Развод с ледяным драконом. Аптека опальной попаданки

Когда тебя унижают публично, воздух становится плотным — как лёд перед трещиной. Я это поняла не умом, а кожей: толпа дышала в меня, как зверь, и каждый вдох пах чужим удовольствием.

— Леди Элария Нордхольм, — голос Верховного нотариуса был ровный, будто он зачитывал счетоводную ведомость, а не приговор. — По воле герцога Кайрена Нордгрея и согласно древнему праву Северных Домов…

Я моргнула, пытаясь протолкнуть в голову хоть одну связную мысль. Секунду назад — или годы назад? — я была Варварой, обычной женщиной с руками, пахнущими спиртом и аптечными мазями, с уставшими глазами и привычкой проверять срок годности даже у собственного терпения. А теперь…

Теперь на мне было белое платье с серебряной вышивкой, будто меня нарядили в сугроб. Вышивка кусалась: холодными нитями по коже, по костям. И ещё — корсет. Дышать было сложно. Как будто это не толпа давила, а одежда.

Я подняла взгляд.

Он стоял в полушаге от меня — высокий, безукоризненно прямой, в чёрном мундире с ледяными вставками, которые ловили свет факелов и возвращали его холодным блеском. У герцога Кайрена Нордгрея были глаза… не голубые. Нет. Голубое бывает тёплым. У него глаза были цвета глубокого льда, того, что режет ладонь, если схватиться неосторожно. Лицо — будто выточено из камня: красиво и беспощадно.

— …брак расторгнут, — закончил нотариус.

Толпа зашевелилась. Кто-то прыснул. Кто-то ахнул так старательно, как будто репетировал заранее. Я услышала женский шёпот: «Ну наконец-то…» — и второй: «А говорят, она бесплодна…»

Я сглотнула. Слова чужие — как иглы.

— Подпись, миледи, — нотариус протянул мне перо.

Перо дрожало в руке. Не от страха — от чего-то другого, более мерзкого: от ощущения, что я здесь не человек, а предмет. Сняли с полки, показали публике, объявили негодным и готовы выбросить.

— Элария, — сказал герцог тихо, так, что только я услышала. — Не устраивай сцен.

Смешно. У меня и сил-то на сцену не было. А ещё смешнее — что язык выдал не то, что было у меня в голове.

— Сцену? — прошептала я. — Это не сцена? Это… что тогда?

Он даже не моргнул.

— Это порядок.

Я посмотрела на его руки. Перчатки. Чёрная кожа. И всё равно мне почудилось, что от них идёт мороз — сухой, чистый, убийственный. В моём мире такие руки держали стерильный инструмент: не из жестокости, а ради контроля. Но здесь контроль был другим. Здесь он был… личным.

— Подписывай, — повторил нотариус, делая вид, что не слышит.

Я опустила перо на бумагу. В момент, когда кончик коснулся листа, по запястью будто прошёлся холодный ожог — тонкая боль, почти ласковая. Я вздрогнула.

— Что… — выдохнула я.

Нотариус чуть улыбнулся уголком губ.

— Печать развода, миледи. Чтобы ни одна сторона не могла заявить права на имущество другой. И чтобы вы… — он сделал паузу, выбирая слова так, чтобы звучало прилично, — не представлялись супругой герцога.

Толпа засмеялась — тихо, шуршаще.

Я прикусила внутреннюю сторону щеки. Металл во рту. Не кровь — горечь.

— Имущество, положенное леди Эларии, — продолжал нотариус, — согласно решению герцога: дом в Морозном Рейде, прилегающий участок земли, лавка при доме…

— Аптека, — поправил кто-то из толпы, громко, с удовольствием.

— …аптека при доме, — согласился нотариус. — Также…

— Долги, — произнесла женская речь с такой сладостью, что меня передёрнуло.

Я подняла взгляд и увидела её. Красивая. Слишком красивая, чтобы быть просто зрительницей. Рыжие волосы — как огонь среди снега, губы — красные, улыбка — победная. На шее — ожерелье из голубых камней, и каждый камень, кажется, стоил больше, чем моя жизнь.

Она встретилась со мной глазами.

— Не переживай, Элария, — сказала она громко, так, чтобы слышали все. — Ты ведь любишь… заботиться. Теперь у тебя будет целая лавка, где можно заботиться о бедняках. Как благочестиво.

Кто-то захлопал. Кто-то заулюлюкал.

Я резко вдохнула — корсет упёрся в ребра, как нож.

— Имя? — тихо спросила я, больше для себя, чем для неё.

Герцог ответил за неё, не меняя выражения лица:

— Леди Селена Рейн. Моя… советница.

От слова «советница» в толпе снова прошёл смешок.

Я посмотрела на Селену, потом на герцога.

— Значит, вот так, — сказала я, и голос оказался неожиданно ровным. Наверное, это и было единственным подарком нового тела: умение держаться.

Он чуть склонил голову.

— Ты получила больше, чем заслуживаешь.

Вот тут стало по-настоящему холодно.

Я могла бы спросить: «А что я сделала?» Могла бы крикнуть, ударить, сорвать перчатки, если бы это вообще что-то изменило. Но что-то внутри — то ли Варвара, то ли Элария — шепнуло: не здесь. Не сейчас. Не при этих людях.

— Могу идти? — спросила я нотариуса.

— Разумеется, миледи. Вас проводят.

Меня «проводили» так, как выносят из зала мебель: аккуратно, но без уважения. Два стражника с герцогскими знаками шагнули по бокам, и я почувствовала себя не изгнанной женой, а опасной посылкой.

Когда меня вели по ступеням дворца, толпа шумела мне в спину.

— Бесплодная!
— Ведьма!
— Слышал, она пыталась его приворожить!
— А он её… красиво. По закону!

«Красиво». Как часто люди называют насилие красивым, если оно оформлено печатями.

Внутри меня что-то ломалось — и одновременно собиралось. Я не знала, кем была Элария. Но я точно знала, кем была Варвара: женщиной, которая выживает.

Меня посадили в карету — тесную, пахнущую холодным табаком и чужими духами. Лошади тронулись.

Через маленькое стекло я ещё раз увидела герцога. Он стоял на крыльце, как статуя, и смотрел на меня так, будто я уже не существовала.

И вот тогда — впервые — мне захотелось не плакать.

Мне захотелось лечить.

Потому что если в этом мире всё решают печати и законы, то я найду то, что сильнее.

— Морозный Рейд, — сказал возница, когда карета остановилась так резко, что я ударилась плечом о стенку.

— Уже? — голос прозвучал хрипло.

— Уже. — Он открыл дверцу. Внутрь ворвался ветер, пахнущий солью и снегом. Портовый холод — другой, влажный, цепкий.

Я спрыгнула на землю — не слишком грациозно. Сапоги скользнули по наледи, и мне пришлось схватиться за дверцу, чтобы не упасть. Стражники, которые сопровождали карету, даже не шевельнулись помочь. Просто смотрели, как на развлеченье.

Передо мной стоял дом.

Если это называлось «имущество», то герцог был либо щедрецом с извращённым юмором, либо мстительным до самой последней доски. Дом был серым, двухэтажным, с облупившейся краской. Ставни перекошены. Крыша… да, крыша явно протекала — на карнизе висели сосульки, но под ними темнели пятна сырости.

Слева к дому прилепилась лавка — вывеска покосилась, и на ней едва читались буквы: «АПТЕКА НОРДХОЛЬМ». Последнее слово было перечёркнуто временем и, возможно, людскими руками.

— Ваша… милость, — лениво сказал один из стражников. — Вот. Дом. Лавка. Ключи.

Он бросил мне связку. Я поймала её на автомате, и металл неприятно ударил по ладони холодом. В связке было три ключа: один крупный, два мелких. От мелких пахло ржавчиной.

— И всё? — спросила я.

— А чего вы ещё ждали? — усмехнулся второй. — Прислугу? Подарки? Герцог великодушен.

Он сказал «великодушен» так, будто это была шутка.

— Где документы? — спросила я, потому что Варвара внутри меня уже включила режим «проверить бумажки». — Опись имущества, записи о долгах, лицензия на торговлю…

Стражник моргнул, не понимая половины слов, но ухватился за «долги» и довольно оскалился.

— Долги — у приставов. Они скоро зайдут. Очень скоро. — Он махнул рукой в сторону улицы, где мимо дома прошла женщина с корзиной. Она взглянула на меня, быстро опустила глаза и ускорила шаг.

Соседи уже знали. Конечно, знали.

— Счастливо оставаться, миледи, — сказал первый стражник и кивнул так, как кивают тому, кто уже не считается.

Они ушли, оставляя меня на ветру, с ключами в руке и домом, который смотрел на меня пустыми окнами.

Я постояла секунду. Потом вдохнула соль и холод.

— Ладно, — сказала я вслух. — Дом. Аптека. Долги. Начинаем.

Глупо, но от собственного голоса стало теплее.

Я подошла к двери. Крупный ключ вошёл в замок с сопротивлением, будто дом не хотел впускать меня внутрь. Я повернула. Замок щёлкнул.

Дверь открылась с жалобным скрипом.

Внутри пахло старым деревом, сыростью и — неожиданно — травами. Сухими. Полузабытыми. Но всё равно травами. Это был запах работы. Запах, который не обманывает.

Я вошла.

Первое, что я увидела, — маленький коридор с вешалкой, на которой висела одна-единственная накидка. Пыльная. Тонкая. Похоже, здесь давно никто не жил нормально.

Дальше — кухня. Печь в углу, закопчённая, но целая. Стол с потёртой поверхностью. Пара стульев.

Я провела рукой по столу — пальцы сразу стали серыми. Пыль.

— Отлично, — пробормотала я. — Уютно. Как в музее бедности.

Смеха не было. Было только эхо.

Я прошла дальше — и попала в лавку.

Аптека.

Полки вдоль стен. Стеклянные банки. Некоторые пустые, некоторые с остатками порошков. Бумажные пакетики, подписанные аккуратным почерком: «Сушёная мята», «Корень горечавки», «Смола ели». И среди этого — коробки, перевязанные верёвкой, как будто кто-то собирался уехать и так и не уехал.

На прилавке лежала книга учёта. Я раскрыла её, и сердце сжалось: цифры были чужие, но смысл я поняла мгновенно.

Минус.

Большой жирный минус.

— Твою… — вырвалось у меня, и я осеклась, потому что в этом мире такие слова могли быть неуместны. Но очень хотелось.

За прилавком была дверь в маленькую комнату — наверное, склад или кабинет. Я открыла её и увидела ещё одну книгу. И ещё. И стопку писем.

Я взяла верхнее письмо. Бумага была дешёвая, но печать — официальная. Я не знала, как читается местная канцелярщина, но слова «требование», «срок» и «изъятие» понимались без перевода.

— Значит, так, — сказала я. — Дом — с дырявой крышей. Аптека — с дырявой кассой. И я — с дырявой жизнью.

Я положила письмо на стол.

И тут услышала звук.

Не шаги. Не скрип. Не ветер.

Кашель.

Тихий, сдавленный, как будто кто-то пытался кашлять без звука.

Я замерла.

— Эй? — произнесла я и сама удивилась, как спокойно это прозвучало. — Здесь кто-то есть?

Ответа не было.

Кашель повторился — дальше, из глубины дома. С лестницы на второй этаж.

Я взяла со стойки деревянную ступку — первое, что попалось под руку, и пошла к лестнице. Ступка была тяжёлая. Неплохое оружие для аптекаря, если подумать.

Лестница скрипела на каждом шаге, выдавая меня. Отлично.

На втором этаже был коридор и две двери. Одна приоткрыта.

Кашель донёсся оттуда.

Я подошла, толкнула дверь.

Комната была маленькая. Кровать. Тонкое одеяло. Окно, заклеенное бумагой, чтобы не дуло. И в углу — движение.

Я увидела человека — маленького. Не взрослого. Ребёнка.

Он сидел на полу, прижавшись спиной к стене, и смотрел на меня огромными глазами. Лицо бледное, губы синеватые. Волосы тёмные, но на висках — белые пряди, словно их тронул мороз.

— Ты кто? — спросила я, стараясь сделать голос мягким.

Ребёнок не ответил. Только сильнее прижал к себе руки.

— Я не причиню тебе вреда, — сказала я. — Я… хозяйка дома.

Это слово прозвучало странно, как чужое платье.

Мальчик шевельнулся. И я увидела его запястье.

На коже, чуть выше ладони, была метка.

Не синяк. Не родимое пятно.

Тонкая, четкая, будто выжженная морозом линия — символ, похожий на снежинку, но в центре у неё был маленький знак, как клыки или когти. Я не знала гербов, но нутром поняла: это не просто рисунок. Это печать.

И от неё шёл холод. Настоящий. Я почувствовала его на расстоянии, как сквозняк.

Мальчик тихо всхлипнул — и снова кашлянул. Изо рта у него вылетел белый пар, хотя в комнате было не так уж холодно.

«Белый мороз», — всплыло в голове, хотя я ещё не знала этого слова. Но я знала симптомы отравления. Знала, как дыхание становится ледяным, когда тело пытаются остановить изнутри.

— Ты болен, — сказала я.

Мальчик, наконец, прошептал:

— Не отдавайте меня…

— Кому? — спросила я, приседая, чтобы быть на его уровне.

Он посмотрел на меня так, будто в этом взгляде было всё: страх, просьба, отчаяние и тайна.

— Снежным, — выдохнул он. — Они… придут. И тогда… он узнает.

— Кто “он”? — шепнула я.

Мальчик сжал пальцы, и метка на запястье словно вспыхнула льдом.

— Дракон, — сказал он. — Ледяной.

Внизу, в лавке, что-то глухо стукнуло — будто дверь закрылась сама собой или кто-то вошёл в дом.

Я резко подняла голову, прислушиваясь.

Тишина.

А потом — шаги.

Тяжёлые.

Не детские.

И не мои.

Я медленно встала, крепче сжимая ступку, и посмотрела на мальчика.

— Тихо, — прошептала я. — Спрячься.

Он не двинулся, только смотрел. Как будто понимал: прятаться уже поздно.

Шаги поднимались по лестнице.

Скрип. Скрип. Скрип.

И в каждом скрипе было одно и то же: меня нашли.

Глава 2. Аптека опальной

Шаги поднимались по лестнице — тяжёлые, уверенные, будто человек заранее знал, что имеет право на каждый скрип этой гнилой древесины. Я сжала ступку так, что костяшки побелели, и заслонила мальчика собой.

— За шкаф, — шепнула я, не оборачиваясь. — Быстро. И молчи.

Он не двинулся. Только смотрел на меня огромными глазами, в которых было слишком много взрослого страха для такого маленького лица.

— Ну же, — я сделала шаг назад, почти наступив ему на пальцы. — Ты хочешь, чтобы тебя нашли?

Только тогда он сорвался с места — скользнул в угол, где стоял старый платяной шкаф без одной дверцы, и забился за него, прижав ладони к груди. Метка на запястье на миг вспыхнула ледяной белизной — и тут же потухла, словно он сам испугался собственного света.

Скрип. Ещё скрип.

Я подняла ступку повыше. На моём месте в прошлой жизни я бы взяла что-то более практичное — хотя бы швабру. Но ступка — тоже неплохо. Если вмазать правильно, можно отправить любого “гостя” в глубокие фармацевтические раздумья о смысле жизни.

Дверь в коридоре наверху толкнули без стука.

— Леди Элария Нордхольм? — раздался мужской голос снизу, но близко, будто говоривший стоял уже на площадке. — По распоряжению городской канцелярии. Пристав.

Я замерла. Пристав — это звучало как “ничего хорошего”, даже без словаря.

— Здесь, — отозвалась я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

В дверном проёме появился мужчина лет сорока с лишним, в тёмном плаще, отряхивающем снег. На шее — цепочка с медным жетоном, на пальцах — перстни. Лицо — широкое, сытое, глазки мелкие, цепкие. Не бандит, нет. Чиновник. А чиновник страшнее: он не бьёт тебя кулаком — он бьёт тебя печатью.

За его спиной стояли двое — здоровые, в кожаных куртках, с короткими дубинками на поясе. С такими в порту “помогают” убедиться, что ты правильно понимаешь закон.

— Я — пристав Гренн, — сообщил мужчина, будто представлялся на балу. — Уполномочен произвести опись имущества и уведомить о взыскании по долгам лавки “Аптека Нордхольм”.

Я автоматически опустила взгляд на его руки — нет ли там бумаги, печати, приказа. Профессиональная привычка. И ещё — на его дыхание. Тёплое. Обычное. Не белый пар.

— Опись? — повторила я.

— Не притворяйтесь, миледи, — Гренн улыбнулся так, словно мы с ним давно друзья. — Долги — дело неприятное, но понятное. У вас, как я понимаю, положение… особое. Поэтому канцелярия велела не затягивать.

Он сделал шаг внутрь комнаты, будто уже хозяйничал.

Я подняла ступку чуть выше.

— Ещё шаг — и у вас будет… особое положение, — сказала я ровно.

Один из здоровяков хохотнул.

— Слышь, пристав, она правда думает, что этой миской нас остановит.

— Ступкой, — поправила я автоматически.

Гренн моргнул.

— Простите?

— Это ступка, — пояснила я, и сама чуть не рассмеялась от абсурда. — Миской суп не едят.

— Миледи, — Гренн втянул воздух, собирая терпение, — вы не на кухне. Я пришёл не спорить о посуде.

— А я не собираюсь спорить о моём доме с человеком, который входит без приглашения, — я шагнула вперёд, так чтобы оказаться прямо перед ним. — Документы.

Он прищурился, но всё же вынул из внутреннего кармана бумаги. Развернул так, чтобы я увидела печать — городскую.

— Уведомление о взыскании. Опись. И, если потребуется, — распоряжение на опечатывание лавки. Срок — до заката сегодня.

— До заката? — я почувствовала, как во мне поднимается злость. Не истерика, нет. Холодная, ясная злость. — Я приехала… сегодня. Я даже не успела снять пальто, которого у меня нет. И вы уже хотите опечатать?

— Время — деньги, миледи, — сказал Гренн, и его улыбка стала слаще. — А долги — это тоже деньги, только чужие.

Я выдохнула.

— Сколько?

— По основному долгу — сто сорок две кроны. Плюс пени. Плюс сбор канцелярии за взыскание. Итого — сто девяносто девять крон и восемь медяков.

Я понятия не имела, много это или мало. Но по тому, как Гренн это произнёс — словно приговаривал — много. Достаточно, чтобы человек без связей и поддержки начал задыхаться.

— Я могу взглянуть на книги учёта? — спросила я.

— Можете, — он пожал плечами. — Но вас это не спасёт.

— Я не просила оценку моих шансов, — я заставила себя улыбнуться. — Я просила книги.

Гренн снова моргнул, словно не ожидал вежливости.

— Вы… действительно хотите разбираться?

— Я действительно хочу жить, — сказала я. — И чтобы меня не съели в первый же день.

Один из здоровяков фыркнул.

— Тебя уже съели, леди. Тебя просто доели красиво.

Я резко повернулась к нему, и он замолчал — не потому что испугался ступки, а потому что в моём взгляде было что-то, чего он не хотел трогать.

— Ладно, — Гренн хлопнул бумагами по ладони. — Опись можно провести сейчас. Потом спущусь в лавку. А к закату… — он развёл руками. — Или деньги, или печать.

— И вы будете ходить по дому? — спросила я.

— По дому и по лавке, — подтвердил он. — Всё имущество подлежит учёту. Если вы вдруг решите что-то… спрятать.

Я почувствовала, как кожа на спине стала ледяной. Шкаф. Мальчик. Его метка. Его белый пар.

— Только быстро, — сказала я. — И вы не трогаете личные вещи.

— Какие у вас личные вещи, миледи? — Гренн усмехнулся, оглядывая комнату с голой кроватью. — Пыль?

Я прикусила язык. И жестом указала на дверь.

— Проходите. Опишите.

Они прошлись по комнате. Гренн записывал: “кровать — одна”, “одеяло — одно”, “шкаф — старый, повреждён”. Когда он подошёл к шкафу, у меня внутри что-то оборвалось.

— А там что? — спросил он, заглядывая в темноту.

Я шагнула ближе.

— Пусто.

— Проверим, — спокойно сказал Гренн.

— Нет, — сказала я так же спокойно.

Один из здоровяков сделал движение, но я подняла ступку выше и улыбнулась.

— Я ударю, — сказала я мягко. — И, поверьте, я умею попадать в места, после которых люди начинают уважать личное пространство.

Гренн пристально посмотрел на меня, затем на ступку, затем снова на меня. И впервые его улыбка стала не уверенной, а осторожной.

— Миледи… — начал он.

— Вы пристав, не палач, — перебила я. — Опись не требует выворачивать каждую щель. Шкаф повреждён. Там плесень. Хотите — нюхайте. Но руками — нет.

Гренн секунду молчал. Потом сделал вид, что ему всё равно.

— Ладно. Шкаф… повреждён. Записал.

Я не вдохнула — я проглотила воздух.

— Внизу, — сказал он. — Лавка.

Мы спустились. Я чувствовала спиной взгляд мальчика из-за шкафа, словно он цеплялся за меня невидимой ниткой.

В аптеке Гренн оживился. Видимо, надеялся найти что-то ценное. Полки, банки, ступки (да, мои “миски”), книги, коробки. Он щёлкал пальцами, велел своим “помощникам” заглядывать в ящики.

— Хм, — пробормотал он, поднимая банку с порошком и читая подпись. — “Соль снежника”. Это что?

Я протянула руку, чтобы взять банку, но он отдёрнул.

— Не трогайте. Я спрашиваю.

Я взглянула на белый порошок. В прошлой жизни это могло быть что угодно — от соды до смертельного яда. Здесь — ещё хуже: неизвестность.

— Я только вошла, — сказала я. — Я не знаю.

— Удобно, — Гренн улыбнулся снова. — “Не знаю”. “Не помню”. “Не я”. Я уже слышал.

Я наклонилась ближе, принюхалась. Запаха почти не было — сухой холод, как от снега, который лежит в тени.

— Это может быть компонент для согревающих смесей, — сказала я, выбирая слова. — Или наоборот.

— “Или наоборот”, — повторил Гренн с удовольствием. — Отлично. Запишем как “алхимический реагент”.

Он поставил банку обратно и хлопнул ладонями.

— Значит так. Опись проведена частично. Я вернусь к закату. Если не будет денег — лавка будет опечатана. И дом тоже, чтобы вы не… — он сделал паузу, — не продолжали торговлю тайно.

— Мне где жить тогда? — спросила я.

— Это уже не мой вопрос, — сказал он легко. — В городе есть приют для… потерявших имущество. Или вы можете обратиться к вашему бывшему супругу. Хотя… — он хмыкнул, — сомневаюсь, что он вас ждёт.

Он повернулся к выходу, но на пороге остановился.

— И совет, миледи, — сказал он тихо, будто делая добро. — Не лезьте в дела “Снежных”. Здесь, в Морозном Рейде, некоторые долги собирают не только мы.

— “Снежные”? — переспросила я, стараясь, чтобы голос звучал безразлично.

Гренн посмотрел на меня так, будто проверял, насколько я глупа.

— Люди герцога. Его стража. Его… — он усмехнулся, — холодные руки. Они не любят лишних вопросов.

И ушёл.

Дверь хлопнула, и в аптеке стало на секунду тише, чем должно быть. Даже ветер словно замолчал, чтобы послушать моё дыхание.

Я опустила ступку на прилавок. Ладони дрожали.

— Отлично, Варвара, — пробормотала я. — Ты снова в новом мире, и первый же клиент — пристав.

Сверху раздался шорох.

— Спускайся, — сказала я громче. — Всё ушли.

Мальчик появился на лестнице осторожно, как зверёк. Спустился на две ступеньки — остановился, будто ожидал удара. Потом ещё две. И наконец подошёл ближе.

— Они… — он сглотнул. — Они вернутся?

— Да, — сказала я честно. — К закату.

Он побледнел ещё сильнее. Белый пар вырвался изо рта.

— Тебе плохо, — я наклонилась к нему. — Сядь.

— Не надо, — прошептал он. — Я… привык.

Это было страшнее, чем любой пристав.

— Привыкать к такому нельзя, — я взяла его за плечи и усадила на табурет. Он был лёгкий — слишком лёгкий. — Как тебя зовут?

Он замялся.

— Не помню, — сказал он и тут же отвёл глаза. Лгал или правда — неважно. Он боялся имени.

— Ладно, — я не стала давить. — Пока будешь “малыш”. Согласен?

Он кивнул едва заметно.

Я распахнула один из ящиков под прилавком. Там лежали остатки трав: мята, что-то горькое, что-то с сильным хвойным запахом. Я вытащила пакетик “смола ели”, потом “корень горечавки”.