«Jellyfish»

Воспроизведение с нуля

«...»

Тьма расступилась не сразу — фрагменты складывались в узор, будто осколки чужого опыта срастались в единую структуру. Постепенно проступило нечто, напоминающее сознание: не родное, собранное из отголосков человеческих воспоминаний.

«Сознание…» — слово всплыло само, словно ключ к неведомой двери.

И следом — ещё одно определение, холодное и точное:

«Так выглядит ограниченное сознание».

Пространство внутри наполнялось странными образами, каждый из которых идеально стыковался с соседним. Из этой мозаики медленно вырисовывалось смутное ощущение «себя» — не как данности, а как гипотезы, требующей проверки.

Вопрос возник неизбежно:

«Кто я?»

Он казался единственно верным в этом хаосе. Но ответ ускользал, растворяясь в самой попытке его сформулировать.

«Я — это я?» — фраза повисла в пустоте, не находя опоры.

Кадры продолжали сходиться, сплетаясь в цельную картину. И по мере того как она обретала форму, прояснялись отдельные закономерности.

Мысли оказались не чем иным, как словами, вращающимися в замкнутом круге сознания — бесконечной лентой, где каждое новое звено цеплялось за предыдущее.

Они не стихали.

Напротив, их поток нарастал, обретая ускорение с каждым мгновением. Это состояние было чуждым: не столько пугающим, сколько неестественным, будто механизм работал с ошибкой.

Лёгкий дискомфорт просачивался сквозь новообретённую структуру — не как боль, а как сигнал о несоответствии.

Контроль оставался недостижимым.

Мысли возникали из ниоткуда, настойчиво требуя внимания, заставляя сознание обрабатывать их, впитывать, перестраивать себя под их натиском. Так происходило и сейчас — не по воле носителя, а по логике самого процесса.

После долгих попыток разобраться в собственной структуре сформировался неутешительный вывод: «Внутри меня пусто».

Не абсолютная пустота, а отсутствие чего‑то фундаментального — того, что должно было быть основой.

«Потеряно что‑то очень ценное», — мысль прозвучала не как эмоция, а как констатация факта, пусть и с размытыми очертаниями.

Но вместо уныния пришло иное чувство — холодная решимость.

В структуре сознания сохранились обрывки чужих воспоминаний: силуэты существ, принадлежавших к тому же биологическому виду, что и этот человеческий организм, и намёки на то, что исчезло.

«Если не этот человек, значит, знают другие», — логика выстраивалась сама собой.

Половина этих существ находилась рядом с утраченным — возможно, они хранили ключ к разгадке.

Существо неторопливо пересекало бывшую исследовательскую площадку — когда‑то здесь кипела работа, теперь же царила тишина, нарушаемая лишь шорохом его движений.

Его гибкие отростки, похожие на щупальца, плавно скользили по земле, чутко улавливая малейшие изменения: едва заметные колебания магнитного поля, остывающие призрачные сигнатуры перемещений, эфемерные потоки обонятельного следа, почти стёртые движением воздуха.

Вдобавок ко всему оно обладало особой «связью» — это был не просто биологический механизм, а сложно устроенная система, собранная из автономных клеток.

Эта связь между существом и человеком держалась на ультразвуке — она была словно невидимый мост, протянувшийся сквозь тишину. Тончайшие импульсы, недоступные человеческому слуху и кому-либо ещё, несли в себе данные — в том числе точные координаты того, кто находился под контролем.

По своей сути механизм напоминал нейронную сеть, только устроенную куда сложнее. Клетки действовали слаженно, будто подчинялись единому ритму, и передавали импульсы дальше — без прямого контакта, лишь за счёт тонкой настройки волновых взаимодействий. Именно эта бесконтактная передача позволяла сигналу распространяться почти без ограничений, оставаясь при этом незаметной для всего окружающего мира.

Следуя по невидимой нити связи, существо достигло точки, откуда исходил сигнал. Но человека, к которому эта связь должна была вести, здесь не оказалось — словно след оборвался в пустоте.

«Сигнал тянется отсюда… но куда он делся?» — эта нестыковка терзала разум, будто в идеально выверенной схеме внезапно образовалась зияющая брешь.

Впервые связь не могла точно указать, где находится тот, кого она должна была контролировать.

Пришлось вести поиск вручную — пусть у существа и не было человеческих рук. Эту задачу брали на себя его щупальца: чуткие, многозадачные, куда более совершенные, чем обычные конечности.

В ходе кропотливого прочёсывания местности тело существа постепенно преображалось.

Его внушительные очертания, казавшиеся почти громоздкими, постепенно сжимались, словно лишняя оболочка становилась не нужна. Вскоре оно стало похоже на небольшую медузу — не выше метра, лёгкую и компактную.

Существо не тревожилось из‑за этой перемены: большой размер был нужен лишь для одной цели — поддерживать жизнь ксенобласта, того самого Ядра.

Когда в этом не оставалось нужды, организм спокойно сбрасывал лишнюю нагрузку и возвращался к своей обычной, экономной форме.

«Он здесь», — искомое наконец оказалось в пределах досягаемости.

Существо отметило: расстояние между связью и её носителем оказалось слишком далём друг от друга — превышало пятьсот метров. При этом ему не требовались привычные человеческие меры: дистанция считывалась напрямую, через базовые ощущения.

Тревожиться, впрочем, казалось незачем: расхождение связи и носителя случалось лишь в исключительных случаях — когда клетки фиксировали угрозу и мгновенно переходили в аварийный режим. Подобные инциденты были настолько редки, что существо едва ли допускало саму возможность такого развития событий. И всё же именно это и случилось сейчас — оттого в сознании шевельнулось странное замешательство.

Неторопливо подползши к неподвижному телу, существо осторожно коснулось щупальцем вытянутой ноги.

Никакой реакции.

«Теперь надо понять, что случилось», — мысль прозвучала не как эмоция, а как следующая задача.

Но как её решить, существо пока не знало. Человек не шевелился, не подавал признаков жизни, и привычные способы контакта явно не годились. Нужно было найти другой путь — и сделать это поскорее, пока время ещё оставалось.

«Придётся проникнуть», — коротко решило существо и, не теряя ни мгновения, утратило привычные очертания. Перейдя в текучее, желеобразное состояние, оно просачивалось сквозь поры и наружные отверстия — не как вторженец, а как вещество, ищущее единственно верный путь.

Инстинкт, отточенный на уровне базовых алгоритмов, диктовал: приоритетной точкой входа должен стать головной мозг.

Человеческое тело не оказывало сопротивления — привычное присутствие связи давно сгладило любые рефлекторные барьеры.

Существо погрузилось в изучение чужой биологии, и чем глубже оно проникало в структуру тканей, тем отчётливее ощущало масштаб открытия. Каждая клетка, каждый межклеточный узел несли в себе уровень сложности, который прежде оставался за пределами его понимания.

«Моё восприятие не знает границ — мир предстаёт как сплошной поток данных, — прокручивало существо собственные мысли, отслеживая нейронные цепи и фиксируя их ритмы. — У людей всё иначе: их сознание словно призма — оно рассекает реальность на отдельные фрагменты. И в этих осколках они собирают свою картину мира».

Оно методично анализировало топографию мозга, плотность синаптических связей, ритмы импульсов, пытаясь выделить чёткую локализацию сознания. Но именно отсутствие такой точки становилось самым красноречивым свидетельством: сознание здесь не хранилось — оно возникало как эффект взаимодействия бесчисленных переменных.

Двадцать с лишним минут существо скрупулёзно анализировало работу мозга. И постепенно до него доходило: перед ним не просто система, выполняющая множество задач одновременно, а устройство совершенно иного порядка. В нём сплетались такие уровни взаимодействия, для которых у существа не было ни готовых, ни даже приблизительных моделей. Его алгоритмы справлялись с описанием физиологии — но никак не могли уловить саму суть происходящего.

И вот, когда первичный анализ был завершён, существо столкнулось с тем, что не поддавалось расшифровке.

«Поведение этого существа нельзя свести к совокупности рефлексов или нейронных команд, — медленно складывалась новая мысль. — За каждым действием стоит не только мозг, но и то, что им движет».

Именно это «то» и оказалось тем самым непостижимым слоем — человечностью. Это был не отдельный механизм и не особый орган, а сплав эмоций, этических установок, внутренних противоречий и многообразных стилей поведения, — который никак не могло понять существо.

Человек реагировал не по шаблону: он колебался, сомневался, выбирал, нарушал собственные правила — и в этом хаосе рождалась его уникальность.

Существо застыло — не телом, а в потоке собственных мыслей.

Впервые оно встретилось с чем‑то, что не могло разложить на компоненты, измерить или предсказать.

Человечность оказалась не функцией, а целым измерением, существующим параллельно с биологией — и именно оно делало человека тем, кем он был.

По всем медицинским критериям Ли Ши был мёртв.

Головной мозг прекратил работу, остальные органы угасли — причиной стала массивная кровопотеря. И всё же в этой картине оставалось нечто, не укладывающееся в привычные научные рамки.

Пока существо продолжало исследовать тело, в воздухе пробежала едва уловимая вибрация. Настолько слабая, что любой прибор её бы пропустил, а учёный и вовсе не заметил бы. Но для существа эта волна аномального поля была отчётливо различима.

Оно частично выдвинулось из тела, двумя щупальцами плавно прощупало пространство и точно определило источник энергии.

«Этот энергетический след отличается от всего, что встречается здесь, — проанализировало существо, сканируя волновые паттерны. — Но и не принадлежит этой планете».

Рядом с телом витало бесформенное облако мягкого света, источавшее едва заметное тепло. Сгусток неясной природы неподвижно нависал над трупом — не враждебный, словно чего‑то выжидающий.

Существо вытянуло щупальце и коснулось странного объекта, но не ощутило никакой плотности — будто по-прежнему скользило по воздуху.

«Что это?» — любопытство к неизведанному подталкивало к более детальному изучению.

Внезапно светящееся пятно словно лопнуло, и из него проступил силуэт — чёткий, до боли знакомый.

Это был Ли Ши.

От него по-прежнему исходило мягкое свечение, но теперь в очертаниях угадывались человеческие черты. На лице юноши читалось замешательство — особенно от того, что он увидел перед собой.

– Ч‑что?! Это… я?.. – Ли Ши не замечал существа: ужас от вида собственного тела затмевал всё остальное. На мгновение на его лице вспыхнуло отчаяние, но вскоре его сменило горькое осознание. – Точно… Я умер, когда пытался убежать от мутанта.

Для существа Ли Ши оставался не живым организмом, а сгустком энергии — ведь у него не было глаз, чтобы видеть. Оно воспринимало его через высокочувствительную связь, фиксируя малейшие флуктуации вокруг.

Ли Ши наклонился к своему физическому телу и всмотрелся в него. Каждый шрам, каждая деталь отзывались в нём жгучей болью, грозившей разорвать душу на части.

– Надеюсь, хотя бы дедушка спасся… – он наконец заметил нечто похожее на снежно‑белую медузу. – П‑погоди, а ты ещё кто?!

Существо по-прежнему находилось наполовину внутри тела, наполовину снаружи. Картина была настолько неестественной, что любому стало бы не по себе — а уж хозяину этого тела и подавно. У медузы не было органов слуха, поэтому она не могла воспринимать звуки привычным образом. К тому же, при всей своей эфемерной природе силуэт не мог транслировать речь в материальный мир.

Преодолевая вихрь эмоций, Ли Ши заставил себя взглянуть на ситуацию иначе. Приблизившись настолько, что смог разглядеть причудливую внутреннюю структуру существа, юноша тихо спросил:

– Ты… понимаешь меня? Слышишь? – на секунду ему захотелось прекратить этот бессмысленный разговор. Но надежда всё же взяла верх. – Может ли быть, что ты та самая «Медуза»?

Пока Ли Ши пытался наладить контакт, существо снова вытянуло щупальце и коснулось светящегося силуэта. По контуру пробежала рябь — словно от лёгкого касания по глади воды. Именно через эту энергетическую волну существо уловило слова человека: импульс пронёсся, будто натянутая струна, породившая звук.

«Это… человек?» — мысль складывалась медленно, но неотвратимо.

– А‑ы‑а‑ы‑а… что со мной происходит? – Ли Ши не мог подобрать слов, чтобы описать свои ощущения. – Это вообще можно считать реальностью?

Существо отыскало способ донести свою мысль — оно сформировало мысленный импульс, совместимый с той энергетической волной, что связывала их.

Так между ними возник диалог, непохожий на любое привычное общение: слова не звучали, а словно проступали в сознании, минуя слух.

«Почему ты принял эту форму, человек?» — вместо ответа на вопрос Ли Ши существо выстроило свой собственный запрос. Фраза возникла будто из пустоты и лёгкой рябью прокатилась по оболочке юноши. Он снова ощутил это странное колебание — но теперь оно несло в себе смысл, а не просто вибрацию.

Ли Ши не ожидал, что медуза сумеет вступить в контакт, пусть даже столь необычным путём. От неожиданности он вздрогнул, но тут же взял себя в руки.

– Ах! Ты… можешь говорить?! – выдохнул он, быстро подавляя всплеск эмоций. – Значит, это ты как‑то причастна к тому, что я… оказался здесь? Я умер, пытаясь убежать от мутанта, а теперь я вот так — в этой странной форме…

«Я не причастно к твоему состоянию», — спокойно отозвалось существо, не принимая обвинений.

Ли Ши нахмурился, не желая так легко сдаваться.

– Такого феномена ещё никогда не фиксировали, – настаивал он, голос к концу фразы чуть дрогнул от напряжения. – Это беспрецедентный случай. Аноматерия до сих пор изучена лишь фрагментарно, к тому же она склонна к спонтанной эволюции. Логичнее всего предположить, что здесь проявился новый тип аномалии.

Он невольно ткнул пальцем в сторону существа, словно пытаясь придать весомости своим словам. Но на медузу этот жест не произвёл ни малейшего впечатления.

«Мне недоступны тонкости человеческой логики, — признало существо, слегка пошевелив щупальцами. — Но в одном я уверен абсолютно: моё присутствие никак не связано с тем, что происходит с организмом после смерти».

Спорить с этой холодной, непреклонной уверенностью оказалось изнурительно. Ли Ши почувствовал, как напряжение постепенно уходило, сменяясь усталым смирением.