху вниз. Одна женщина, молодая, со светлыми волосами, уложенными в высокую прическу, привлекла её внимание. Она стояла у самого края фотографии, будто хотела выйти из неё, и смотрела прямо в объектив. Прямо на Рори.
— Твоя комната наверху, — донеслось снизу. — Окна выходят на озеро.
Рори заставила себя отвести взгляд от фотографии и пошла дальше. Коридор наверху утопал в темноте. Единственная лампочка под потолком мигала, разбрасывая неровный, дергающийся свет. Дверь в конце коридора была приоткрыта, и из щели сочилась чернота.
Она толкнула дверь.
Комната оказалась маленькой, с косым потолком, из-за чего она напоминала каюту на корабле. Узкая кровать, покрытая шерстяным пледом в крупную красно-черную клетку. Письменный стол у окна, заваленный старыми журналами. Платяной шкаф, тот самый, с вырезанными символами — точно такими же, как внизу.
Но главным было окно.
Огромное, во всю стену, оно выходило прямо на озеро. Отсюда, с высоты второго этажа, оно казалось еще больше, еще чернее, еще бездоннее. Солнце почти село, и последние лучи окрашивали воду в густой, кроваво-багровый цвет. На мысе мигал маяк.
И на воде, прямо посередине этой багровой глади, горел еще один огонек.
Рори прижалась лицом к стеклу. Огонек был маленьким, дрожащим, голубоватым. Он не плыл по течению, а стоял на месте. Просто горел посреди черной воды, никуда не двигаясь.
— Что это? — прошептала она, и её дыхание вновь затуманило стекло.
И в этот момент огонек исчез. Без вспышки, без звука. Просто погас, будто его и не было.
Рори зажмурилась, сильно, до разноцветных кругов, протерла глаза кулаками, снова посмотрела. На озере было темно. Только маяк мигал вдалеке, отсчитывая секунды.
— Показалось, — сказала она вслух, чтобы убедить себя. Голос прозвучал тонко и неубедительно.
Она отошла от окна, стараясь не смотреть на черный провал за стеклом. Разобрала постель, переоделась в пижаму. Старая пижама, привезенная из Бостона, пахла домом и показалась вдруг чужой и неуместной здесь.
Мать зашла пожелать спокойной ночи. Поцеловала в лоб быстрым, сухим поцелуем. Глаза у неё были уставшие, красные, и мысли, казалось, витали где-то далеко.
— Спи, Рори. Завтра трудный день. Новая школа. Новые люди.
— Я не хочу в новую школу, — буркнула Рори в подушку.
— Знаю. — Мать помолчала. — Но придется.
Дверь закрылась, щелкнул замок. Рори осталась одна в темноте. Она лежала, глядя в потолок, на котором плясали тени от веток за окном. Дом жил своей жизнью: скрипел, вздыхал, перешептывался сам с собой. Где-то ритмично капала вода. То ли плохо закрытый кран, то ли дождь начался.
Кап. Кап. Кап.
Она считала капли, чтобы отогнать страх. На двадцать седьмой её сознание поплыло, и она провалилась в сон.
Туман был тем же, что и на дороге. Только теперь он заполнял всё. Густой, как молоко, он струился между пальцев, обволакивал лицо, забивался в нос и рот сладковатым приторным привкусом гнили. Рори шла по берегу, не чувствуя под ногами гальки. Казалось, она плывет над землей.
Она знала, что это сон. Знала, но не могла проснуться.
Колокол звонил настойчиво, требовательно, и с каждым ударом туман сгущался всё сильнее, давил на грудь, мешал дышать.
— Иди сюда, — позвал голос. Женский, певучий, красивый. — Иди ко мне.
Рори пошла на голос. Она не хотела, но ноги сами несли её вперед, к воде, которая чернела сквозь белую пелену.
— Не бойся, — пел голос. — Я не сделаю тебе больно. Я просто хочу посмотреть на тебя. Ты похожа на неё.
— На кого? — спросила Рори, и голос её прозвучал глухо, словно из-под ваты.
— На ту, что была до тебя. Она обещала вернуться. — Голос дрогнул, в нем появились нотки отчаяния. — Ты вернулась?
Вода была уже у самых ног. Рори опустила взгляд и увидела свое отражение. Но это была не она. Из черной глубины на неё смотрело другое лицо. Меняющееся, текучее, как воск. Секунду это была красивая девушка со светлыми волосами, в белом платье. В следующую — её кожа серела, глаза становились черными безднами, а изо рта текла вода.
— Посмотри на меня, — попросил голос.
Рори подняла глаза.
Из воды поднималась девушка. Сначала появились руки: белые, полупрозрачные, с длинными тонкими пальцами. Потом плечи, шея, лицо. Мокрая, бледная, в белом платье, которое облепило её тело, как вторая кожа. Вода стекала с волос, с подбородка, с кончиков пальцев. Она стояла на воде, не погружаясь.
— Кто ты? — прошептала Рори.
Девушка наклонила голову, и вода хлынула из её рта, заливая подбородок, платье, стекая в озеро.
— Жду, — выдохнула она, и голос шёл словно со дна глубокого колодца. — Ты… вернулась?
— Я не знаю тебя.
— Знаешь. — Девушка шагнула ближе. Ледяные пальцы коснулись щеки Рори. — Там, — она свободной рукой указала куда-то в туман, за спину Рори. — Моя правда. В воде. Найди.
— Что найти? Где?
Но девушка уже таяла, растворялась в тумане. Только губы шевелились беззвучно, и Рори прочитала по ним одно слово:
«Освободи».
Рори закричала.
Она проснулась от собственного крика, раздирающего горло.
Сердце колотилось так, что ребра, казалось, сейчас треснут. Пижама прилипла к телу, мокрая от пота. В комнате было темно, только бледный, призрачный свет луны пробивался сквозь щель в шторах, рисуя на полу длинную светлую полосу.
Рори села на кровати, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Она все еще чувствовала на щеке прикосновение ледяных пальцев.
— Это просто сон, — прошептала она, зажимая рот руками, чтобы не разбудить мать. — Просто сон.
Она заставила себя встать. Ноги дрожали и подкашивались. Рори подошла к окну, отдернула штору.
Озеро лежало внизу, черное, спокойное, бесконечное. Луна, вырвавшаяся из-за туч, отражалась в воде длинной, дрожащей серебряной дорожкой.
И на середине этой дорожки горел огонек. Маленький, дрожащий, голубоватый.
А на дорожке, прямо напротив её окна, стояла девушка в белом. Она смотрела на Рори. И даже с такого расстояния, в темноте, Рори видела — она улыбается.
Шторы выпали из ослабевших рук. Рори отшатнулась от окна, споткнулась о стул, упала на кровать, забилась в угол, натянув одеяло до самого подбородка.
Она не спала всю ночь. Сидела, вцепившись в одеяло, и смотрела на дверь. Ждала, что она откроется. И боялась, что это произойдет.
А когда за окном начало светать, и серый, безрадостный рассвет выполз из-за леса, она наконец решилась снова подойти к окну. Огонек погас. Девушки не было. Только озеро — спокойное, черное, безмолвное.
Утром мать нашла её сидящей в углу комнаты. Рори сидела, обхватив колени руками, и сжимала в ладони маленький серебряный крестик. Она не помнила, откуда он взялся — просто в какой-то момент ночи он оказался у неё в руке. Маленький, нагретый её теплом.
— Рори, — мать присела рядом на корточки, голос её дрожал от страха. — Рори, что случилось?
Рори посмотрела на неё. Хотела рассказать всё. Про сон. Про девушку. Про огонек на озере. Про ледяные пальцы, которые коснулись её щеки. Но что-то внутри, какой-то древний инстинкт самосохранения, приказал ей молчать. Мать не поймет. Или поймет, и тогда станет только хуже.
— Мне приснился сон, — сказала Рори, и голос её прозвучал глухо, как у той девушки из кошмара. — Просто страшный сон.
— Просто сон, — с облегчением выдохнула мать и прижала её к себе. — Просто сон. Здесь новый дом, новая жизнь. Ты переволновалась. Это нормально.
Рори позволила себя обнять. Уткнулась лицом в плечо матери, вдохнула знакомый запах её духов, смешанный с запахом сигарет. И промолчала.
Мать помогла ей подняться, заставила умыться, одеться.
— Сегодня поедешь в школу? — спросила она осторожно. — Может, отдохнешь денек?
— Нет. — Рори покачала головой. Она вдруг остро, до физической боли, захотела оказаться среди людей. В шуме, в гаме, в суете. Подальше от этой тишины, от этого дома, от этого окна, выходящего на черную воду. — Я поеду.
Мать кивнула, не став спорить.
— Хорошо. Тогда собирайся.
Она ушла вниз. Рори подошла к окну. Солнце вставало над лесом, заливая всё жидким золотом. Озеро было обычным. Просто большим, черным водоемом. Без огней, без фигур. Спокойным.
Она разжала ладонь и посмотрела на крестик. Маленький, старый, серебряный, с потертым распятием.
Ничего не случилось, сказала она себе в тысячный раз. Просто сон.
Но крестик в руке она сжимала до самой школы.
Глава 2. Новая
Солнце било в глаза сквозь неплотно задернутые шторы, и Рори зажмурилась, пряча лицо в подушку. Простыня была влажной и сбившейся в комок — она вертелась всю ночь, хотя не спала почти ни минуты. Вертелась и смотрела на дверь. Ждала.
Но дверь так и не открылась.
Рори села на кровати, растирая ладонями затекшую шею. В комнате было холодно — батареи здесь, кажется, не работали с прошлого века. Она поднесла руку к щеке — туда, где ночью касались ледяные пальцы. Кожа была обычной, теплой. Ни следа. Ничего.
Она натянула одеяло до подбородка и уставилась в стену.
Сон был слишком реальным. Она все еще слышала тот голос, идущий со дна колодца: «Освободи». Все еще видела, как девушка в белом тает в тумане, оставляя после себя только мокрый след на камнях.
Но это же сон. Просто сон.
Рори перевела взгляд на тумбочку. Крестик лежал там, где она оставила его ночью — маленький, серебряный, с потертым распятием. Значит, не приснилось. Значит, она действительно сжимала его в руке, когда мать нашла её утром в углу.
— Ты скоро? — голос матери донесся снизу, приглушенный расстоянием и скрипучими половицами. — Завтрак стынет!
— Иду! — крикнула Рори и замерла, прислушиваясь к собственному голосу. Обычный голос. Почти.
Она спустилась вниз, стараясь не смотреть на стены с фотографиями. Но краем глаза все равно увидела ту женщину — светловолосую, в старомодной прическе. Та по-прежнему стояла у самого края фотографии, будто хотела выйти из нее. И смотрела прямо на Рори.
— Садись, — мать поставила на стол тарелку с яичницей и беконом. Сама она уже была одета, причесана, при полном макияже — собиралась на работу. — Ешь быстро, я тебя подброшу до школы, а то опоздаешь в первый же день.
Рори села, взяла вилку. Есть не хотелось совершенно. Кусок бекона напоминал резину, яйцо — безвкусную массу. Она жевала и смотрела в окно, выходившее на задний двор, где сосны подступали к самому крыльцу. Между их стволами угадывалась черная полоса воды.
— Рори. — Мать села напротив, загородив обзор. — Ты меня слышишь?
— Что?
— Я говорю, если будут проблемы в школе — сразу звони. Мне, или в полицию. — Она помолчала. — Город маленький, люди здесь… специфические.
— Какие? — спросила Рори, откладывая вилку.
— Другие. — Мать отвела взгляд. — И не ходи одна к озеру. Особенно в темноте.
Она не стала объяснять, что значит «другие». И Рори не стала спрашивать. Между ними давно установилось неписаное правило: не лезть друг другу в душу. Так было проще выживать.
Мать высадила её у школы через десять минут. Красное кирпичное здание с облупившейся краской на оконных рамах и высокой трубой котельной, из которой валил белый пар, напоминало старые фотографии психиатрических лечебниц, которые Рори видела в каких-то книгах. То же ощущение тяжести, закрытости, безысходности.
— Ну, давай, — мать наклонилась, открывая дверцу. — Вечером увидимся.
Рори вышла. Машина уехала, оставив её одну на тротуаре перед школьными воротами.
Она стояла, сжимая в руках рюкзак, и чувствовала себя приговоренной к казни. Вокруг сновали ученики — обычные подростки в джинсах и куртках, с рюкзаками за плечами, с криками и смехом. Обычные. Нормальные. Не такие, как она.
Рори поймала себя на мысли, что впервые в жизни завидует нормальности. Завидует этим девчонкам, которые могут смеяться, не думая о том, что ночью к ним приходят призраки. Завидует парням, которые пинают мяч на школьном дворе и не знают, каково это — смотреть в черную воду и видеть там свое отражение, которое не ты.
— Эй, ты новенькая?
Голос раздался сзади, и Рори резко обернулась. Перед ней стояла девушка. Странная. Очень странная.
Длинное темно-зеленое платье с высоким воротником, старомодные ботинки на шнуровке, черные волосы, собранные в два пучка по бокам головы, как у принцессы Леи, только вместо светлого платья — этот мрачный наряд. На шее — деревянный крест, грубый, явно ручной работы. И глаза — живые, любопытные, изучающие.
Девушка улыбалась. Открыто, дружелюбно, и от этой улыбки Рори вдруг стало легче. Всего на грамм, но легче.
— Привет, — сказала странная девушка. — Я Лили. Лилиан Гринвуд, но, если назовешь меня Лилиан, я обижусь и перестану с тобой разговаривать. А разговаривать нам нужно, потому что ты новенькая, а я здесь главная по новеньким. Так заведено. Я сама себе эту должность придумала, но никто не спорит, потому что со мной спорить бесполезно. Ты как, любишь спорить?
Рори моргнула. Информации было слишком много, и она не успевала ее перерабатывать.
— Я… Рори, — выдавила она наконец.
— Рори? — Лили склонила голову набок, разглядывая её с неподдельным интересом. — Классное имя. Необычное. Звучит как у героини готического романа. Тебе идет. — Она сделала паузу и добавила уже серьезно: — У тебя взгляд такой… глубокий. Как будто ты уже видела что-то такое, чего другие не видели. Видела?
Рори вспомнила ночной кошмар. Девушку в воде. Ледяные пальцы на щеке. Черную гладь озера и огонек, гаснущий в темноте.
— Не знаю, — ответила она уклончиво.
— Ну и ладно, — легко согласилась Лили. — Потом расскажешь, если захочешь. Идем, провожу тебя в класс, а то ты тут потеряешься. Тут, знаешь, все коридоры одинаковые, как в лабиринте. Местный архитектор, говорят, был немного того, строил по принципу «чтобы дети не сбежали». Представляешь? Псих, наверное. Или просто детей не любил. У тебя есть братья или сестры?
— Нет.
— Повезло. У меня две младшие сестры, обе ужасные. Одна постоянно плачет, вторая постоянно орет. Дома как в сумасшедшем доме. Я поэтому и в школу с радостью хожу — хоть немного тишины. Хотя какая тут тишина, сама увидишь…
Лили тараторила без остановки, и Рори поймала себя на том, что слушает её с благодарностью. Голос Лили заполнял тишину, не оставляя места для мыслей о черной воде и горящих огнях. Она говорила так быстро, словно боялась, что если замолчит, случится что-то страшное. Или словно проверяла Рори на прочность — выдержит ли та этот поток или сломается.