Злость

ЗЛОСТЬ

Васькина жизнь была пыткой и адом. По крайней мере, он сам так считал. И впереди не было никакого просвета. Дом-работа-кредиты, дочка с сыном, вечно тянущие из него жилы. Вроде, и взрослые уже, самостоятельные, а всё: папа дай, папа помоги! Зять опять за рулём маршрутки полихачил – прав за превышение скорости лишили. Так хоть копейка была более-менее какая, что он теперь разнорабочим-то получать будет?! А троих внуков в школу собирать нужно… «Конечно, теперь с моего горба слазить не будут!» – зло думал Васька, сцепляя вагоны грузового поезда. «Тум-тум-тудум-туду-дум!» – гремели проходящие мимо составы. Он всю жизнь жил в этом грохоте. С детства привык. Деревенский дом, в котором вырос, стоял у самой железнодорожной станции. И потом, как женился, квартиру построили в городе тоже рядом с «железкой». Он словно прятался в этом грохоте от невыносимой реальности. «Тум-тум-тудум-туду-дум!» «Надоумила ж мать на 40 лет в ипотеку влезть! Сдохну, в собственном, окончательно выкупленном, жилье пожить не успею! Надо было не уезжать из деревни. И чего я её слушал? Всё стонала: мы с отцом нормальной жизни не видели, хоть вы с сестрой выучитесь, людьми станете!» Но дальше железнодорожного техникума он не пошёл. Не хотел и не пытался. А умников всю жизнь ненавидел! Не просто подозревал, а был уверен, что у всех у них ум – от лукавого, все они им только прикрываются, лицемеры проклятые! В душе – грязи куча, а мозгов хватает, чтобы этого не показывать! Как сестра его родная! Та с детства книжками зачитывалась, комсомолка-активистка, в институт после деревенской школы учиться сама поступила. К матери всё как лисица подкатывала, ластилась: давай помогу, давай принесу, мамочка, что-то ты уставшая совсем, не заболела ли? А когда та не слышала, за углом Ваське шипела: «Всё сделаю, чтобы ты, пьянчуга проклятый, из наследства ничего не получил». И сделала. По крайней мере, Васька так думал. Заливать за воротник горькую он начал ещё в школьные годы и потом, когда на выходные из техникума домой приезжал, удовольствия этого не пропускал. Местечко было возле магазина – «кафе» на траве под липами. Там гудели вечера напролёт. Девок щупали, морды в кровь один одному квасили. Тум-тум-тудум! А нечего доходягам соваться, если видят, что перед ними «лось здоровый». И что такого? Все так жили! Ну да, некоторые, кто в деревне остался, в город не съехал, и сейчас, в 50 с лишним такой же образ жизни под магазином ведут. Только драться уже здоровья не хватает, нажрутся по-чёрному и храпят в кустах. Он же до такого не дошёл! Не загремел в тюрьму ни за поножовщину, как одноклассник Колька, ни за воровство, как сосед Сашка. Под забором не замёрз зимой, напившись, как дядь-Виталин сынок. Да, работа его и сейчас, и раньше крепко держала. Пока работал. А в выходные уходил в отрыв. В полный! Если по-трезвому и сестру-стерву терпел, и матери, к дочке своей льнущей, ничего не высказывал, после рюмки крышу срывало – и во всю глотку, крепко по-матерному, как это умеют в деревне, орал всё, что думал о них, и с размаху вметелить мог. А сколько раз погром в хате устраивал! Только отец его тогда остепенить и умел. Уважал он батю. Добрый и справедливый был. Если от кого кусочек тепла в душе остался, так это от него. Для того, чтобы грело теплее, наверное, по его стопам на железную дорогу и пошёл работать. Жаль, только в семье отец ничего не решал – слишком уж мягкотелый был. Это Ваську злило. Но не на отца, на баб, всем в доме заправляющих, злость его была нацелена. Батя болел в последние годы сильно. До того же, ещё пацанёнком, Васька ходил за ним, как щенок на поводке: и на рыбалку, и на охоту. Крышу на доме вместе в четыре руки перекрывали, пристройку сколачивали, сараи. Когда же батя помер, Васька, напившись на поминках, учинил в хате погром: горе у него в душе клокотало, боль непереносимая изнутри на части рвала! Эти две в ситуацию войти не пожелали, выставили его за порог. Подумать только: за порог, который он сам рубанком строгал! Проснулся под забором в крапиве, решил – ерунда, сколько раз уже такое бывало, направился домой и новый скандал учинил. А на него милицию, стервы, вызвали. От гнева, бессилия и чувства несправедливости Васька кусал губы в кровь: «Ладно, я вам ещё устрою». Но устроил сам себе. Жениться не собирался, а раз дела так складываться пошли, решил к соседке-Зойке посвататься, не раз подмечал, что та по нему сохнет. План сработал. И ночевал следующую ночь он уже через дорогу от собственного дома – прямо напротив него. Перед тем, как пойти забирать вещи, пару рюмок опрокинул, чтобы матери и сестре пылу хватило напоследок высказаться: «Буду напротив вас жить, в окно каждое утро смотреть и представлять, как дом этот огонь жрёт, и как вы в пламени корчитесь! Прокляты будьте!»

Но никто, к счастью, не сгорел – ни дом, ни ненавистные родственницы. Даже, вроде как, и примирились на его свадьбе, только разговаривал он потом с ними всё равно сквозь зубы – злоба и обида Васькины не рассосались.

Жизнь шла своим чередом. У него двойнята родились. Жену гонял иногда, но и у той, и у тёщи ума хватало ему пьяному под руку не лезть. Побуянит-побуянит, да и успокоится. Рассуждали, видимо, так: «И похлеще мужики жару дают, он хотя бы трезвый тихим становится. Один мужик в доме: кто ж ещё траву покосит да дров на зиму наколет?!» Словом, приучились терпеть. Потом они с женой в городскую квартиру съехали. Но в деревню Васька наведывался – когда с семьёй, когда один – в каждые свои выходные. Деревня была отдушиной. Такие же охломоны в прошлом местные, как он сам, сюда тоже съезжались. И тогда гудели с утра и до утра – с бутылкой то к одному, то к другому во дворы нахаживали, музыку крутили, да разговоры вели: жизнь былую в многолюдной деревне вспоминали, судачили – кто к кому приженлся, кого на погост отправить уже пришлось: «А помнишь, Нина из Калиничёнки за мной всё бегала, так у неё мужик под поезд пьяный попал, – живой остался, слава Богу, но теперь без ног. А Чуркина лесоплка сгорела. Видать, подожгли – насолил кому-то, но так ему, упырю, и надо! Чурка он и есть Чурка, такое погоняло на пустом месте люди не дадут». К ночи напивались по-чёрному, песни во всю глотку орали и по деревянному столу отстукивали: «Тум-тум-тудум-туду-дум!». До тёщиного дома засветло уже доползал на четвереньках и валился на корявые половицы за порогом. С утра отпивался кваском, парился в баньке – и по новому кругу! Такая вот перезагрузка перед новым кругом: дом-работа-кредиты.

Сестра Васькина тем временем замуж за бизнесмена вышла, в хоромы двухэтажные мать с собой в столицу забрала. Дом на продажу выставили. Только не светило Ваське из наследства ничего. Хата была на мать оформлена, у него уже квартира в городе имелась, прописан там был, так что извините-подвиньтесь. Хотя он, конечно, рассчитывал. Рассуждал: «Катаются за счёт богатого мужика в масле. На кой им эти жалкие несколько тысяч за дом?» Думал, может, совесть проснётся: он ведь с батей его достраивал, отделывал?! За квартиру ещё столько выплачивать! Копейка лишней точно не была бы. Когда заикнулся об этом матери, та отрезала: «А ты посчитай, сколько из своей зарплаты на водку тратишь! Не пьянствовал бы – уже половину ипотеки и кредитов своих, глядишь, и погасил бы! Такая зарплата, а куда деньги улетают – непонятно! Окна сватья на зиму плёнкой полиэтиленовой заклеивает, чтоб теплей в хате было. Крыша в бане, где ты задницу свою постоянно паришь, проваливается! Стыдоба! Зато огоньки новогодние под стреху намотал – и летом, и зимой, как на подростковой дискотеке светятся, да табличку новую с названием улицы и дома на угол бани повесил. Вот и все твои обновы! Не дам денег на пропой!» Правда, подарила пылесос и по велосипеду внукам. Но обиды это не погасило, напротив – оскорбило ещё больше.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.