Давай знакомиться, муж

Глава 1. Последняя коробка

В последнюю коробку не помещалась сковородка.

Я поставила ее боком, переложила кухонные полотенца, вынула две чашки и снова попробовала закрыть створки. Ручка торчала наружу с таким упорством, будто Кира собиралась увезти не посуду, а небольшое домашнее животное.

— Оставь, — сказал Вадим. — В городе, куда она едет, наверняка тоже есть сковородки.

Он стоял в дверях с рулоном широкого скотча на запястье. Раньше на этом месте у него висели часы, которые он снимал только перед душем. Часы лежали теперь на кухне возле хлебницы: в последний день работы браслет зацепился за ручку ящика, и муж решил пока его не чинить.

— Эта хорошая, — сказала я.

— С этим никто не спорит.

— А там еще неизвестно, какую она купит.

— Наверное, самую плохую. Пойдет сразу в отдел плохих сковородок.

Из комнаты донесся смех дочери.

— Можно я уже уеду и начну совершать свои ошибки?

Кира сидела на полу между открытым чемоданом и аккуратной стопкой папок. Три года назад мы купили ей этот чемодан для первой самостоятельной поездки, и тогда я тоже пыталась положить внутрь что-нибудь незаменимое. Кажется, маленький складной таз.

За окном медленно темнело. Поздний августовский вечер пах нагретым асфальтом и чьим-то ужином с жареным луком. Во дворе мальчишки гоняли мяч, женщина на лавочке по очереди звала двух одинаково неотзывчивых детей. Обыкновенный вечер, которому не было никакого дела до того, что завтра наша дочь станет жить за пятьсот километров от этой кухни.

— Не начинай с посуды, — попросила я. — Начни с чего-нибудь менее обидного.

Вадим присел рядом с коробкой, вынул сковородку и положил ее в отдельный тканевый пакет.

— Вот. У проблемы появилась ручка.

Он протянул пакет дочери. Кира поднялась, повесила его на дверную ручку и поцеловала отца в щеку. Мне стало жалко всех людей, у которых дети уезжают без сковородки, и я сердито придвинула к себе чашки.

— Эти хоть оставим?

— Мам, у меня одна голова. Я не умею одновременно пить из четырех.

— На случай гостей.

— Тогда пускай приходят по очереди.

Она взяла одну чашку, белую, с маленьким сколом возле донышка, и завернула в полотенце. Это была не самая красивая и даже не ее собственная чашка. Из нее много лет пил Вадим.

— Папа, можно?

— Нет. По выходным буду приезжать проверять сохранность.

— Договорились. Только звони заранее.

Они сказали это легко, и я вдруг почувствовала себя единственным человеком в квартире, который не умел правильно прощаться. У всех получалось быть взрослыми. У дочери, у мужа, даже у дурацкой коробки, наконец закрывшейся без сопротивления. Только я все еще хотела найти такую вещь, без которой переезд придется отложить.

Кира устроилась на новом месте по-настоящему. Не в общежитие на несколько месяцев, не на практику и не в гости. Работа в проектном бюро, небольшая съемная квартира с другой молодой сотрудницей, своя полка в холодильнике, свой маршрут до остановки. Мы видели квартиру на экране, слышали голос хозяйки, обсудили необходимое и ненужное. Неизвестного оставалось ровно столько, сколько должно оставаться в чужой жизни.

Я знала это. Знание ничуть не мешало мне снова спросить про второе одеяло.

— Надя. — Вадим осторожно вытащил из моих рук наволочку. — Сядь на минуту.

— Я сейчас закончу.

— Ты уже закончила. Теперь начинаешь обратно.

Он поставил коробку у стены и придвинул ко мне кухонный стул. Я села, потому что спорить с этим голосом не хотелось. Не с приказным, приказного у него почти не было. С тем, каким он однажды предложил мне выйти из роддома не бегом, а обычным шагом, потому что дочь никуда от нас не денется.

Теперь она все-таки девалась.

Кира сходила в комнату и вернулась с телефоном.

— Давайте закажем ужин. Я угощаю.

— Зачем заказывать? У нас есть котлеты.

Муж посмотрел на меня.

Я посмотрела на мужа.

Дочь терпеливо ждала.

— Хорошо, — сказала я. — Только не огромный набор на восемь человек.

— На восемь не буду. На семь можно?

Мы выбрали еду, которую редко ели вместе, потому что вечно находился кто-то, кому хотелось другого. Вадим принес из комнаты маленькую колонку и включил музыку. Негромко, для кухни, не для последнего семейного вечера. Я была ему за это благодарна: если бы он начал делать из ужина памятное событие, я бы точно расплакалась.

Пока ждали курьера, Кира рассказывала о будущей работе. О человеке, который прислал ей подробную схему первого дня, о соседке, уверенной, что все шкафы следует подписывать изнутри, о поездке, на которую пока не хватило денег, но когда-нибудь обязательно хватит. Мы слушали. Вадим задавал простые вопросы, не устраивая собеседования. Я ловила себя на том, что ищу в ее рассказе место, где еще понадоблюсь.

— Мне там пока странно, — вдруг сказала дочь. — Я же никого по-настоящему не знаю.

— Познакомишься.

Я произнесла это раньше, чем успела предложить приехать с ней.

Кира улыбнулась мне так благодарно, что я отвернулась к окну. Я хотела что-то добавить, но дочь уже рассказывала дальше, и я стала слушать.

Ужин привезли в бумажных пакетах. Мы расставили коробочки прямо на столе, забыли про тарелки и ели, передавая друг другу соус. Вадим ухитрился испачкать рукав и сообщил, что отныне это парадная рубашка с рисунком. Кира сфотографировала его. Я смеялась, потом все-таки достала салфетку и положила перед мужем, не пытаясь вытереть его сама.

Когда дочь ушла допаковывать чемодан, мы остались на кухне вдвоем. Музыка закончилась. За окном уже горели фонари.

— Ты как? — спросил Вадим.

Я потерла пальцем влажный след от стакана.

— Нормально.

— Это длинное «нормально» или короткое?

— С приложениями.

Он придвинул свой стул ближе. Не обнял сразу, просто сел так, что его колено коснулось моего. Почти за двадцать пять лет я привыкла к его теплу и все равно ощутила его отдельно, как вдруг замечают знакомый запах хлеба.

— Завтра проводим, — сказал он. — А вечером погуляем.

— Куда?

— Не знаю.

— Вадик, у тебя обычно на этот вопрос есть ответ.

— Завтра не будет.

Из комнаты донесся стук закрываемого чемодана. Я вздрогнула, а муж положил руку на мою ладонь.

— Мы ведь раньше умели вдвоем, — сказал он.

— Давно это было.

— Не настолько, чтобы я забыл твое имя.

— Зато отчество наверняка.

Он назвал мое отчество, торжественно и без ошибки, и я рассмеялась. Потом наклонилась к нему, положила голову на плечо и несколько секунд сидела молча. У его рубашки был обычный домашний запах, у рукава еще не высохло пятно, а на запястье все еще висел рулон скотча.

Я сняла его и положила на стол.

— Вот теперь можно обниматься, — сказала я.

На следующее утро, в воскресенье, мы действительно проводили Киру. Она обняла нас по очереди, потом сразу обоих, едва удержав пакет со сковородкой. Вадим помог поставить чемодан в багажный отсек автобуса. Я махала, пока дочь не скрылась за стеклом и чужими плечами.

Домой мы вернулись в половине одиннадцатого.

В прихожей стало необыкновенно просторно. Не было чемодана, коробки, пакета, дочериных кроссовок поперек коврика. Я сняла обувь и остановилась, не зная, куда идти.

Вадим закрыл за нами дверь.

— Чай будешь?

— Буду.

Он прошел на кухню, а я еще немного постояла в тишине. Потом подняла с пола обрывок скотча, который вчера никто не заметил, и выбросила его.

Убирать было больше нечего.

Глава 2. Утро без будильника

В понедельник я проснулась от запаха кофе и решила, что проспала.

Рука нашла телефон раньше, чем я открыла глаза. Семь двадцать. До моего будильника оставалось десять минут, но на половине Вадима уже никого не было. Обычно он вставал в шесть, двигался по квартире почти бесшумно, и о его уходе я узнавала по короткому щелчку замка. Сегодня ничего щелкать не должно было.

На кухне он стоял возле плиты в домашней футболке и помешивал что-то в маленькой кастрюле.

— Доброе утро.

Я остановилась на пороге.

— Ты зачем встал?

— Проснулся.

— Мог бы полежать.

— Мог бы. Потом решил, что я уже достаточно взрослый и могу встать без разрешения.

— Я не в этом смысле.

— Знаю. Кашу будешь?

На столе лежали две ложки, нарезанные яблоки и вчерашний хлеб. Муж успел поставить мою любимую чашку. Без особенной торжественности, словно завтракал со мной по понедельникам всю жизнь.

— Ты же кашу не ешь.

— С сегодняшнего дня ем. Надо же с чего-то начать падение нравов.

Я села, поджав под себя ногу, и посмотрела на его затылок. Короткие темные волосы примялись с одной стороны. В рабочие дни он прежде успевал расчесаться раньше, чем я просыпалась, поэтому такой, чуть лохматый, доставался мне преимущественно по воскресеньям. Было приятно увидеть его утром. Приятно и почему-то тревожно.

Вадим поставил кастрюлю на подставку и сел напротив.

— Сахар там, — сказала я.

— Вижу.

— В верхнем...

— Надя, я живу здесь не по обмену.

Я засмеялась и замолчала. Потом взяла ложку. Каша оказалась вполне съедобной, что заставило меня испытать совершенно нелепое разочарование: поправлять было нечего.

О закрытии цеха мы знали с начала лета. Эдуард Семенович Фомин решил закончить дело, которое вел больше двадцати лет. Он заранее предупредил людей, рассчитался с ними, нашел покупателя на оборудование и постепенно завершил заказы. Вадим сначала помогал ему заканчивать работу так же упрямо, как прежде начинал новую.

В июне мы сидели на этой самой кухне и считали. Его выплаты, наш резерв, моя зарплата, обычные расходы. Кира уже получила предложение, но еще не решила, соглашаться ли на другой город. Мы планировали без ее возможной помощи, потому что помощь взрослой дочери не входила в наши жизненные расчеты.

Денег хватало на шесть месяцев. Не на все желания сразу, не на внезапную роскошь, но на нормальную жизнь без экономии на каждом яблоке.

— Я хочу остановиться, — сказал тогда Вадим. — Не взять две недели и начать все сначала. Полгода не искать новую работу.

Я помнила, как он произнес это, глядя не на меня, а на собственные ладони. Я сказала: «Конечно». Даже обиделась, что он считал необходимым долго объяснять. После стольких лет длинных дней и чужих срочностей человек мог отдохнуть.

Я хорошо помнила, как уверенно сказала тогда «конечно». И все-таки июньское решение оказалось совсем не похоже на сентябрьское утро, в котором мой муж никуда не спешил.

— Что у тебя сегодня? — спросила я.

— Посмотрю на балконную дверь. Она снизу цепляет. Потом схожу за продуктами.

— Дверь уже давно цепляет.

— Вот и познакомимся поближе.

— А потом?

Он поднял на меня глаза.

— Надь, у меня первый день. Не надо ему сразу придумывать смысл.

Я опустила взгляд в чашку. Кофе был крепче, чем я делала сама, но пить его оказалось приятно. Вадим отломил кусочек хлеба и посмотрел в окно.

— Может, до парка дойду, — сказал он. — Давно не видел его днем в будни.

Я уже открыла рот, чтобы напомнить о пачке лампочек, потом закрыла. Пачка лампочек могла подождать до вечера.

Мы позавтракали. Я ушла собираться, долго искала серьгу, которую вчера сама положила не в шкатулку, а возле зеркала. Муж нашел ее первым, протянул на ладони и, пока я застегивала маленький замок, смотрел на меня так внимательно, что я повернулась.

— Что?

— Ничего. Ты утром красивая.

— У меня еще второй глаз не проснулся.

— Я выбираю первый.

Я поцеловала его, чуть задев губами щеку, потом задержалась и поцеловала уже как следует. Он обнял меня за талию поверх тонкого кардигана. В прихожей было тихо. Никто не требовал пропустить к обувнице, не искал проездной, не спрашивал, чей пакет мешает выйти.

На минуту я почувствовала, что нам подарили что-то хорошее.

Потом зазвонил рабочий телефон, и я выскользнула из его рук.

В издательстве с утра не хватало коробок нужного размера. Один тираж приехал раньше срока, другой, обещанный в пятницу, еще не был закончен. Жанна Белова принесла список заказов и с выражением обреченной вежливости спросила, что мы сегодня считаем срочным.

— То, что уже оплатили и ждут, — сказала я.

— Отлично. Это весь лист.

Мы уселись рядом и принялись разбирать. Я любила такую работу больше, чем признавалась людям: не суматоху, а минуту, когда из множества чужих «срочно» постепенно складывался порядок. Нельзя было сделать все одновременно. Зато можно было объяснить, что будет первым, что вторым и кому следует позвонить до того, как он сам начнет сердиться.

В половине второго я открыла телефон. От Вадима пришла фотография пустой парковой скамейки.

«Здесь никто не спрашивает, когда будет готово».

Я улыбнулась и написала: «Подозрительное место. Не задерживайся».

Он ответил почти сразу: «Уже задержался».

Я вернулась к списку, но еще несколько минут видела перед собой эту скамейку. В ясный рабочий понедельник на ней мог сидеть мой муж. Не ждать кого-нибудь, не отвечать на звонки, не думать о завтрашней отгрузке. Просто сидеть.

Домой я пришла раньше обычного, потому что все самое трудное мы с Жанной разобрали до обеда. Балконная дверь закрывалась без знакомого усилия. В холодильнике стояли продукты, а Вадим читал в гостиной книгу, которую получил от меня на прошлый день рождения.

— Ты уже много прочитал? — спросила я, снимая серый плащ.

— Сто страниц.

Я повесила плащ, поставила коричневую сумку на полку и заглянула в комнату.

— За один день?

— За три часа. Потом отвлекся на твою дверь.

Он положил книгу раскрытой на колени. Я хотела сказать, что дверь наша, но почему-то не сказала.

— Как прошел день? — спросил он.

Я рассказала про коробки, два тиража и Жаннино лицо. Он слушал, иногда задавал вопросы. Потом я спросила про парк.

— Тихо, — ответил Вадим. — Хорошо.

И больше ничего не добавил.

Вечером мы вместе вымыли посуду. Он вытирал тарелки, я ставила их в шкаф. Я знала, что у него был хороший день, и любила его достаточно, чтобы радоваться этому.

Только рядом с радостью упрямо шевелилось что-то маленькое и недоброе.

Мой хороший день стоил мне гораздо больше усилий.

Глава 3. Предложение для меня

Лариса Николаевна позвала меня в кабинет перед обедом, когда я держала в одной руке телефон, а в другой бутерброд.

Я успела положить бутерброд на салфетку, но телефон забыла отключить. Пока директор рассказывала о новом отделе, он дважды завибрировал в кармане. На третий раз я извинилась и выключила звук совсем.

— Я поэтому и хочу с вами поговорить, — сказала она. — У нас весь отдел пока держится на том, что вы всем отвечаете.

— Не всем. Одному человеку сегодня не ответила.

— Это был я, — сообщил из дверей курьер.

Лариса Николаевна посмотрела на него поверх очков. Я встала, посмотрела принесенные бумаги, объяснила курьеру, кому их отдать, и снова села. Директор терпеливо дождалась, пока дверь закроется.

— Надежда, я предлагаю вам руководить комплектацией.

На столе между нами лежал карандаш. Обычный, немного обгрызенный с конца. Я уставилась на него, словно предложение было написано на его гранях и следовало правильно повернуть.

— Это новая должность?

— Формально да. Фактически вы половину этой работы уже делаете. Хочу, чтобы у вас появились не только чужие вопросы, но и возможность принимать решения.

Она объяснила обязанности, назвала прибавку, рассказала, что изменится в составе отдела. Не говорила, будто я незаменима. Это почему-то помогало слушать серьезно. Незаменимым обычно предлагали потерпеть еще немного за ту же плату.

Здесь предложение было ясным: больше ответственности, больше денег, месячный пробный период. В конце сентября обе стороны решат, подходит ли такой порядок.

— Мне нужно подумать, — сказала я.

— Разумеется. До завтра хватит?

Хватить должно было. Я взяла лист с условиями, сложила его пополам и вернулась к своему столу.

Бутерброд засох с одного края. Жанна поставила возле него чашку свежего чая.

— Ну?

— Мне предложили начальство.

Она внимательно посмотрела на меня.

— С надбавкой или с благодарностью?

Я назвала сумму.

— Берите, — сказала Жанна. — Я тогда наконец буду понимать, кто запрещает мне отгружать невозможное.

— Ты еще передумаешь, когда запрещать начну.

— Я давно готова. Мне нужен человек, который умеет говорить «нет» раньше пятницы.

Я засмеялась, но к обеду успела придумать три причины отказаться. Первая была разумной: я не знала, справлюсь ли с планированием большого объема, когда изменения коснутся не только знакомых заказов. Вторая выглядела благороднее: коллектив мог не принять вчерашнюю коллегу в новом качестве. Третью я не захотела называть даже про себя. Она состояла в том, что дома слишком многое уже менялось и мне хотелось сохранить хотя бы одну надежную прежнюю себя.

Вадиму я написала только: «Вечером будет новость».

Он ответил: «Мне надеть галстук?»

«Пока не знаю».

«Тогда положу рядом».

К концу дня мне так хотелось увидеть его лицо, что я дважды посмотрела на часы в последние десять минут. Раньше я иногда задерживалась просто потому, что дома все равно никого не было. Теперь на кухне горел свет.

Я вошла, сняла плащ, вымыла руки и села за стол. Муж поставил передо мной глубокую тарелку с супом.

— Галстук где?

— Не нашел. Решил компенсировать укропом.

Я рассказала. Сначала коротко, потом подробно, потом почему-то начала перечислять трудности так уверенно, словно уже согласилась защищать их на отдельном совещании.

Вадим слушал. Не перебивал, не говорил «чего тут думать», не торопился поздравлять до конца рассказа. Когда я закончила, он подвинул ко мне хлебницу.

— Ты хочешь?

— Я тебе только что объяснила, сколько там всего.

— Объяснила. Хочешь?

Я взяла кусочек хлеба и положила обратно.

— Хочу попробовать.

— Тогда пробуй.

— Ты говоришь так, будто это поход за хлебом.

— Нет. За хлебом я уже сходил. Там все было проще.

Я улыбнулась, но отвести разговор в шутку не получилось.

— Я буду позже приходить. По крайней мере сначала.

— Хорошо.

— Не всегда знать заранее.

— Позвонишь, когда поймешь.

— И по вечерам иногда придется доделывать.

Вадим откинулся на спинку стула.

— Надя, ты сейчас меня предупреждаешь или уговариваешь отговорить тебя?

От этого вопроса стало досадно, потому что я сама не знала ответа.

Почти за двадцать пять лет мы много раз принимали решения, которые касались обоих. Чья командировка важнее, кто раньше уйдет с работы, когда менять холодильник, на что потратить неожиданную премию. Мы умели считать, уступать, иногда сердиться, потом возвращаться к разговору. Но почти всегда в центре лежало что-нибудь общее, понятное: дочь, дом, отпуск, деньги.

А сейчас мне хотелось попробовать самой. Без семейной необходимости, которой так удобно было оправдывать все важное.

— Мне страшно, — сказала я.

Муж кивнул.

— Мне бы тоже было.

— Серьезно?

— Конечно. Ты думаешь, я начальником цеха родился?

— Мастером.

— Тем более. Даже до начальника не дорос.

Он произнес это без горечи, и я вдруг вспомнила его молодым: в короткой куртке, с очень серьезным лицом, потому что на первой работе ему поручили целую смену вместо отсутствующего старшего. Он пришел тогда ко мне с хлебом и пакетом яблок, которые собирался отнести матери, но по дороге забыл. Мы ели эти яблоки на моей съемной кухне, и он рассказывал, как перепутал фамилии двух рабочих. Я помнила подробность, которую не вспоминала много лет: одно яблоко каталось по столу, потому что он так размахивал руками.

— Ты тогда сказал, что больше не пойдешь, — напомнила я.

— А ты сказала, что у меня слишком хорошие ботинки для безработного.

— Не могла я такое сказать.

— Могла. Ты была суровая женщина.

— Я и сейчас суровая.

Он посмотрел на мою тарелку.

— Тогда доешь суп. Суровым женщинам особенно важно не остыть.

После ужина мы вышли во двор. Я сама предложила, пока привычка не усадила нас перед телевизором. Воздух был прохладным, но еще летним в глубине, с запахом листьев и теплых стен. Вадим взял меня за руку. Его ладонь закрыла мою почти целиком, и я подумала, что совершенно напрасно столько лет считала это обыкновенным.

Мы дошли до маленького магазина на углу, купили мороженое и съели его на скамейке. Муж нечаянно задел стаканчиком мой локоть, вафля хрустнула, и он успел поймать выпавший кусочек другой рукой.

— Отлично, — сказал он. — Теперь у меня и десерт, и задача на ловкость.

Я смеялась слишком громко для тихого двора. Пожилая женщина с сумкой оглянулась, потом улыбнулась нам, не останавливаясь.

Домой мы возвращались медленно. Я уже знала, что завтра скажу Ларисе Николаевне. Впервые за весь день решение ощущалось не как тяжелая коробка, которую нужно куда-то поставить, а как дверь, которую хотелось открыть.

У подъезда Вадим задержал меня за руку.

— Только одну вещь обещай.

— Какую?

— Когда станешь большим начальником, не говори дома «коллеги».

— Постараюсь, товарищ Сомов.

Он наклонился и поцеловал меня. Я прижалась к нему на несколько секунд, не думая о том, видит ли кто-нибудь из окон.

Наутро я согласилась.

Глава 4. Соль по вкусу

В четверг Вадим приготовил рыбу так, как я никогда ее не готовила.

Она лежала на широком блюде среди ломтиков лимона и маленьких темных оливок. Рядом стояла миска с крупой, названия которой я не знала. На плите не было привычной сковороды, на подоконнике сохли вымытые веточки зелени. Я вошла на кухню и сначала решила, что к нам кто-то придет.

— У нас гости?

— Ты, — сказал муж. — Довольно важная.

Я еще не сняла часы. Ремешок цеплялся за манжету, и я возилась с ним дольше необходимого, рассматривая блюдо.

— А картошки не будет?

— Сегодня нет.

— Ты же любишь рыбу с картошкой.

— Люблю. Но я с ней уже знаком.

Он достал из шкафа две тарелки и поставил их на стол. Я вымыла руки, переоделась в домашние брюки и вернулась, все еще пытаясь понять, почему мне захотелось спросить, сколько это стоило. Рыба стоила примерно столько же, сколько наша обычная. Изменился не расход, а человек, решивший, что мы будем есть.

До этого Вадим готовил без всякой беды. Пока я ездила в командировки, дочь не питалась одним хлебом. Он умел варить суп, жарить мясо, собирать из остатков приличный ужин. Но тогда это считалось заменой меня на известном участке. Сегодня он, кажется, не собирался никого заменять.

— Что за крупа?

Он назвал.

Я попробовала ложкой, обожглась, торопливо подула на еду.

— Подожди, — сказал он. — Только с плиты.

— Поняла.

— Там еще...

— Вадик, я умею есть горячее.

Он замолчал. Я тоже.

Уже в эту минуту можно было просто рассмеяться. Вместо этого я взяла соль и посолила гарнир, не попробовав второй раз.

— Ты сначала попробуй, — сказал муж.

— Я же попробовала.

— Ты обожглась. Это другое.

— Мне недосолено.

— Хорошо.

Это «хорошо» прозвучало ровно, но я услышала в нем то, чего он, возможно, не вкладывал. Села прямее и принялась разделывать рыбу так тщательно, будто от этого зависела моя репутация.

Рыба оказалась вкусной. Очень. Лимон не перебивал ее, а темные оливки, которые я обычно оставляла на краю тарелки, здесь почему-то хотелось съесть. От этого мне стало еще неловче.

— Ну? — спросил Вадим.

— Хорошо.

Он посмотрел на меня, и мы оба не выдержали. Смех вышел коротким, почти сердитым.

— У тебя это слово сегодня с начинкой, — сказал он.

— У тебя тоже.

— Я хотел сделать ужин.

— Ты его сделал.

— И не хотел защищать его перед комиссией.

Я положила вилку.

За окном шел небольшой дождь. Не такой, чтобы отменять планы, а просто сентябрьский, ровный, блестящий в свете фонаря. Я вдруг услышала каждую каплю, ударявшую по наружному подоконнику. На кухне обычно что-нибудь отвлекало: дочь, телефон, телевизор из комнаты. Теперь пришлось оставаться внутри разговора.

— Я привыкла знать, что у нас будет, — сказала я.

— Я тоже. Раньше знал, потому что ты говорила.

— Тебя это не устраивало?

— Устраивало. Я сейчас не предъявляю тебе двадцать лет картошки.

— Почти двадцать пять.

— Тогда тем более. Мы уже очень близки с картошкой.