Преданная жена дракона. Я больше не умру ради тебя

До удара большого колокола оставалось меньше минуты, а я всё ещё ждала, что муж остановит казнь.

С каменной площадки эшафота открывалась вся площадь Совета. Люди заполнили её от ступеней дворца до медных ворот, за которыми начиналась верхняя часть столицы. В первых рядах стояли знатные семьи, судейские писцы и представители девяти старших домов. За ними теснились ремесленники, торговцы, слуги и те, кто пришёл посмотреть на смерть предательницы.

На мою смерть.

Гул голосов поднимался к серому небу, ударялся о стены дворца и возвращался многократным эхом. Временами из толпы доносились отдельные выкрики, но я уже не различала слов. Камень под босыми ступнями хранил утренний холод. Он пробирался сквозь тело, поднимался по ногам и заставлял дрожать колени, хотя я упрямо держала спину прямо.

Мне не хотелось, чтобы Дорен увидел мой страх.

На мне оставили простое белое платье без знаков дома Ровенов. С воротника сняли серебряную застёжку, с рукавов спороли тёмно-синюю вышивку, а волосы связали грубой лентой. Совет лишил меня имени ещё до того, как вынес приговор. На площади я была уже не Эстеллой Ровен и не законной женой лорда Валькрофта.

Я стала женщиной, которую следовало убрать до полудня.

Стражники стояли по обе стороны от меня. Их тёмные плащи едва шевелились под ветром, а металлические накладки на плечах отражали бледный свет. Один из мужчин держал ладонь на рукояти меча, словно связанная женщина могла броситься на членов Совета. Второй следил за толпой и время от времени поглядывал на башню с колоколом.

Я смотрела только на Дорена.

Он находился у подножия широких дворцовых ступеней среди представителей своего рода. Даже издалека я различала знакомую линию плеч, тёмные волосы и серебряную пряжку на плаще, которую когда-то выбрала для него сама. Под тканью проступали края церемониального доспеха. Дорен явился на мою казнь в одежде главы дома Валькрофт, словно присутствовал на заседании или принимал присягу новых защитников.

Только его лицо нарушало эту безупречную торжественность.

За последнюю ночь он словно постарел на несколько лет. Под глазами залегли тени, на щеке виднелась небрежно оставленная полоска щетины, а губы потеряли цвет. Он смотрел на меня, не отрываясь, и каждый раз, когда наши взгляды встречались, в его глазах вспыхивало то, что я слишком долго принимала за надежду.

Я знала этот взгляд.

Так Дорен смотрел на меня в ту ночь, когда впервые попросил спасти его.

Тогда он стоял передо мной в нашей спальне, ещё пахнущий дымом Столичных врат. На скуле темнела царапина, волосы растрепались после полёта, а в руке он держал документ, способный переложить на меня ответственность за оставленный пост.

— Я верну тебе всё, — говорил он, опустившись перед моим креслом. — Место в Совете, имущество, голос Ровенов. Клянусь нашим браком, Эстелла, это продлится недолго.

Я поверила.

Разве могла я поступить иначе, когда человеку, которого любила, грозили лишение титула и приговор за гибель людей у восточной стены? Дорен покинул Столичные врата, получив сообщение, что его младший брат оказался в окружении. Он выбрал Леандра и оставил пост. Пока главный защитник отсутствовал, часть стены рухнула.

Дорен уверял, что сообщение оказалось поддельным. Он просил дать Совету время разобраться. Однако следствие требовало виновного немедленно, и я поставила родовую печать под приказом, которого никогда не отдавала.

После этого виновной стала я.

Меня лишили места среди девяти старших домов. Право управлять наследством Ровенов временно передали мужу. На заседаниях Совета моё имя произносили с презрением, а матери погибших на стене отворачивались, когда я проходила мимо.

Дорен обещал исправить случившееся.

Сначала после завершения проверки.

Затем после осеннего заседания.

После укрепления врат.

После того, как улягутся волнения в столице.

Каждый раз он обнимал меня и говорил, что осталось потерпеть ещё немного. Я прижималась щекой к его груди, слышала ровный стук драконьего сердца и верила, что любовь способна вернуть всё, что я добровольно отдала.

Теперь я стояла на эшафоте, а дом Ровенов принадлежал мужу.

У нижней ступени появился председатель Совета. Его церемониальная мантия была расшита девятью золотыми знаками, каждый из которых обозначал старший дом столицы. Знак Ровенов находился на левом рукаве, ниже остальных, словно даже вышивка знала, какое место отвели моему имени.

Председатель поднял руку.

Голоса на площади стихли не сразу. Шум распадался на отдельные шепоты, покашливания и скрип обуви по камню. Потом стало слышно, как над крышами хлопают полотнища знамён.

— Эстелла из угасшего дома Ровенов, — провозгласил он, — решением Высшего совета вы признаны виновной в измене столице, повреждении защитных врат и попытке передать управление ими врагам короны.

Из угасшего дома.

Я едва удержалась от горькой улыбки. Дом Ровенов не угас. У него оставалась я. Совет просто заранее решил, что после моей смерти право голоса перейдёт супругу.

К Дорену.

Председатель продолжал перечислять обвинения, а я смотрела на мужа. Он обязан был подняться на эшафот ещё до чтения приговора. Обязан был потребовать нового разбирательства, назвать имена тех, кто получил доступ к моей печати, рассказать о поддельных распоряжениях.

Он знал, что я не разрушала врата.

В ночь моего ареста Дорен пришёл в камеру один. Стража оставила нас по разные стороны решётки, и муж долго стоял, прижав ладонь к холодному металлу.

— Я найду доказательства, — сказал он тогда. — Мне нужно несколько дней.

— У меня нет нескольких дней.

— Я не позволю им причинить тебе вред.

— Тогда скажи Совету, что печать хранилась в доме твоей матери.

Его пальцы дрогнули на решётке.

— Эдит могла не знать.

— А Леандр?

Дорен отвёл взгляд.

Этого движения оказалось достаточно. Я поняла, куда привели найденные им следы.

К его матери и младшему брату.

— Ты видел доказательства, — прошептала я.

— Я видел документы, которые можно истолковать по-разному.

— Печать украли из кабинета Эдит. Свидетель назвал Леандра. Как ещё это можно истолковать?

— Дай мне разобраться.

Я рассмеялась, хотя в груди всё сжалось.

— Сколько мне ждать на этот раз?

Дорен подошёл ближе к решётке. В его лице появилась та сосредоточенная суровость, с которой он отдавал распоряжения у Столичных врат.

— Если я выступлю против них без неопровержимых доказательств, дом Валькрофт лишат командования. Столица останется без защиты. Мне нужно действовать осторожно.

— Меня казнят через четыре дня.

— Этого не произойдёт.

Он произнёс слова уверенно. Тогда мне захотелось поверить ему в последний раз.

Я протянула руку сквозь решётку, и Дорен накрыл мои пальцы своей ладонью. Его кожа была горячей, знакомой. Я вспомнила, как этими руками он расплетал мои волосы, застёгивал украшение на шее, придерживал за талию во время первого полёта. Они никогда не причиняли мне боли.

Дорен поцеловал мои пальцы.

— Я вернусь за тобой, Эстелла.

Он действительно вернулся.

На мою казнь.

Председатель закончил чтение обвинений и повернулся к представителям Совета. Его помощник развернул свиток с красной печатью, а палач занял место возле деревянной рамы в центре площадки.

Я не смотрела туда.

На краю толпы заплакала женщина. Кто-то грубо приказал ей замолчать. Ветер принёс запах горячего воска от дворцовых светильников и влажного камня от фонтана. Мир продолжал жить с оскорбительной ясностью, словно через несколько минут на площади ничего не изменится.

Дорен сделал шаг вперёд.

Моё сердце ударилось о рёбра.

Он вышел из ряда представителей Валькрофтов, миновал мать и поднялся на первую ступень. Эдит повернула голову вслед за сыном. На её лице не появилось тревоги. Она была одета в чёрно-серебряное платье главы рода, волосы убраны под тонкую сетку, а на груди сиял знак драконьего дома.

Рядом с ней стоял Леандр.

Младший брат Дорена избегал смотреть на эшафот. Он поправлял застёжку перчатки и рассматривал камни под ногами, словно присутствовал здесь против воли. В прежние годы Леандр называл меня сестрой. Приходил к нашему столу без приглашения, смеялся громче остальных, просил моего заступничества перед Дореном.

Теперь он знал, кому принадлежала печать на поддельных распоряжениях.

И молчал.

— Лорд Валькрофт просит слова, — объявил один из судей.

По площади пронёсся шёпот. Люди вытягивали шеи, стараясь рассмотреть мужа осуждённой женщины. Кто-то произнёс моё имя. Другой голос потребовал исполнить приговор без задержек.

Дорен поднялся ещё на одну ступень.

— Совет получил моё прошение сегодня на рассвете, — сказал он.

Его голос разошёлся по площади благодаря усилению под дворцовыми плитами. Я услышала каждую ноту: усталость, сдерживаемую ярость, напряжение. Этот голос мог остановить сотни вооружённых людей. Он не раз удерживал защитников на стенах, когда над городом раскрывались вражеские крылья.

Сегодня ему требовалось произнести всего несколько слов.

Моя жена невиновна.

— В вашем прошении содержится просьба перенести исполнение приговора, — ответил председатель. — Основания для пересмотра дела там не указаны.

— Новые обстоятельства требуют проверки.

— Назовите их.

Дорен задержал дыхание. Даже с эшафота я заметила, как напряглась его челюсть.

— Один из свидетелей мог дать ложные показания.

— Мог?

— Его слова расходятся с записями стражи.

— Вы представили эти записи?

— Мне не позволили завершить проверку.

Председатель собрал края мантии и спустился на одну ступень, приблизившись к Дорену.

— Суд длился двенадцать дней. Вам предоставили доступ ко всем свидетельствам. Вы выступали дважды и оба раза просили дополнительное время.

— Потому что речь идёт о жизни моей жены.

Я закрыла глаза на мгновение.

Моей жены.

Дорен всё ещё называл меня так. Два простых слова оживили память о доме, который я делила с ним. О тёплом свете в окнах, поздних ужинах, его плаще на спинке кресла, книгах, оставленных на моей половине кровати. О вечерах, когда Дорен возвращался после службы и первым делом искал меня, даже не снимая перчаток.

Мне хотелось сохранить ту жизнь.

Хотелось поверить, что муж сейчас поднимется на площадку, разорвёт приговор и уведёт меня отсюда.

Любовь не исчезла, когда он не пришёл в камеру на второй день. Она не исчезла после суда, на котором он осторожно подбирал слова, стараясь не назвать членов своей семьи. Не исчезла даже утром, когда стража вывела меня на площадь.

Она только стала похожа на открытую рану, к которой каждый его взгляд прикасался безжалостно и бережно одновременно.

— Именно поэтому Совет должен получить ясный ответ, — произнёс председатель. — Вы утверждаете, что ваша жена невиновна?

Площадь замерла.

Вопрос прозвучал без украшений и обходных формулировок. Одно слово могло изменить всё. Если глава дома Валькрофт открыто заявит о моей невиновности, Совет будет обязан приостановить казнь и проверить действия людей, имевших доступ к моей печати.

Моё дыхание стало поверхностным.

Я смотрела на Дорена и ждала.

Он поднял глаза к эшафоту.

Между нами было не больше тридцати шагов. Я видела серебристый ободок вокруг его тёмных радужек — знак драконьей силы, проявлявшийся в минуты сильного волнения. Видела, как пальцы правой руки прижались к ладони, где проходил след нашей брачной клятвы. Этот знак отзывался теплом на моей коже даже сейчас.

Дорен любил меня.

В этом заключалась самая жестокая часть происходящего.

Если бы он разлюбил, нашёл другую женщину или желал моей смерти, мне было бы легче принять правду. Но муж стоял перед Советом с лицом человека, у которого отнимают самое дорогое, и всё равно не произносил нужных слов.

Его взгляд переместился к матери.

Эдит не сделала ни одного движения. Только подбородок поднялся немного выше.

Потом Дорен посмотрел на Леандра. Тот наконец оторвался от своей перчатки и встретил взгляд брата. На его лице промелькнула просьба, понятная без слов.

Не отдавай нас.

Я вспомнила разговор в тюремной камере.

«Если я выступлю против них, дом Валькрофт лишат командования».

Не меня спасали слишком поздно.

Спасали их.

Председатель ждал.

Толпа ждала.

Я ждала.

Дорен снова посмотрел на меня. Его губы приоткрылись.

— Мне необходимо ещё немного времени.

Слова достигли эшафота и легли между нами окончательным приговором.

Внутри меня не осталось ни крика, ни желания спорить. Исчезла даже надежда, которую я сохраняла вопреки суду, цепям и белому платью осуждённой.

Я вдруг увидела наш брак целиком.

Каждый раз, когда Дорен обещал выбрать меня потом.

После заседания.

После проверки.

После укрепления стен.

После того, как успокоится Совет.

После того, как он поговорит с матерью.

После того, как разберётся с братом.

Для меня у него всегда оставалось будущее. У его семьи было настоящее.

— Ходатайство отклонено, — объявил председатель. — Совет уже предоставил вам время.

Дорен поднялся ещё на ступень.

Стражники возле меня напряглись.

— Вы не можете исполнить приговор, пока существуют сомнения.

— Сомнения существуют у вас, лорд Валькрофт. При этом вы отказываетесь утверждать, что осуждённая невиновна.

— Я не отказываюсь.

— Тогда произнесите это перед Советом.

Над площадью прокатился новый удар ветра. Край моего платья прижался к ногам. С башни донёсся скрип механизма, готовившего большой колокол.

Дорен молчал.

Эдит смотрела на сына.

Леандр опустил голову.

И я наконец перестала ждать.

Председатель подал знак стражникам. Один из них взял меня за локоть и повёл к центру площадки. Его пальцы были осторожными, даже почтительными. Незнакомый человек проявил ко мне больше милосердия, чем тот, ради кого я разрушила свою жизнь.

— Эстелла! — голос Дорена прорезал шум площади.

Я остановилась.

Стражник позволил мне повернуться.

Дорен уже стоял на верхней ступени. Судьи преградили ему дорогу, но он мог бы пройти мимо них. В человеческом облике он превосходил каждого силой, а в драконьем никто на площади не удержал бы его.

Он не двигался дальше.

В его глазах появилась паника.

— Я добьюсь пересмотра, — сказал он. — Слышишь меня? Я найду свидетеля. Я докажу, что печать использовал кто-то другой.

— Когда?

Мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидала.

Дорен замер.

— Что?

— Когда ты это сделаешь?

Он открыл рот, но я уже знала ответ.

Позже.

— Я должен провести проверку, — произнёс он. — Есть сведения, которые нельзя оглашать на площади. Дай мне время до вечера.

По толпе прошёл ропот. Председатель велел продолжать исполнение приговора.

Дорен шагнул к нему.

— Хотя бы один час.

— Решение принято.

— Я глава защитников столицы.

— Сегодня вы присутствуете здесь как супруг осуждённой. Ваше звание не отменяет закон.

Серебро в глазах Дорена стало ярче. Под кожей на его висках проступили тёмные линии драконьей силы. Несколько стражников у ступеней подняли щиты.

Он мог разрушить половину площади.

Мог подняться ко мне.

Мог забрать меня и навсегда потерять место в Совете, родовой дом, командование, расположение короны.

Я видела, как эта возможность проходит через него. Видела по тому, как развернулись плечи, как замерла рука возле застёжки плаща, как судьи отступили на полшага.

Потом Эдит произнесла:

— Дорен.

Она не повысила голоса, однако он услышал.

Муж повернул голову.

— Подумай о городе, — сказала его мать. — Если ты сейчас нарушишь решение Совета, у Столичных врат не останется командующего.

Я ждала, что он ответит ей.

Что скажет: «Пусть».

Одно слово.

На этот раз Дорен даже не посмотрел на меня сразу. Его взгляд скользнул к дворцовым башням, к знамёнам защитников, к собравшимся судьям. Он видел всё, что потеряет.

Я стояла позади него и понимала, что в этот список снова не вхожу.

Когда он наконец повернулся, я уже не узнавала человека, которого любила.

Лицо осталось прежним. Те же тёмные брови, знакомая складка между ними, шрам над правой скулой. Передо мной стоял мой муж, с которым я делила постель и планы на будущее.

Только теперь я знала его цену.

— Эстелла, — произнёс он, и моё имя сорвалось с его губ хрипло. — Я прошу тебя…

— Нет.

Он осёкся.

Я высвободила локоть из руки стражника. Тот не стал удерживать меня. До края эшафота оставалось несколько шагов, и я прошла их сама.

Толпа передо мной расплывалась, зато лицо Дорена оставалось ясным.

— Когда тебе угрожал суд, ты попросил моё имя, — сказала я. — Я отдала его. Потом тебе понадобился голос моего дома, и я позволила тебе говорить от моего имени. Ты просил подождать, пока вернёшь мне свободу. Я ждала.

— Я всё исправлю.

— Сегодня?

Он побледнел.

Я кивнула, получив ответ.

— Когда тебе снова понадобится моя жизнь, спасайся сам.

На башне ударил колокол.

Первый тяжёлый звук прокатился над площадью, заглушив голоса и звон оружия. Камень под ногами дрогнул. Ветер рванул белую ткань у моих щиколоток, и на один краткий миг я увидела, как Дорен бросился вперёд.

Он всё-таки сделал шаг.

Только поздно.

Второй удар колокола не пришёл.

Вместо него раздался треск поленьев в камине.

Под ладонями оказался не шероховатый край эшафота, а гладкая ткань покрывала. Холод исчез. Воздух наполнился запахом горящего дерева, свежей бумаги и цветов, стоявших на подоконнике.

Я вдохнула так глубоко, что заболела грудь.

Надо мной был резной полог нашей супружеской кровати. По тёмному дереву тянулись серебряные ветви — работа мастера, которого Дорен привёз из западных земель к первой годовщине свадьбы. На потолке отражалось пламя камина. За плотными шторами шумел дождь.

Я сидела в собственной спальне.

На мне было домашнее платье из синего шёлка. Волосы свободно лежали на плечах. На правой руке блестело супружеское кольцо, а под ним золотилась тонкая линия брачной клятвы.

Я коснулась шеи.

Кожа была цела.

Потом прижала пальцы к груди, чувствуя частые удары сердца.

На письменном столе лежали приглашения на осеннее заседание Совета. Верхний конверт был запечатан знаком дома Ровенов. Моим знаком. Рядом стояла серебряная шкатулка, где я хранила родовую печать до того дня, когда добровольно передала её мужу.

Я знала эту комнату.

Знала вечер.

Год назад дождь шёл до самого утра. Я ждала Дорена к ужину, но он вернулся после полуночи, перепачканный сажей и злой. Именно сегодня он покинул восточные врата ради сообщения о Леандре.

Именно сегодня началось разрушение моей жизни.

За дверью послышались тяжёлые шаги.

Моё тело отреагировало раньше разума. Сердце рванулось к знакомому звуку, в памяти ожили сотни вечеров, когда я бросала книгу и шла встречать мужа. Я знала его походку среди десятков других: уверенную, широкую, с едва заметной задержкой после старого ранения левой ноги.

Шаги приблизились.

Я смотрела на дверь, не способная отвести глаз.

Дорен был жив.

Он ещё не стоял на площади среди судей. Не выбирал мать и брата. Не смотрел, как меня ведут к месту казни.

Сейчас он любил меня так, как умел. Уверенно, требовательно, не сомневаясь, что моя жизнь навсегда соединена с его собственной.

— Эстелла? — раздалось из коридора.

Голос оказался моложе, чем на площади. В нём слышались усталость и нетерпение, но не было того надлома, с которым он звал меня перед ударом колокола.

Я закрыла глаза.

Когда-то одного звука его голоса хватало, чтобы мне стало спокойнее. Теперь он вернул вкус страха.

Дверь распахнулась.

Дорен вошёл без церемоний, как всегда входил в нашу спальню. На нём была тёмная форма защитников, мокрый плащ он перебросил через руку. Волосы прилипли ко лбу, на щеке виднелся свежий след, а глаза сохраняли человеческий тёмно-серый цвет.

Живой.

Близкий.

Ещё мой.

Я впилась пальцами в покрывало, чтобы не броситься к нему по привычке.

Дорен остановился возле двери.

— Что случилось?

Я поняла, как выгляжу со стороны: бледная, растрёпанная, с рукой у горла. Он положил плащ на кресло и направился ко мне.

Каждый его шаг отзывался во мне двумя воспоминаниями. Вот он подходил к нашей постели после долгого дня, наклонялся и целовал меня в висок. И вот он стоял у дворцовых ступеней, прося ещё немного времени.

Дорен протянул руку.

Я отшатнулась к изголовью.

Он замер, не коснувшись меня.

На его лице появилось растерянное выражение, которого я прежде у него не видела.

— Эстелла?

Мне хотелось спросить, почему он позволил меня убить. Хотелось ударить его, потребовать ответа, заставить пережить хотя бы часть того, что пережила я.

Но для него ничего ещё не произошло.

Дорен не знал о камере, суде и белом платье. Не слышал моих последних слов. Передо мной стоял мужчина, который пришёл просить жену о первой жертве и был уверен, что она согласится.

Он оглянулся на дверь, затем вернулся к моему лицу.

— У нас мало времени.

Я услышала в этих словах прежнее начало.

Дорен подошёл к письменному столу. Вынул из внутреннего кармана сложенный документ и расправил его рядом со шкатулкой, где лежала печать Ровенов. Его движения были быстрыми и точными. Так он всегда действовал в опасности, оставляя сомнения на потом.

На бумаге темнел знак Высшего совета.

Я уже видела этот лист.

Год назад прочитала его один раз, поверила объяснениям мужа и поставила печать в указанном месте. После этого Совет объявил, что распоряжение оставить Столичные врата исходило от меня.

Дорен опёрся ладонями о край стола.

— Меня вызвали на заседание. До рассвета Совет потребует объяснить, почему я покинул восточный пост.

Я молчала.

— Сообщение о Леандре оказалось ложным, — продолжил он. — Кто-то намеренно выманил меня от врат. Но пока это докажут, ответственность возложат на командующего.

Его взгляд переместился к серебряной шкатулке.

В первой жизни я сама открыла её.

Сама достала печать.

Сама отдала мужу всё, что позднее позволило его семье погубить меня.

Дорен повернулся ко мне. В его лице ещё не было вины, только тревога человека, привыкшего считать меня своим надёжным убежищем.

Он положил ладонь на документ.

— Только твоя подпись может меня спасти.

Я посмотрела на мужа, которого любила больше собственной жизни, и впервые ясно увидела место, где началась моя смерть.

Глава 2. На этот раз спасайся сам

Дорен произнёс это с привычной уверенностью человека, который уже принял решение и теперь ждал, когда остальные помогут его исполнить. Его ладонь лежала на документе, пальцы прижимали край листа к столешнице, чтобы бумага не свернулась обратно.

Год назад я поднялась с кровати сразу после этих слов.

Даже не спросила, что произойдёт со мной, когда Совет увидит печать Ровенов под распоряжением, которого я не отдавала. Мне хватило его тревоги, усталого голоса и царапины на щеке. Я подумала, что несколько месяцев позора ничего не значат по сравнению с жизнью любимого мужчины.

Теперь я знала, сколько стоит такая любовь.

Я спустила ноги с кровати и подошла к письменному столу. Дорен немного отступил, освобождая мне место перед документом. В его лице мелькнуло облегчение: он решил, что я согласилась.

Серебряная шкатулка стояла справа от листа. На крышке был выгравирован знак Ровенов — раскрытая ветвь с девятью листьями. Отец передал мне эту печать в день совершеннолетия и предупредил, что ни супруг, ни Совет, ни корона не имеют права пользоваться ею без моего решения.

В первой жизни я нарушила его единственную просьбу в тот же вечер, когда Дорен попросил меня о помощи.

Я положила ладонь на крышку.

— Эстелла, нам нужно торопиться, — напомнил муж. — Посланник Совета ждёт внизу.

Я открыла шкатулку.

Внутри, на тёмном бархате, лежала серебряная печать. Рукоять сохранила тепло комнаты, а девять тонких листьев на основании казались острыми. Я помнила, как держала её год спустя, когда стража предъявила поддельные распоряжения. Тогда мой знак выглядел доказательством, против которого невозможно спорить.

Следователи спрашивали, кому я передавала печать.

Я назвала мужа.

После этих слов в зале суда стало ясно, что мне уже никто не поверит. Для Совета существовало только два объяснения: либо я сама приказала повредить Столичные врата, либо пыталась обвинить главу дома Валькрофт, чтобы избежать наказания.