Дама в красном. Франция

Глава 1. Вишневое платье.

Париж, 1900 год. Всемирная выставка. Её называют столицей мира — так написано на всех афишах.

Гран-Пале. Большой дворец.

Его построили специально к этому году. Тысяча пятьсот рабочих строили три года. Снаружи — камень, колонны, арки, статуи. Сорок скульпторов украшали стены. Над главным входом — бронзовая колесница с четырьмя лошадьми. Она называется «Бессмертие, обгоняющее Время».

Внутри — железо и стекло. Потолок высокий, сорок пять метров. В центре — купол. Свет льётся сверху, как в церкви, только вместо бога здесь техника.

Стены белые. По бокам — балконы на два этажа, с лепниной, с золотыми деталями. Всё дышит роскошью. Кажется, что век только начался и он будет прекрасным.

Толпа — как река.

Мужчины в сюртуках и цилиндрах. Женщины в длинных платьях, в шляпах с перьями и тонкими вуалями. Говорят на всех языках. Французский, английский, немецкий, русский. Рядом с Эйфелевой башней построили целый русский Кремль — императорский павильон с башнями и шатрами.

Пахнет духами, потом, свежим деревом от новых павильонов и — странно здесь — бензином.

Павильон автомобилей.

Он стоит отдельно, ближе к Марсову полю. Не такой большой, как Гран-Пале, но людей здесь не меньше.

Мужчины толпятся у каждой новинки. Женщины ждут в сторонке, обмахиваются программками.

В центре павильона — машина.

Чёрный «Panhârd-Levaççor». Единственный в мире. Лакированный кузов блестит как зеркало. Медные детали сверкают, словно золотые. Кожаный салон пахнет дорого. Спицы колёс тоньше, чем обычно, — французская работа.

Рядом с машиной — ведущий. Высокий. Седой, но не старый. Во фраке, с белым галстуком. Говорит громко, но не кричит — привык, что его слушают.

— Двухцилиндровый мотор, почти семь лошадиных сил. Сорок километров в час, месье! — объявляет он. — Стартовая цена — десять тысяч франков. Продажа с аукциона. Кто даёт больше?

Публика оживала волнами. Банкир с брелоками на жилете — толстый, краснолицый — поднял трость.

— Одиннадцать.

Рядом с ним, в первом ряду, сидел молодой человек в цилиндре — бледный, с тонкими усиками, нервно теребил программку. Он пришёл с отцом и отчаянно хотел выглядеть взрослым. Когда банкир выкрикнул «одиннадцать», юноша дёрнулся, будто это он сделал ставку.

— Двенадцать, — отвечают справа.

Чуть поодаль стояла пара — мужчина в военном мундире и его жена, полная дама в жемчугах. Она обмахивалась веером и громко шептала мужу: «Зачем нам автомобиль, если есть кучер?» Он не отвечал — только смотрел на машину, и глаза его горели. Ему было плевать на кучера. Ему хотелось скорости.

— Тринадцать. – кивнул он ведущему.

Азарт. Женщины тянут шеи, мужчины перешёптываются. А между рядами уже сновал мальчишка-рассыльный — в коротких штанишках, с подносом в руках. Он разносил телеграммы и шампанское, ловко уворачиваясь от цилиндров и дамских шляп. Один раз его чуть не сбил высокий господин с тростью — мальчишка отскочил, и бокалы на подносе звякнули, но ни один не упал.

Ведущий улыбается, принимает ставки.

— Семнадцать. Кто больше?

И в этот момент толпа расступается.

Она вошла.

Вишнёвое платье. Глубокий, тёмно-красный цвет. Без единой складки. Ткань плотная, дорогая. Платье облегает фигуру, но ничего не показывает — только угадывается тонкая талия, узкие бёдра. Маленькая сумочка в руке и туфли на высоком каблуке в цвет платья, тоже красные.

Шляпа маленькая, без полей, с вуалью. Вуаль поднята, видно лицо. Фарфоровое, нежное. Присмотревшись, можно было заметить тонкие морщинки в уголках глаз — лучики, расходившиеся к вискам. Следы солнца, ветра, бессонных ночей и — как ни странно — смеха. Она много смеялась когда-то. Теперь уже меньше. Губы чуть тронуты помадой, но в уголке рта затаилась легкая улыбка.

Глаза светлые, большие, выдавали в ней русские корни. Они смотрели цепко, оценивающе — так смотрит игрок, который уже знает, чем кончится партия, но не показывает виду. Взгляд скользил по лицам, задерживаясь ровно на секунду — достаточно, чтобы запомнить, но не выдать интереса.

Волосы тёмные, гладкие, уложены в тяжёлый узел на затылке. Ни одного лишнего движения, ни одного лишнего взгляда.

Она не смотрит по сторонам. Идёт прямо, но кажется, что не идёт, а плывёт над каменным полом. Кто-то из мужчин поправляет галстук. Женщина в жёлтом платье отступает на шаг, заслоняя мужа.

За ней — другая. Чуть ниже ростом. В сером платье, без украшений. Лицо простое, незапоминающееся. Такое лицо теряется в толпе — но если приглядеться, можно заметить: плечи расправлены, спина прямая, шаг ровный. Военная выправка. Она смотрит не на автомобиль. Она смотрит на лица, жесты, карманы. Изучает.

Элоиза, та что в красном, останавливается у барьера.

Смотрит на автомобиль. Молчит.

Ведущий косится на неё, но продолжает торг.

— Восемнадцать тысяч! Восемнадцать!

Банкир с брелоками поднимает трость.

— Девятнадцать! – почти задыхаясь, произнёс он.

Толпа затихает.

Она не торопилась. Дала торгу дойти до предела — до тех пор, пока банкир не выкрикнул «девятнадцать», а толпа не затаила дыхание. Вот теперь — пора. Она чуть склонила голову, будто прикидывая что-то в уме, и едва заметно усмехнулась уголком губ.

И тогда Элоиза подаёт голос.

Не громко. Без вызова. Просто роняет:

— Сорок.

Голос низкий. С хрипотцой. Все слышат. Толпа замирает. Кто-то из мужчин кашлянул в кулак. Банкир с брелоками медленно оборачивается. Смотрит на женщину. Его лицо багровеет, он хочет что-то сказать — жена дёргает его за рукав. Он отворачивается.

Ведущий прокашливается, одёргивает фрак.

— Продано. – стучит молоточком по столу. — Месье… мадам… — он осёкся.

Элоиза кивает. Чуть заметно.

Не оборачиваясь, тихо говорит:

— Распорядись, Хана.

— Слушаюсь, — отвечает та, что в сером.

Хана делает шаг вперёд. Ведущий смотрит на неё, потом на Элоизу, не понимает, но спорить не решается.

Элоиза разворачивается. И тут замечает его.

Он стоял у колонны, чуть в стороне от толпы. Высокий, широкий в плечах, в безупречно сидящем сюртуке.

Он не следил за аукционом. Он смотрел на неё. Их глаза встретились.

Элоиза почувствовала его раньше, чем увидела. Она не вздрогнула, не отвела глаз. Просто отметила про себя: этот — опасен. И занесла его в мысленный каталог, куда попадали все, кто стоил внимания. Высокий. Светлые волосы. Не двигается. Свой или...

Он не подошёл. Не улыбнулся. Просто остался стоять у колонны.

Она шла обратно. Та же лёгкая походка. Те же красные туфли. Она не улыбается. Элоиза спиной чувствует его взгляд тяжелый, спокойный, неотрывный. Толпа молча расступается. Но уже не просто глазеет — она ожила, зашепталась.

— Кто она?

— Не знаю.

— Откуда?

— Красивая.

Никто ничего не знает.

Хана остаётся у барьера. Спокойно, без спешки открывает сумку. Достаёт пачку банкнот — новеньких, хрустящих.

Пересчитывает не глядя. Протягивает ведущему. Громко, так, чтобы слышали все:

— Оформляйте на мадам Бо-Напард.

Ведущий берёт деньги, пальцы чуть дрожат. Кивает.

Хана разворачивается и уходит следом.

Экипаж отъезжает от Гран-Пале. Хана называет адрес, и кучер, не задавая лишних вопросов, правит лошадей.

Через четверть часа тяжёлые колёса застучали по брусчатке Вандомской площади.

Хана дёргает за шнурок. Экипаж останавливается.

— Мадам, отель «Риц», — говорит она, не оборачиваясь.

Элоиза смотрит в окно. Самый модный и дорогой отель Парижа. Там, где останавливаются те, кому не нужно представляться.

— Хана, — тихо говорит Элоиза. — Начало положено.

— Я в толпе заметила одного человека, — продолжает Элоиза. Голос спокойный, но пальцы чуть сжимают сумочку.

Молчание. Хана смотрит на брусчатку.

Она медленно поворачивается от окна.

— Кого?

— Не знаю, — ответила Элоиза. — Но он стоял у колонны. Высокий. Светлые волосы. Смотрел прямо на меня. Среди всей этой толпы — только он не отводил глаз.

Она замолчала.

Хана ждала.

— Он не подошёл, — продолжила Элоиза. — Не улыбнулся. Просто стоял. И когда я садилась в экипаж, он поправил шляпу. Как будто знал, что я смотрю.

— Ты его знаешь? — спросила Хана.

— Нет, — сказала Элоиза.

Хана не ответила. Только её плечо чуть напряглось.

Элоиза перевела дыхание, успокаиваясь. Хана выходит первой, оглядывает улицу — привычное движение, никакой угрозы. Протягивает руку мадам. Рядом с Элоизой она казалась ещё более бесцветной — но в этой бесцветности было что-то опасное.

Красная туфелька ступает на серый камень.

Элоиза идёт к дверям отеля. Хана остаётся у экипажа, глядя ей вслед.

Глава 2. Утро в "Рице".

Парижское утро вползало в номер «Рица» сквозь тяжёлые портьеры. Серый свет, ещё не набравший силы, ложился пятнами на паркет.

В центре комнаты — накрытый стол. Белая скатерть. Серебро. Кофейник с длинным носиком. Круассаны на тонкой тарелке. Всё чинно, как велит этикет.

Элоиза ходила от окна к столу и обратно. Легко, почти танцуя. На ней — панталоны с кружевами понизу и корсет, стянутый наспех. Волосы уложены, но несколько прядей выбились — видно, причёсывалась второпях. В длинном мундштуке дымилась тонкая сигарета.

— Назначить встречу там, — говорила она, взмахивая рукой. Дым тянулся за ней, как шлейф. — Среди бела дня. На самой людной улице Парижа.

Хана сидела у окна в кресле. Спина прямая. Серое платье застёгнуто на все пуговицы. Руки на коленях. Даже в номере, даже утром, даже когда никто не видит, — никакой расслабленности. Она смотрела на хозяйку. Молчала.

— Они что, думают, мы магазины пришли рассматривать? — Элоиза затянулась, выпустила дым медленно, в потолок. — Или делаем вид, что встретились случайно?

— Возможно, — голос Ханы ровный, без насмешки, — именно на это и рассчитывают.

Элоиза остановилась. Посмотрела на неё.

— Встреча на улице — это риск. Открытое пространство. Два выхода из зоны видимости. Толпа, которая может быть чужой.

— Или своей, — сказала Хана.

Элоиза усмехнулась. Сунула мундштук в пепельницу. Подошла к столу, отломила кусочек круассана, но есть не стала.

— Во сколько?

— В одиннадцать.

— Место?

Хана не ответила. Смотрела прямо.

— Улица Клиши, — сказала она наконец. — У кафе напротив «Мулен Руж».

Элоиза замерла. Потом тихо рассмеялась. Подошла к окну, отодвинула портьеру.

— Знала бы ты, Хана, как я ненавижу эту улицу, — сказала она, не оборачиваясь. — Сколько мне пришлось по ней пройти… до того, как стала Бо-Напард.

Хана не ответила. Встала, расправила юбку.

— Мадам, вы будете завтракать?

— Нет, — Элоиза повернулась к ней резко. — Одевай меня. И прикажи подать экипаж к половине одиннадцатого. Выйдем пораньше. Посмотрим, кто нас там будет ждать.

Она прошла мимо Ханы, бросив на ходу:

— И выбери что-нибудь… неприметное.

Хана опустила руки. Короткий кивок — и она уже у двери, расправляет складки платья, поправляет манжеты. Элоиза смотрит ей вслед. Ждёт, пока дверь закроется. Потом подходит к зеркалу, касается пальцами подвески на шее. Поправляет волосы — те самые выбившиеся пряди.

Она вышла в коридор ровно через полчаса. Шляпа, перчатки, сумочка. Хана ждала у механического подъемника, держа раскрытый зонт — хотя солнце только начинало припекать.

На улице их уже ждал экипаж. Кучер поправил фуражку, увидев хозяйку.

Улица Клиши в одиннадцать утра уже жила своей жизнью. Экипажи, омнибусы, пешеходы. Женщины с пустыми глазами у дверей кафе. Мужчины с газетами под мышкой.

Они сидели за столиком на открытой веранде. Элоиза в тёмно-синем костюме с узкой юбкой — неприметно, строго, почти скучно. Шляпа с вуалью, вуаль поднята. Сегодня она не прячет лицо. Хана рядом. Серое пальто, глаза по сторонам.

Перед ними две чашки кофе. Элоиза не пьёт. Смотрит на вход в «Мулен Руж». Там сейчас тихо. Кабаре откроется к вечеру.

Вдруг к столику подлетает мальчишка. Грязный. Кепка набекрень. В руке щётка и тряпка. Пальцы у него чёрные, с заусенцами, на скуле следы золы.

— Почистить ботинки, мадам? — тараторит, не глядя на лица. — Две минуты — и будет зеркало.

Он уже наклоняется, бросает тряпку на асфальт, присаживается на корточки перед Элоизой.

Элоиза дёргается.

— Уберите сейчас же, я не…

Но мальчишка не слушает. Его рука с тряпкой скользит по её левому ботинку — и в то же мгновение что-то переходит из его ладони в руку Ханы. Не видно. Не слышно.

Три секунды. Он уже вскочил.

— Спасибо, мадам! — кричит и исчезает в толпе, прежде чем официант успевает сделать шаг. Мокрый след от его тряпки остаётся на асфальте.

Элоиза смотрит на Хану.

Хана сидит неподвижно. Только пальцы сжаты — в кулаке что-то есть.

— Твой мальчик? — тихо спрашивает Элоиза.

— Его послали, — отвечает Хана.

Она медленно, не глядя, сжимает руку под столом. Что-то маленькое перекочёвывает из её пальцев в рукав — туда, где подкладка с секретным карманом.

Элоиза берёт кофе. Делает глоток. Ставит чашку, отодвигает — не допив.

— Теперь мы знаем, что встреча состоялась, — говорит она. — Вопрос: что именно он нам передал?

Хана поднимает глаза.

— Узнаем, когда вернёмся в отель.

Элоиза помолчала. Потом сказала, не глядя на Хану:

— Пойдём. Ноги затекли. — Элоиза жестом отпустила кучера, велела ему возвращаться.

Она взяла её под руку, и они двинулись вдоль витрин. Хана шагала ровно, чуть позади, чтобы видеть спину хозяйки и лица прохожих.

Улица Клиши плавно перетекла в бульвар Рошешуар. Витрины сверкали. Манекены в новых платьях застыли в неестественных позах.

— Нам нужны покупки, — сказала Элоиза, не глядя на Хану. — Чтобы был повод выйти из отеля.

— Шляпку? — спросила Хана ровно.

— Шляпку, — кивнула Элоиза. — И перчатки. И ещё что-нибудь, что не жалко будет оставить в номере.

Шляпная мастерская

Мадам Фурнье — полная, в чёрном шёлке, с лорнетом на цепочке. Руки в кружевных митенках, пахнет фиалками и нафталином.

— Мадам Бо-Напард! — воскликнула она, всплеснув руками. — Какая честь! Мы слышали о вашем… приобретении. Весь Париж говорит.

Элоиза улыбается, садится в кресло у трюмо. Она знала, что вчерашний аукцион был не просто покупкой. Это был выстрел. И Париж его услышал.

Хана замирает у стены — горничная, вешалка, тень.

— Вы так любезны, мадам Фурнье. Мне нужна шляпка. Лёгкая. К весне.

— О, весна! — мадам вздыхает, подавая коробку. — Боюсь, весна будет тревожной. Мой муж, он служит в министерстве… говорит, немцы снова шумят. Эти их манёвры…

Элоиза примеряет шляпку, смотрит в зеркало.

— Немцы всегда шумят.

— Но не так, мадам! Не так! — мадам наклоняется ближе, понижая голос. — Говорят, в Эльзасе видели их офицеров. Переодетых. Под видом торговцев. И в Париже… — она оглядывается на дверь, — в Париже тоже.

Хана не шевелится. Только глаза скользнули — на лорнет, на руки мадам, на коробки на столе.

— Переодетых? — Элоиза чуть поворачивает голову, поправляет шляпку. — Торговцами чего?

Тканей, мадам! Тканей и кружев. Настоящее немецкое кружево, а выдают за бельгийское. Мой кузен, он таможенник в Страсбурге, говорит…

Мадам замолкает, спохватившись. Потом машет рукой.

— Но вы не слушайте старую сплетницу. Вам идёт сиреневое. Очень.

Элоиза снимает шляпку, кладёт на бархатную подушку.

— Я возьму её. И ещё серую, с вуалью. Вон ту.

Хана делает шаг вперёд. Спокойно, без спешки.

— Мадам, разрешите подержать.

Она принимает коробки. Её пальцы скользят по ленте, завязывающей коробку, и в этот же миг — неуловимое движение: край ленты поддевается, подкладка коробки приподнимается. Хана заглядывает внутрь — туда, где под шляпкой лежит счёт. Но не на сумму, а на имена. Мадам Фурнье пишет их на бланках: клиенты, заказы, адреса доставки.

Хана опускает коробку, поправляет ленту. Всё на месте. Никто не заметил.

— Заверните, — говорит Элоиза. — И пришлите в отель.

— О, разумеется, мадам Бо-Напард! — мадам снова сияет.

За дверью мастерской Элоиза остановилась, поправила шляпу — только что купленную, сиреневую.

— Теперь нам нужны перчатки, — сказала она. — И чулки. И желание вернуться в отель.

Они прошли ещё две улицы, заглянули в три магазина. Ничего не купили. Только смотрели, примеривали, откладывали. К полудню Элоиза почувствовала, что ноги гудят.

— Хватит. Возвращаемся.

В номере её уже ждал накрытый столик и доставленные покупки. Хана сняла шляпу, положила на кресло.

— Распакуй, — сказала Элоиза. — Но не прячь. Если спросят — мы ходили за покупками.

Она прошла к окну, закурила.

— А теперь, — она выпустила дым в потолок, — показывай, что передал мальчишка.

Хана кивнула. Расстегнула рукав. Достала маленький, свёрнутый в трубочку клочок бумаги. Протянула Элоизе.

Та взяла, развернула. Прочитала. Лицо не изменилось.

— Что там? — спросила Хана.

— Не здесь, — ответила Элоиза. — Завтра.

Она подошла к столику, взяла фарфоровую кошку. Повертела в руках. Поставила обратно — не на то место, а чуть ближе к краю. Хана заметила, но ничего не сказала.

— Завтра мы едем в Руан. На вокзал. Дневным поездом.

— А покупки?

— Оставь здесь. Пусть думают, что мы вернёмся.

Она подошла к окну, спиной к Хане.

— Хана, ты знаешь, что делать.

— Слушаюсь, — ответила та.

Элоиза выпустила дым в потолок.

— А теперь помоги мне снять эту броню. Корсет.

Шёлк упал к её ногам. Война на сегодня закончилась.

Этот долгий, сумасшедший день наконец-то подходил к концу, уступая место той самой ночи, которая должна была решить всё.

Глава 3. Ночь в "Рице"

В номере горела только настольная лампа. Золотой свет ложился на кресло, на край кровати, на руку Элоизы, которая лежала на подлокотнике.

Она была в пеньюаре — кружевном, почти прозрачном, с шёлковыми лентами. Волосы распущены. Без корсета, без туфель. Маленькая ступня касалась ворса ковра.

Хана сидела напротив, в кресле у окна. На ней — ночная сорочка без кружев и тёмный халат, затянутый на все пуговицы. Даже здесь, даже ночью — никакой расслабленности.

— Завтра к полудню подадут мотор, — произнесла Элоиза. Она не спрашивала, не приказывала — она просто назвала то, что должно случиться.

— Шофёра наняла?

— Да, мадам, — голос Ханы был ровным, будничным. — Ветеран кампании в Индокитае. Француз.

— Надёжен?

— Дорого заплачено.

Элоиза усмехнулась, выпуская дым в потолок. Ей не нравилось это «дорого заплачено». В их мире это означало ровно одно: человека можно перекупить.

— Поезд во сколько?

— В пятнадцать тридцать, мадам.

В дверь постучали. Негромко, почтительно, ровно настолько, чтобы быть услышанным, но не нарушить покой.

Хана встала. Неспешно одёрнула халат — не потому, что в этом была необходимость, а потому, что так полагалось. Подошла к двери, открыла.

В коридоре стоял портье — в ливрее, с серебряным подносом в руках. На подносе лежал небольшой конверт из плотной бумаги.

— Для мадам Бо-Напард, — сказал он, чуть склоняя голову. — Служба городской доставки.

Хана взяла конверт, не глядя на портье, и закрыла дверь. Вернулась к креслу, остановилась напротив Элоизы.

— Билет, — сказала она, протягивая конверт.

Элоиза не взяла. Только кивнула.

— Вскрой.

Хана аккуратно сломала сургучную печать, достала лист тонкой бумаги. Прочитала.

— Первый класс. Отдельное купе.

— Имя? — Элоиза даже не повернула головы, разглядывая дым, поднимающийся к потолку.

— Бо-Напард, — ответила Хана.

— Хорошо, — Элоиза всё же повернулась к ней. Взгляд скользнул по конверту, по билету, по лицу Ханы. — Едешь ты.

Хана не удивилась. Только положила билет на столик.

— Как прикажете, мадам.

Элоиза затушила сигарету, откинулась в кресле.

— Хана.

— Да?

— Там, в Руане, будь внимательна.

— Всегда, — ответила та.

Тёплое осеннее утро вползло в номер медленно, не спешило осветить все потаённые углы парижским светом.

Элоиза уже была на ногах. Волосы убраны, корсет затянут, но халат поверх — ещё не одета полностью. Она ходила по номеру, открывала шкафы, выдвигала ящики комода.

Хана сидела в кресле. В своей ночной сорочке, в тёмном халате. Ждала.

— Вставай, — сказала Элоиза, не оборачиваясь. — Времени мало.

Хана встала.

Номер был завален. Шляпные картонки громоздились на стульях, на столике, на полу. Платья — в чехлах, на плечиках — висели на шкафу, на спинках кресел, на дверной ручке. Коробки из-под перчаток, лент, кружев. Всё то, что Элоиза привезла с собой, теперь заполнило комнату.

Элоиза подошла к шкафу, выдвинула ящик. Достала платье — тёмно-зелёное, шерстяное, с узкой юбкой.

— Это, — сказала она, протягивая Хане. — Примерь.

Хана взяла. Посмотрела на платье, на хозяйку.

— Мадам, это ваше.

— Теперь твоё.

— Оно мне велико.

— У тебя есть руки. Зашьёшь.

Хана молчала. Элоиза уже рылась в другой коробке, доставала шляпку.

— И это, — бросила она через плечо. — Серое. С вуалью.

— Мадам…

— Что?

— Я не могу ехать в вашем платье. И под вашим именем.

Элоиза повернулась к ней резко.

— Можешь. Ты едешь в Руан. Ты — Бо-Напард. Я остаюсь здесь. Но действовать потом ты будешь от себя, не забудь собрать свои вещи, а то встречи не будет.

Хана сжала губы.

— Меня узнают, в вашем платье.

— Не узнают. Ты всегда была незаметной. В этом и сила. Надень шляпу с вуалью — никто не увидит лица. Скажешь пару слов — никто не услышит голоса. Ты — это я. Для тех, кто будет смотреть.

— А вы?

— А я остаюсь. Доделаю то, что начала. И жду приглашение на ужин.

Хана посмотрела на платье в своих руках. Потом на хозяйку.

— Вы всё продумали.

— Я всегда всё продумываю.

Элоиза подошла к ней, поправила воротник платья — хотя он и так лежал ровно.

— Ты готова?

— Нет, но от нас зависит многое и именно сейчас, — ответила Хана.

— Вот и хорошо.

Элоиза отошла к окну, закурила.

— Мотор должен быть подан к двенадцати. Сейчас без четверти.

Хана взглянула на часы на каминной полке.

— Я не успею перешить.

— Не надо перешивать. Затяни пояс. Накинь пальто. Сделай вид, что так и задумано.

— Мадам…

— Хана, — перебила Элоиза, не повышая голоса. — Ты едешь под моим именем. Ты должна выглядеть. Не для меня — для них. Поняла?

Хана кивнула.

— Поняла.

Она сбросила халат, оставшись в ночной сорочке. Начала одеваться. Быстро. Без лишних движений. Платье село неловко — в плечах жмёт, в талии болтается. Она затянула пояс, как велели.

Элоиза наблюдала из кресла, курила.

— Шляпу не забудь. Серую. С вуалью.

Хана надела шляпу. Опустила вуаль. В зеркале отражалась чужая женщина — не она.

— Кто я теперь? — спросила она тихо.

— Элоиза Бо-Напард, — ответила та, не меняясь в лице. — На один день. Не подведи.

В дверь постучали.

— Автомобиль подан, — сказал голос за дверью.

Хана застегнула последнюю пуговицу дорожного платья.

— Мадам, экспресс на Руан отходит в три тридцать. Мы прибудем слишком рано.

Элоиза затянулась сигаретой, глядя на Вандомскую площадь сквозь прозрачную занавеску.

— Мы прибудем вовремя, Хана. Мы не поедем к вокзалу напрямую. Шофёр покатает нас по бульварам. Нам нужно собрать за собой всех ищеек Парижа, покружить у них на глазах, а к трём часам пригнать к Сен-Лазар. Пусть думают, что мы бежим вместе и в спешке.

Элоиза встала. Подошла к Хане, поправила вуаль.

У подъезда ждал автомобиль.

Чёрный, лакированный «Panhârd-Levaççor». Солнце играет на боку — блики скользят по металлу, дразнят прохожих.

Шофёр застыл у дверцы. Тёмная ливрея, фуражка с козырьком, руки в перчатках — всё, как и должно быть у отставного военного. Спина прямая — не прогнёшь.

Он смотрит на дверь отеля. Ждёт.

Из дверей вышла Хана.

Остановилась на ступенях. Окинула улицу цепким взглядом, кивнула в сторону двери.

Мужчина в цилиндре замер с газетой. Не читает — смотрит на неё. На талию, обтянутую чужим зелёным платьем. На пальцы, сжимающие сумочку.

Ничего. Просто женщина.

И следом на пороге отеля возникла Элоиза. Вспышка изумрудного шёлка мгновенно заставила наблюдателя забыть о Хане.

Он перевёл взгляд на неё, поражённый этой царственной осанкой и надменным блеском светлых глаз. Сигара в его руках медленно тлела, как и он, провожая двух дам в зелёных платьях до ослепительно чёрного мотора, который стоял, урча всеми своими лошадиными силами на тротуаре.