Списанная невеста дракона. Сыроварня у Проклятых скал

— Как вас зовут? — спросила Веста.

Женщина выпрямилась.

— Марта, госпожа. За кухню смотрю. Когда есть за чем смотреть.

Последнее прозвучало без вызова, но с такой усталой правдой, что Веста сразу ей поверила.

— Спасибо, Марта. Останьтесь.

Гесс, вошедший следом, нахмурился.

— Кухарка не имеет отношения к передаче управления.

— Зато имеет отношение к тому, что люди здесь едят, — сказала Веста, открывая первую книгу. — А это уже хозяйство.

Марта осталась у печи, вытирая ладони о передник. За ней в комнату заглянул худой парень с ведром. Вблизи он оказался моложе, чем показалось сначала: лет шестнадцать, острый нос, веснушки, рукава коротки на длинных запястьях.

— Рун, — представился он, когда Веста посмотрела на него. — Я… на посылках. И воду таскаю. И ворота, если надо. И коз иногда.

— Коз иногда кто-то должен, — сказала Веста.

Рун моргнул, не поняв, насмешка это или нет.

Последним пришёл старик.

Нет, не старик — мужчина за шестьдесят, ширококостный, с густыми седыми бровями и руками, которые не смогла бы сделать слабыми никакая старость. Он вошёл без поклона, остановился у двери и посмотрел на Весту так, словно она была очередной дырой в крыше: неприятно, но ожидаемо.

— Корнелий Брук, — сказал он. — Был мастером, когда здесь ещё делали сыр, а не бумаги перекладывали.

Марта кашлянула. Рун уставился в пол. Гесс побагровел.

Веста закрыла книгу на пальце, чтобы не потерять страницу.

— А сейчас?

— А сейчас я смотрю, чтобы подвалы не затопило и крысы не сожрали последнее дерево.

Севар поморщился. Гесс резко повернулся к Бруку.

— Мастер Брук, при представителе Совета…

— При Совете я молчал два года, — перебил Корнелий. — Толку было столько же, сколько от пустой формы.

Веста ощутила первый настоящий интерес за всё утро. Вот он, человек, который знал хозяйство. Не любил её, не верил ей, возможно, считал такой же бедой, как остальные. Но он говорил о подвалах, дереве и формах, а не о приличиях.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда начнём с пустых форм.

Корнелий прищурился.

— Что?

— Покажете мне сыроварню.

Гесс шагнул вперёд.

— Леди Ридд, сначала следует завершить документы. Осмотр можно провести позже, когда вы отдохнёте.

— Я отдохну, когда пойму, что приняла.

— Вы уже приняли, — мягко напомнил Севар.

— В зале Совета я приняла право. Сейчас принимаю реальность.

В комнате стало тихо. Огонь в печи наконец занялся, затрещал, выпуская слабое тепло. Веста чувствовала, как все смотрят на неё: Гесс с раздражением, Севар с усталой осторожностью, Марта с неожиданной заинтересованностью, Рун с открытым любопытством, Корнелий Брук — с недоверием, таким крепким, что его можно было ставить вместо подпорки под ворота.

— Пойдёмте, — сказал мастер. — Только платье подберите, госпожа. У нас тут не Совет. Тут грязь настоящая.

Это не было оскорблением. Скорее предупреждением.

Веста поднялась и аккуратно подобрала подол.

— К настоящей грязи у меня претензий меньше, чем к вежливой.

Марта отвернулась к печи слишком быстро. Рун прижал губы ладонью. Даже Севар кашлянул в кулак. Корнелий хмыкнул — коротко, недоверчиво, но уже не совсем враждебно.

Они вышли во двор.

Ветер тут же ударил в лицо, принёс запах снега, мокрого камня и старого дыма. Веста шла за Корнелием к главному корпусу, стараясь не поскользнуться на ледяных пятнах. Позади семенил Севар, прижимая к груди шкатулку, а Гесс держался рядом так напряжённо, словно боялся, что стены сами начнут на него жаловаться.

Главный корпус сыроварни был длинным, сложенным из белёсого камня. Вблизи стало видно, что здание не такое мёртвое, как показалось с дороги. Да, северная часть крыши просела, одно окно заколочено досками, у входа валялась сломанная лопата. Но стены стояли крепко. Камень не крошился. Труба была цела. Дверные петли проржавели снаружи, но сама дверь открылась тяжело и честно, без опасного скрипа.

Внутри пахло холодным молоком, древесиной, каменной сыростью и чем-то кислым, застарелым, но не гнилым. Помещение было просторным: высокие балки, большие чаны у стены, длинные столы, полки, крюки, кадки, деревянные прессы. На полу — пыль, следы мышей, обрывки верёвки, стружка. Пустые полки тянулись в два ряда и выглядели так уныло, что Веста на миг почувствовала почти физическую боль.

Пустое производство всегда печальнее пустой комнаты. Комната ждёт людей. Производство ждёт смысла.

Корнелий прошёл к одному из чанов и провёл ладонью по краю.

— Медь хорошая. Если отчистить, ещё послужит. Прессы два года без дела, но дерево не повело. Формы надо перебирать. Половину выбросить, половину спасать. Соль закончилась. Ткань для отцеживания вся сгнила или её утащили. Крыша течёт над северным залом, туда не ходите без меня. Подвалы держатся.

Он говорил резко, но в голосе его впервые появилось тепло. Не к Весте — к месту. К чанам, прессам, подвалам. Так говорят не о мёртвом.

— Почему не работали? — спросила Веста.

Корнелий медленно повернул к ней голову.

— Потому что молока нет, людей нет, денег нет, дорог нет, веры нет. Достаточно?

— Нет.

Он усмехнулся.

— Столичная.

— Да. Поэтому объясняйте подробно.

Гесс вмешался:

— Леди Ридд, хозяйство простаивало из-за объективных причин. После смерти вашего отца поставки сократились, мастера разошлись, долги…

— Почему поставки сократились? — спросила она.

— Горные общины отказались возить молоко без предоплаты.

— Почему им не платили?

— Не было дохода.

— Почему не было дохода, если раньше сыроварня работала?

Гесс открыл рот и закрыл. Корнелий смотрел на Весту уже не как на дыру в крыше. Скорее как на странный инструмент, который неизвестно откуда взялся на столе, но, возможно, может пригодиться.

— Потому что старые покупатели ушли, — сказал он вместо управляющего. — Сначала один договор не продлили. Потом второй. Потом караван с осенним сыром развернули на заставе из-за бумажной ошибки. Потом соль пришла мокрая, три партии пошли в убыток. Потом господин Гесс сказал, что Совет не даёт денег на закуп. Потом я сказал, что без закупа нечего делать. Потом мне перестали платить.

Марта, стоявшая у двери, добавила:

— А людям сказали, что Белый Камень сам виноват. Дескать, место дурное.

Рун кивнул слишком горячо и тут же замер, когда Гесс посмотрел на него.

Веста провела пальцами по краю ближайшего стола. Пыль легла на кожу серой полосой.

— Бумажная ошибка на заставе — в каком году?

Корнелий назвал дату.

Веста вспомнила книги. В этот же период в отчётах появились первые долги перед купцом Фарреном Долом и расходы на “юридическое сопровождение”. Слишком удобное совпадение.

— Документы по каравану есть? — спросила она.

— Были, — сказал Корнелий.

— Где?

Он посмотрел на Гесса.

— В кабинете.

Управляющий выпрямился.

— Все документы находятся в книгах учёта.

— Не все, — сказал Корнелий. — Я сам приносил накладные с заставы.

— Мастер Брук, вы могли ошибиться. В вашем возрасте…

— В моём возрасте я ещё помню, кто сколько украл, даже если этот кто-то пишет ровным почерком.

Рун втянул воздух. Марта шагнула к нему и незаметно толкнула локтем, чтобы молчал.

Гесс побелел.

— Это оскорбление.

— Это пока вопрос, — сказала Веста. — Оскорблением станет, если я найду ответ.

Она сама удивилась, как спокойно прозвучали эти слова. Возможно, потому что злость наконец получила работу. Не красивую сцену в Совете, не обмен уколами с Мальвой, а настоящую работу: разобраться, что произошло с хозяйством.

Корнелий неожиданно хмыкнул.

— Подвалы смотреть будете?

— Буду.

— Тогда осторожнее. Там холод правильный, но ступени скользкие.

Они прошли через боковую дверь, мимо пустых полок и старых корзин, к каменной лестнице вниз. Гесс явно хотел возразить, но Севар остановил его взглядом. Представитель Совета, кажется, тоже начал понимать, что быстро уехать не получится.

Лестница уходила под главный корпус. Воздух менялся с каждым шагом: становился плотнее, чище, глубже. Запах сырости исчезал, уступая место камню и ровному прохладному дыханию земли. Веста касалась стены ладонью. Камень был белым даже здесь, в полутьме, и не ледяным, как она ожидала, а сухим, с мягкой прохладой.

Внизу Корнелий зажёг фонарь.

Свет раздвинул темноту, и Веста увидела подвалы.

Они были большими. Гораздо больше, чем можно было представить по полуразрушенному двору наверху. Сводчатые ходы, ряды каменных ниш, длинные полки, старые деревянные рамы для выдержки, широкие столы, по которым когда-то катили сырные круги. Пол был ровный, с едва заметным уклоном к желобу для воды. В дальнем конце виднелась закрытая дверь, обитая потемневшими полосами металла.

Здесь не было запустения.

Пыль — да. Паутина в углах. Пустота. Но не смерть.

Веста остановилась посреди зала, и по коже у неё пробежали мурашки. Не от страха. От ощущения, что место ждало. Долго, упрямо, молча. Не её, возможно. Но хозяйку.

— Здесь правильный холод, — сказал Корнелий.

Он произнёс это так, словно называл не температуру, а достоинство.

— Что значит правильный? — спросила Веста.

Мастер поднял фонарь выше.

— Не сырой. Не злой. Ровный. Сыр в таком холоде зреет без капризов, если руки не глупые. В других местах ледяные ямы роют, соломой перекладывают, молятся на погоду. А Белый Камень сам держит. Видите стены? Они дышат. Летом берут жар, зимой не пускают лишний мороз. Старые Ридды знали, где строить.

Веста провела ладонью по камню. Под пальцами словно прошёл едва заметный отклик — не звук, не движение, а ощущение, похожее на далёкую вибрацию. Она замерла.

— Что это?

Корнелий нахмурился.

— Что?

— Стена… гудит?

Марта, спустившаяся следом, перекрестила пальцы на переднике каким-то местным жестом. Рун, наоборот, сделал шаг ближе, вытянув шею.

Гесс рассмеялся.

— Сквозняк в ходах, леди Ридд. Проклятые скалы любят пугать новичков. Не стоит придавать значение.

Но Корнелий не рассмеялся. Он смотрел на стену. Потом на Весту. Потом снова на стену.

— Днём не гудит, — сказал он.

— А когда гудит?

— Когда снег идёт. Когда стада с гор спускаются. Когда старый источник под скалой просыпается. Или когда Белый Камень злится.

— Мастер Брук, — раздражённо сказал Гесс, — не забивайте леди голову местными сказками.

— Местные сказки пережили трёх управляющих, — ответил Корнелий. — И переживут четвёртого.

Веста убрала руку от стены. Гул исчез — или она перестала его чувствовать. Внутри стало неспокойно. Она не хотела сейчас думать о магии, родовых знаках и странных откликах. Ей хватало долгов, крыши, пустых полок и управляющего, который слишком нервничал при слове “документы”. Но Белый Камень явно не собирался быть просто зданием.

— Что за дверь там? — спросила она, указав на дальний конец подвала.

Корнелий не сразу ответил.

— Старый зал выдержки.

— Почему закрыт?

— Потому что ключ потерян.

Гесс тут же кивнул:

— Да, ещё при прежнем владельце. Помещение признано непригодным.

Севар, который всё это время держался у лестницы, вдруг открыл шкатулку.

— В описи Совета указаны три подвальных ключа. Один большой, два малых.

Веста повернулась к нему. Гесс тоже.

Представитель Совета достал связку. На ней висели железные ключи: два обычных, один длинный, с белой каменной вставкой в головке. Старый, тяжёлый, явно не от простого замка.

Корнелий смотрел на него так, будто увидел привидение.

— Потерян, значит, — сказала Веста.

Гесс вытер лоб платком.

— Я… не знал, что Совет сохранил эту связку. В описи кабинета её не было.

— Как много всего не было в ваших описях, господин Гесс.

Севар протянул ключ Весте.

Она взяла его и почувствовала, что каменная вставка тёплая. Не от его руки. Севар держал ключ за металлический край. Белый камень в головке согревал пальцы сам.

В подвале стало так тихо, что слышно было, как капля где-то далеко упала в желоб.

— Не сегодня, — сказал Корнелий.

Веста посмотрела на него.

— Почему?

Он сжал губы.

— Потому что вы только приехали. Потому что дом не принят. Потому что наверху люди ждут. Потому что, если старый зал откроется после стольких лет, лучше, чтобы рядом были те, кто знает, куда бежать, если камень начнёт осыпаться.

Разумная причина. Не страх, прикрытый суеверием, а осторожность человека, который уважает место.

Веста закрыла ладонь вокруг ключа.

— Хорошо. Сегодня — книги, крыша, люди и запасы. Старый зал завтра.

Гесс заметно выдохнул.

И этим окончательно убедил её, что завтра к этой двери нужно вернуться обязательно.

Когда они поднялись наверх, день уже клонился к серому вечеру. Двор выглядел ещё унылее, но Веста смотрела на него иначе. Теперь она знала, что под пустыми полками есть подвалы, которые держат холод. Что старые чаны можно очистить. Что мастер Брук не ушёл, хотя ему не платили. Что Марта всё ещё разводит огонь. Что Рун таскает воду и смотрит на Белый Камень не как на могилу, а как на место, где можно быть нужным.

Это было мало.

Но с малого и начинают, когда всё большое украли.

В кабинете она снова открыла книги. На этот раз не одна. Корнелий стоял у окна, Марта — у печи, Рун сел на краешек скамьи, готовый вскочить по первому слову. Севар устроился за столом с документами передачи. Гесс остался возле двери, как человек, который телом ещё здесь, а мыслями уже ищет удобную дорогу прочь.

— Господин Гесс, — сказала Веста, — сдайте наличность хозяйства.

— Наличность? — переспросил он.

— Деньги. Монеты. Остаток.

— В кассе почти ничего нет. Я указывал это в последнем отчёте.

— Почти — это сколько?

Он достал из внутреннего кармана маленький мешочек и положил на стол. Звук был жалким. Веста развязала шнур. Внутри лежали несколько серебряных монет и горсть меди.

Марта отвернулась к печи. Рун покраснел. Корнелий тихо выругался, но без слов, одним тяжёлым выдохом.

— Это всё? — спросила Веста.

— К сожалению.

— А плата за проданные остатки осенней партии?

— Она ушла на дорожную пошлину.

— Пошлина записана отдельно.

— На часть пошлины.

— Часть тоже записана.

Гесс посмотрел на Севара, словно ждал поддержки. Тот аккуратно поправил листы и ничего не сказал.

Веста достала из папки счёт, который читала в дороге.

— Здесь указана выплата за ремонт северного ската крыши. Трижды. На общую сумму, которой хватило бы не только перекрыть крышу, но и позолотить водостоки. Крыша, как я вижу, всё ещё просит помощи у неба. Где деньги?

— Работы были проведены частично.

— Кем?

— Артелью Ферна.

— Адрес?

— Они кочуют по округу.

— Документ о приёмке?

— Должен быть в папках.

— Найдите.

Гесс подошёл к шкафу, вынул одну папку, другую, третью. Бумаги зашуршали слишком долго. Его шея над воротником покрылась красными пятнами. Веста наблюдала молча. В прежней жизни она видела такие поиски: когда человек тянет время не потому, что документ далеко, а потому, что его нет.

— Возможно, остался в Совете, — сказал наконец управляющий.

— Господин Лонг?

Севар поднял взгляд.

— В переданных документах отдельного акта приёмки по северному скату я не видел.

— Понятно.

— Леди Ридд, — Гесс выпрямился, — я служил Белому Камню в труднейшие годы. Если некоторые бумаги утрачены, это не значит…

— Это значит, что я не подпишу вашу окончательную сдачу до проверки. Вы останетесь до утра.

Он уставился на неё.

— Я не могу. У меня распоряжение прибыть в округ…

— У вас распоряжение сдать хозяйство. Вы его ещё не сдали.

— Это произвол.

— Это порядок. С него мы и начнём.

Марта тихо поставила у печи кочергу. Звук получился короткий, твёрдый. Рун перестал сутулиться. Корнелий, не меняя позы у окна, смотрел на Гесса с мрачным удовольствием.

Севар Лонг потер переносицу.

— Формально леди Ридд права. Акт сдачи не завершён.

Гесс сжал губы так, что они стали тонкой белой полосой.

— Как пожелаете.

— Не как пожелаю, а как подписано, — сказала Веста. — Теперь запасы.

Запасы оказались почти насмешкой. В кладовой — два мешка муки, один мешок крупы, бочонок кислой капусты, связка сушёных яблок, три окорока под потолком, соль на донышке сундука. В дровнике — меньше недели нормальной топки, если греть только кухню и кабинет. В сарае — сломанные сани, несколько бочек, старая упряжь. Скотный двор пустовал, за исключением двух коз, которые встретили новую хозяйку с таким видом, словно именно они здесь платят налоги.

— Горные стада? — спросила Веста.

Корнелий показал за северную стену.

— Не наши. Общинные. Рогатый Луг. У них козы, овцы и малые рогачи. Молоко густое, жирное. Лучше для твёрдых сыров не найти. Раньше они возили сюда каждое утро.

— А теперь?

— Теперь возят в Тирн. Дальше, зато платят сразу.

— Можно вернуть договор?

— Можно, если есть деньги, соль, чистые формы и слово, которому поверят.

— Денег почти нет.

— Я заметил.

— Соль купим в долг?

— Нам уже не дают в долг.

— Значит, найдём то, что можно предложить вместо денег.

Корнелий усмехнулся.

— Красивые речи?

— Работу. Честный расчёт. И, возможно, что-то из складов.

— В складах пусто.

— Пока я видела не всё.

Он посмотрел на неё с первым проблеском одобрения.

— Это верно.

К вечеру Веста чувствовала каждую косточку. Её ноги гудели, спина болела, голова стала тяжёлой от цифр, холода, запаха пыли и непрерывного напряжения. Но она не позволила себе уйти в комнату, пока не сделала три вещи.

Первое: распорядилась развести огонь в кухне и главном кабинете, чтобы люди могли согреться.

Второе: велела Марте приготовить общий ужин для всех, кто остался в Белом Камне, включая Севара и даже Гесса. Не из щедрости. Люди должны были увидеть, что новая хозяйка начинает не с речей, а с общего стола.

Третье: попросила принести метлу.

Рун прибежал с ней сам, запыхавшийся, с красными ушами.

— Госпожа, я сам подмету.

— Подметёшь, — сказала Веста. — Со мной.

Он растерялся.

— Вы?

— Я.

Марта, услышав это из кухни, выглянула в коридор.

— Госпожа, вам бы переодеться. Пыль въестся.

— Значит, завтра найдём мне платье, которому пыль не повредит.

Корнелий стоял в дверях кабинета с кружкой горячего отвара из трав и кореньев — Марта поставила её всем, кто работал во дворе. Он смотрел, как Веста закатывает рукава, берёт метлу и начинает с угла под гербом Риддов.

— Долго не выдержит, — пробормотал Гесс, достаточно тихо, чтобы это выглядело случайностью, и достаточно громко, чтобы услышали.

Веста не подняла головы.

— Вы про пыль или про меня?

Рун прыснул, но тут же закашлялся. Марта громко стукнула крышкой котла. Корнелий сделал вид, что разглядывает кружку.

Гесс вышел.

Веста подметала медленно, тщательно, с той злостью, которая лучше любой силы двигала руки. С пола поднималась серая пыль, в ней находились перья, крошки, старые щепки, обрывок красной ленты, потемневшая пуговица. Рун сначала суетился, потом понял её ритм и начал сгребать мусор к двери. Марта принесла тряпки. Корнелий, поворчав, снял со стены герб Риддов и вынес во двор выбивать пыль.

К ужину прихожая выглядела иначе.

Не чистой. Нет. До чистоты ей было далеко. Но в ней стало видно пол. На столике больше не лежала треснувшая чашка. Герб вернулся на стену, и белый камень в круге колосьев проявился из серости.

Веста остановилась перед ним, держа метлу в одной руке. Плечи ныли, на щеке наверняка была пыльная полоса, волосы выбились из причёски. Но впервые за этот день ей показалось, что она сделала что-то настоящее.

Маленькое.

Своё.

Ужинали на кухне. За длинным столом, потёртым, с зарубками от ножей и следами горячих горшков. Марта поставила густую кашу, капусту, тонко нарезанный окорок и хлеб, который оказался черствее, чем хотелось бы, но пах домом. Севар ел аккуратно и с выражением человека, который не ожидал оказаться за одним столом с кухаркой, мастером, посыльным, управляющим и леди в пыльном платье. Гесс почти не притронулся к еде.

Веста ела. Не потому, что было вкусно, хотя после дороги даже простая каша казалась подарком. Она ела потому, что хозяйка, падающая от голода, — плохой знак для дома.

— Завтра, — сказала она, когда ложки стали двигаться медленнее, — я хочу увидеть всех, кто числится в работниках. Даже если они давно не получают жалованье. Даже если работают на полдня. Даже если считают, что уже ушли.

Марта кивнула.

— Позову Тильду. Она при козах у соседей теперь, но раньше у нас молоко принимала.

— Ещё?

— Старый плотник Ярен. Он ворота чинит, когда совесть просыпается.

— У него или у ворот?

Марта неожиданно улыбнулась.

— У обоих редко.

Рун осмелел.

— Есть ещё братья Лиссы. Они в северном сарае иногда ночуют, когда с дороги приходят. Сильные, только спорят всё время.

— Пусть приходят.

Корнелий отодвинул пустую миску.

— А я завтра в подвалы вас не поведу.

Веста посмотрела на него.

— Почему?

— Потому что сначала крыша. Если снег пойдёт ночью, северный зал зальёт. Старый зал никуда не денется, а крыша может.

Это было разумно. Ей не понравилось откладывать тайну, но хозяйство не поднимали на любопытстве.

— Хорошо. Сначала крыша.

Гесс поднял голову.

— Леди Ридд, вы не можете распоряжаться ремонтом без средств.

— Я могу распоряжаться осмотром.

— Осмотр не даст денег.

— Зато покажет, куда они исчезли.

Он снова замолчал.

После ужина Севар всё-таки получил часть подписей, но не окончательный акт. Веста написала: “Имущество принято к первичному осмотру. Полная сдача после сверки книг, ключей, запасов и долговых обязательств”. Писец Совета, если получит этот лист, наверняка поморщится. Тем лучше. Пусть знают, что Белый Камень не проглотили без жевания.

Гесса разместили в комнате на первом этаже — той самой, где, по словам Марты, раньше ночевали приезжие торговцы. Севар получил комнату напротив. Весте отвели хозяйскую спальню наверху.

Комната встретила её холодом и запахом закрытых сундуков. У окна стояла широкая кровать под выцветшим пологом, у стены — шкаф, зеркало с мутной поверхностью, у камина — кресло с продавленным сиденьем. На подоконнике лежала сухая ветка вереска. Кто-то оставил её давно, и она рассыпалась, когда Веста взяла её в руки.

Марта принесла таз с горячей водой и чистую рубашку.

— Лучше ничего не нашла, госпожа. Ваши сундуки ещё не привезли.

— У меня есть сундуки?

— Должны быть. Если Совет не забыл отправить.