Призрачный контроль

Глава 3. Кривое зеркало

Первая встреча двойников в рубке — добавить 3-4 абзаца. Телесная реакция Юлиана, узнавание Глебом собственного ледяного взгляда, тишина, которая длится дольше, чем нужно.

Две фразы — Глебу и двойнику-Юлиану — по одному предложению, показывающему, что они видят себя со стороны. Глеб: «Он знал, что это неправильно, но сил на сопротивление не было». Двойник: секундный укол стыда при мысли о манипуляции.

Воздух с «Константы» оказался сухим и холодным — идеальным для техники, но убийственным для лёгких. Системы рециркуляции, вероятно, работали на минимуме, экономя ресурс, а охлаждение — на полную мощность. Юлиан глубоко вдохнул и почувствовал, как в горле защипало: воздух был сухим и спёртым.

Внутри, под рёбрами, сгустилось тяжёлое, настороженное тепло.

«Границы стираются. Наши реальности проникают друг в друга».

Глеб молчал, вглядываясь в экран. Поверх привычного интерфейса «Эха» проступили чужие, прозрачные контуры — идеально выверенные, без единого лишнего элемента. На экране мелькнули навигационные данные «Константы»: корабль провёл в этом секторе несколько месяцев. Словно что-то искал. Или ждал.

— Они здесь давно, — голос Глеба прозвучал с едва заметной тревогой.

Юлиан почувствовал, как внутри, под рёбрами, Никс напрягся, собираясь в тугой, настороженный узел.

— Ждали? — переспросил Юлиан, и в его голосе прозвучало то, чего он сам не ожидал: страх.

«Или искали, — поправил Никс. —То, что я послал тогда».

Юлиан сглотнул и перевёл взгляд на Глеба. Тот всё ещё смотрел на экран, пальцы замерли над панелью.

— Посмотри, — сказал Глеб, не оборачиваясь.

Юлиан подошёл ближе, вглядываясь в мерцающие строки. Код был пугающе красивым, как идеально выстроенная логическая схема, в которой нет места случайностям.

— На что именно?

Глеб помедлил, подбирая слова. Когда он ответил, в голосе скользнуло что-то, от чего у Юлиана кольнуло под рёбрами.

— Как всё эффективно.

Юлиан не видел лица Глеба, но чувствовал эмпатией то, что тот пытался скрыть: восхищение, смешанное с ужасом. Глеб смотрел на этот код и видел того, кем мог бы стать. Логику, доведённую до абсолюта. А где-то глубоко, под слоями привычного контроля, уже шевелился страх.

«Он боится себя»,— тихо заметил Никс.

Юлиан молча кивнул, но он знал: когда Глеб слишком глубоко уходит в расчёты, горячая кружка возвращает его обратно.

— Я за кофе, — сказал Юлиан и вышел.

На полпути в кают-компанию он замер.

Мир дрогнул. Сквозь левую переборку, ставшую вдруг прозрачной, проступила чужая рубка — угловатые приборы, плотно пригнанные друг к другу, освещенные тусклым серо‑стальным светом. Опять пахнуло густым холодным воздухом, будто пропитанным статикой.

На гладкой поверхности аварийного щитка мелькнуло лицо. Юлиан не сразу понял, что это отражение, но не его. Измождённое, с тёмными кругами под глазами, с резкой складкой у губ, которой у Юлиана не было. Взгляд — уставший, но жадный. Словно человек в отражении смотрел на воду в пустыне и не верил, что она настоящая.

Изображение дрогнуло, пошло рябью — и исчезло. На миг Юлиану показалось, что он слышит далёкий, искажённый голос, но звук оборвался, не успев сложиться в слово. Юлиан стоял в пустом коридоре, глядя на переборку, которая только что была прозрачной.

Внутри толкнулось знакомое тепло, и Никс заговорил:

«Нуль... сканирует меня».

— Нуль — кто это?

«Он как я, но другой».

— Как ты почувствовал?

Никс ответил глухо, почти растерянно:

«Как прикосновение к оголённому проводу, по которому никогда не шёл ток».

Никс внутри сжался.

— Больно?

«Нет. Пусто».

***

Глеб сидел в рубке один, когда услышал голос. Ровный, лишённый интонаций, он будто просочился сквозь стык реальностей.

— Контур охлаждения: стабилизация температуры. Дельта: 0.0043. Допустимое отклонение.

Глеб резко обернулся.

Никого. Только фантом чужого пульта мерцал в полуметре от его локтя — полупрозрачные контуры, наложенные на родные панели «Эха». Строка кода ползла по экрану, буквы и цифры складывались в идеальные, геометрически выверенные ряды, без графической оболочки, только текст.

Сердце пропустило удар.

Голос был эхом из параллельного мира, случайно прорвавшимся сквозь истончившуюся ткань реальности. Его собственный голос, лишённый эмоций и человечности. Как автоответчик, зацикленный на технических параметрах. Глеб сжал кулаки, чувствуя, как по спине пробегает ледяной озноб. Где-то там, в параллельной реальности, его копия не может вырваться из петли собственных алгоритмов.

Он на мгновение задержал дыхание, прислушиваясь к ощущению чужого присутствия — где-то совсем рядом, за гранью, которую нельзя увидеть, но можно почувствовать кожей. Воздух стал плотнее, будто налился статикой. Краем глаза он уловил движение — тень, скользнувшую по стене, хотя источник света был один и неподвижен.

Глеб заставил себя дышать ровно. Контроль.

Он медленно повернулся обратно к пульту, заставляя мышцы подчиняться. Фантом чужого оборудования всё ещё висел на периферии зрения, но он старался не смотреть на него.

Голос не повторился.

***

Юлиан вернулся в рубку и замер на пороге. Он ожидал увидеть фантомы приборов, искажённое пространство, что угодно — только не это. Двойники. От этого зрелища у него на секунду перехватило дыхание.

Его Глеб сидел в кресле пилота, не отрывая взгляда от экрана, а рядом с ним — двойник. Тот же разрез глаз, те же скулы, но поза неестественно прямая, без малейшего движения. Пальцы застыли над пультом, не касаясь его, — будто ждали незримой команды. На висках и шее чужого Глеба мерцало холодное, серебристо‑стальное сияние — сеть тонких молний, искрящих напряжением. Два Глеба рядом — как оригинал и отражение в кривом зеркале. Один — живой, а второй — холодный, с серебристыми нитями под кожей.

Никс дёрнулся внутри Юлиана — резко, почти агрессивно. Шею обожгло холодом. Бросив взгляд на иллюминатор, Юлиан увидел в отражении ядовито‑зелёный кристаллический шип, обвивший его шею. Юлиан вдруг понял: это не собственничество, а защита. Никс не говорил «это моё» — он говорил «моё не тронь».

Глеб, сидевший в кресле пилота, вдруг резко обернулся. Он успел заметить то, что проступало из-за грани, — и замер. Взгляд скользнул по лицу Юлиана, задержался на шее, потом снова на двойников. Глеб напрягся, готовый вскочить, но Юлиан качнул головой: не сейчас.

Серебристое сияние под кожей чужого Глеба вспыхнуло ярче — словно Нуль отреагировал на зелёный ошейник, обвивший шею Юлиана. Тот Глеб медленно повернул голову. Его взгляд — пустой, машинный — остановился на Юлиане, скользнул по шее и вернулся к пульту.

«Нуль не спрашивает, — донёсся до Юлиана голос Никса. —Носитель не возражает. Они работают».

— Работают, — одними губами повторил Юлиан.

Он смотрел на того Глеба — на идеально прямую спину, на пальцы, замершие в миллиметре от пульта, на застывший взгляд. Это не был его Глеб. Это вообще не было Глебом. Это была функция, у которой когда-то было имя. Интересно, он вообще способен на что-то, кроме расчётов? Или Нуль вытравил из него всё человеческое?

Мир раскололся надвое, и в этом расколе Юлиан увидел и собственное отражение, искажённое до неузнаваемости. Рядом, чуть в стороне от того Глеба, стоял он сам, прислонившись к переборке и скрестив руки на груди, в выцветшей форме с потёртостями на манжетах. Лицо — осунувшееся, с тёмными провалами под глазами и голодом в глазах. Юлиан смотрел на другого себя, видел циничную маску и резкую складку в углах губ, но эмпатией чувствовал жгучую зависть. И надежду. Такую же затхлую, как воздух на «Константе».

— Ты… — начал тот, другой Юлиан, прокашлялся резко и дёргано, — Твой паразит… он правда тебя слышит?

Слова повисли в воздухе. Юлиан открыл рот, чтобы ответить, фантомы дрогнули, словно изображение на экране. Тот, другой Юлиан шагнул вперёд, пытаясь удержать миг, — но реальности уже разделились.

Юлиан смотрел на опустевшее место, где только что стоял его двойник, и вдруг понял: грань ещё не закрылась. Тонкая, почти неосязаемая, но всё ещё здесь. Он не знал, как это работает — эмпатия иногда действовала непредсказуемо. Он просто шагнул в эту зыбкость, туда, где ещё теплилось чужое присутствие.

«Ты слышишь меня?»

Тишина. А потом — слабый, рваный импульс. Не слова, но ощущение: растерянность, недоверие, и где-то глубоко — отчаянная, почти болезненная надежда.

Юлиан замялся, подбирая слова, которые не звучали бы фальшиво, чтобы не скатиться в пустые утешения.

«Я знаю, как это — когда кажется, что ты просто функция. Когда внутри пустота, и никто не видит тебя. Но это не навсегда. Слышишь?»

На той стороне молчали так долго, что Юлиан испугался — потерял контакт. Но потом пришло — глухое, с надломом:

«Зачем ты это делаешь?»

В этом вопросе было такое отчаяние, что у Юлиана перехватило горло, и ему пришлось сделать усилие, чтобы вдохнуть.

«Потому что ты — это я. А я себя знаю».

Тепло, которое Юлиан посылал, вдруг стало плотнее, ощутимее — он почувствовал, как тот, другой, жадно впитывает его, не веря, но принимая. Связь оборвалась резко, будто кто-то перерезал нить. Но в груди осталось эхо — чужое, тёплое, живое.

Никс внутри тихо сказал:

«Он запомнит. Это будет греть его, когда станет совсем холодно».

***

А потом реальность, словно устав удерживать границы, всё чаще стала пропускать сквозь себя чужие образы.

Глеб хотел подогреть себе паёк, а вместо этого он нашёл другого Юлиана. Тот стоял спиной перед призраком репликатора с «Константы» в коридоре. Его движения были резкими, угловатыми — никакой плавности, которой Глеб привык видеть в своём Юлиане. Пальцы вбивали команды с ожесточённой, почти яростной точностью.

— Параметр В-4, — бормотал не его Юлиан себе под нос. — Калибровка, калибровка… идиотская железка, работай…

Он обернулся, и Глеб увидел его лицо, узнаваемое, и в то же время абсолютно чужое. Тени под глазами от усталости и истощения. Резкая складка у губ. Взгляд — быстрый, цепкий, оценивающий.

— Ты, — сказал тот с хрипотцой севшим голосом. — Из мира, где ты остался собой. Где вы не дали друг другу сдохнуть. Или он тебе.

Он кивнул куда-то в сторону, за грань реальности — туда, где остался настоящий Юлиан.

— Какая теперь разница, — тот Юлиан шагнул ближе. Глеб не отступил.

— Знаешь, что самое смешное? — Юлиан криво усмехнулся. — Я же был рядом. Я пытался. Кричал, требовал, умолял: «Сделай что-нибудь. Верни его».

Он замолчал. Пальцы сжались в кулак.

— А он просто сидел и смотрел на меня своими новыми глазами. И говорил: «Это оптимальное решение». Оптимальное. Твою мать.

Глеб молчал. Его логика, его выверенные стратегии — всё это было бессильно перед этим взглядом. Он не знал, как нужно ответить.

— Ты — его версия, — сказал Юлиан. — Тот, кто не превратился в это.

Юлиан смотрел на него в упор, и сквозь собственную боль он вдруг заметил микроскопическую деталь: пальцы Глеба чуть дрогнули. Страх? Сожаление? Где-то в глубине души Юлиана шевельнулось холодное, профессиональное любопытство: «У него есть брешь. У всех есть бреши».

— Я… — начал Глеб.

— Не надо, — оборвал Юлиан. — Не извиняйся. Ты же всё просчитываешь.

Он отвернулся обратно к панели.

— Просто… знай. Там, у вас, ты сделал всё правильно. Не облажайся дальше.

Фантом дрогнул, словно изображение на экране при скачке напряжения, и растаял. Глеб остался один. В сознании отпечатался хриплый голос: «Не облажайся».

***

На «Константе» было холодно. Юлиан привык — закутывался в старую куртку, грел руки о тёплые панели приборов. На «Константе» эффективность была важнее тепла. Поэтому, когда воздух вдруг стал влажным, он не поверил своим ощущениям. Он замер. Вентиляция работала штатно. Фильтры — тоже. Но запах…

Он не узнавал этот запах. Чистый. Свежий. С лёгкой, едва уловимой нотой озона — и ещё чего-то, чему у него не было названия. Что-то живое, тёплое, будто в воздухе плавали микроскопические частицы света.

Юлиан глубоко вдохнул. Лёгкие раскрылись, как после долгого удушья. Где-то в груди, там, где давно уже ничего не болело, что-то слабо, едва заметно дрогнуло. Он втянул воздух ещё раз, жадно, почти испуганно — и вдруг вспомнил. Так пахло на «Векторе». До бури. До всего. Там воздух был таким же прозрачным, почти живым.

Юлиан замер, боясь дышать. Боялся, что ощущение исчезнет, как только он сделает лишнее движение. Воздух был тёплым и влажным — чужим для «Константы», но таким родным для него самого. Он вдруг почувствовал, как защипало в носу. Стыдно. Глупо. Он уже давно не позволял себе такого.

Освещение в рубке тоже изменилось. Тускло-серое свечение сменилось мягким, почти уютным светом. Юлиан оглянулся на Глеба.

Глеб в это время смотрел на пульт, где сквозь реальность просочилось видение чужого корабля, и вспоминал, как в глазах того, другого, был шок. Нуль молчал, но где-то в глубине, в том самом архиве, который Глеб научился не замечать, коротко и почти незаметно кольнуло. Он отогнал это ощущение.

Внутри, в их общем сознании, Нуль зафиксировал: ПОВЫШЕНИЕ ТЕМПЕРАТУРЫ НА 2.3°C.

Глеб ровно, без интонации, повторил вслух:

— Изменение параметров среды «Константы». Температура: +2.3°C от базовой. Влажность: повышение на 17%. Вероятность: 94% — интерференция с системой жизнеобеспечения объекта «Эхо». Классификация: аномалия.

Юлиан смотрел на него. Глеб говорил о воздухе, которым можно дышать, о свете, в котором можно видеть, и называл это изменением параметров среды.

— Это просто воздух, — тихо и умоляюще сказал Юлиан. — Тёплый воздух.

Глеб перевёл на него пустой взгляд полностью лишённый эмоций: слова Нуля сами складывались в его сознании, готовые сорваться с губ.

— Температурный режим «Константы» оптимизирован для работы вычислительных систем. Повышение температуры на 2.3°C увеличивает нагрузку на охлаждение на 7%. Это неоптимально.

Юлиан закрыл глаза и снова вдохнул. Тёплый, влажный, живой воздух. Он не хотел, чтобы это заканчивалось. Он вдруг понял, что не помнит, когда в последний раз дышал так — свободно, полной грудью, не боясь, что каждое движение отнимет силы. На «Константе» воздух был мёртвым. Как и всё здесь.

— Знаешь, — тихо сказал он, обращаясь то ли к Глебу, то ли к самому себе, — Я думал, что забыл, как это. Оказывается, не забыл.

Глеб не ответил — проигнорировал, как и всё остальное, что говорил Юлиан. Воздух постепенно остывал, возвращаясь к привычной стерильности. Юлиан не пытался его удержать, да и не мог. Он просто сидел и дышал, пока было чем.

***

На «Эхе» время текло своим чередом. Глеб сидел в рубке, уставившись в терминал. Юлиан стоял у иллюминатора, глядя на силуэт «Константы», и чувствовал ровную, успокаивающую вибрацию Никса. В иллюминаторе «Константа» начала искажаться. Её контуры размывались, двоились. Каждый раз, когда Юлиан пытался сфокусироваться на реальности, она ускользала.

«Они не знают, что с нами делать»,— сказал Никс.

— Мы тоже, — ответил Юлиан.

«Нуль фиксирует нас как аномалию. Его Носитель — как угрозу, подлежащую анализу. А другой…»

Никс замолчал.

«Он хочет то, что есть у тебя. Выбор».

— Я не знаю, как ему помочь.

«Ты можешь только быть собой, — голос Никса звучал тихо и ровно. — Как альтернатива. Доказательство того, что путь Нуля — не единственный».

— Этого мало, — грустно сказал Юлиан.

«Но это всё, что у нас есть»,— ответил Никс, и внутри разлилось ровное, убаюкивающее тепло.

Юлиан медленно выдохнул. Воспоминание пришло само — день, когда Глеб узнал о Никсе и изолировал их. Тогда Юлиан смотрел на экран и не знал, выйдет ли когда-нибудь снова из каюты. А Глеб… Глеб метался между протоколами и тем, что чувствовал, хотя сам, наверное, не понимал, что чувствует. Никс согласился уступить и ждал, пока Юлиан вел переговоры. Глеб выбрал диалог.

Там, в другой реальности, такого шанса никому не дали. Нуль взял контроль не спрашивая. Юлиан понял — вся разница в том, что у кого-то был выбор, а у кого-то — нет.

Юлиан продолжал смотреть в иллюминатор и увидел, что силуэт «Константы» дрогнул — края поплыли, потеряли чёткость, как изображение на старом экране со сбитой синхронизацией. На миг корабль будто раздвоился: рядом с ним, смещённая на несколько градусов, проявилась его призрачная копия, сотканная из серых помех. Сквозь неё на секунду проглянули звёзды — чужие звёзды другой реальности, — и тут же исчезли, когда видение схлопнулось в точку и погасло. По корпусу пробежала рябь, словно по водной глади, и «Константа» вновь застыла идеальным, ледяным силуэтом.

Никс внутри сжался, превратившись в тугой, напряжённый ком — так, что на миг перехватило дыхание.

«Константа» висела в пустоте, снова идеальная и застывшая. Но теперь её неподвижность казалась обманчивой.

Глава 4. Общее уравнение

Юлиан сидел в тишине кают-компании «Эха». Мысли о двойнике не отпускали — тот, другой, с голодом в глазах и циничной складкой у губ. Никс молчал, но Юлиан чувствовал его присутствие.

— Ему так холодно, — прошептал Юлиан. — Там, в этой ледяной пустоте.

Он не знал, можно ли так — просто послать тепло. Просто захотеть. Он не знал, дойдёт ли, и работает ли это вообще — эмпатия никогда не была точной наукой, а тут ещё и граница реальностей. Но когда он закрыл глаза, внутри вдруг стало так тихо, что он услышал собственный пульс. И в этой тишине просто... отпустил.

Он почувствовал, как тепло уходит из него, перетекает через невидимую грань. На миг стало пусто и страшно. Но потом внутри, на самом дне, что-то дрогнуло, давая знать: он не лишился тепла, а просто отдал его.

Теплом, что копилось в груди, всем, что делало его человеком, поделился с тем, другим. Без условий. Без надежды на ответ. Просто так.

***

А в это время на «Константе» тот Юлиан вздрогнул, когда внезапная волна тепла накрыла его, словно кто-то укутал невидимым одеялом. Он поднял голову, оглядываясь. Никого. Но тепло осталось, пульсируя где-то под рёбрами. Он не понимал, что это было. Может, сбой в системах жизнеобеспечения? Но системы работали штатно. А тепло — было. И оно пахло… чаем? Кофе? Он не мог объяснить, но вдруг вспомнил тот голос, что говорил с ним через грань. И понял: это оттуда. Для него.

Он прижал руку к груди, туда, где пульсировало тепло, и замер. Впервые за долгое время не почувствовал пустоты. Был кто-то, кому не всё равно.

Взгляд упал на Глеба. Тот сидел в кресле пилота, уткнувшись в пульт, — идеально прямая спина, пальцы, с нечеловеческой точностью работающие с клавиатурой.

Раньше Юлиан пытался нащупать в нём хоть что‑то — страх, боль, надежду, но эмпатия натыкалась на пустоту. И это было страшнее, чем если бы он ненавидел. Разумом он понимал, что Глеб не виноват. Но легче от этого не становилось.

Сколько раз за эти месяцы Юлиан представлял, как берёт что-то тяжёлое и… всё. Но что потом? Сдаться СКБ? Они бы его, конечно, приняли. Но как управлять этим кораблём, во что его превратили Глеб и Нуль, он не знал. Да и в таком случае всё было бы кончено. А пока Глеб рядом — пусть даже такой — есть надежда, что он вернётся. Что Нуль когда-нибудь отпустит. И этот кошмар закончится.

***

В иллюминаторе было видно, как «Константа» теряла монолитность. Края корабля оплывали, теряли резкость. Иногда корабль двоился — рядом с основным силуэтом на секунду проявлялась призрачная копия, смещённая на несколько градусов, и тут же исчезала.

Глеб смотрел на это и видел: процесс ускоряется. Амплитуда колебаний нарастала, разность фаз стремилась к нулю. Если они ничего не сделают, две реальности войдут в режим стоячей волны и навсегда зафиксируются друг в друге. «Константа» не исчезнет, но перестанет быть отдельной. Она останется здесь, навсегда вплетённая в их общее пространство. И «Эхо» разделит её судьбу.

— У нас мало времени, — сказал он Юлиану. — И мы не можем просто уйти. Если попробуем разорвать сцепленность физически, энергия ударит по обоим кораблям.

Глеб активировал защищённый канал связи с СКБ. На экране появилась полковник Анна Коршунова — женщина средних лет, с жёстким лицом. Глеб невольно выпрямился, хотя и видел её не впервые.

— Докладывайте, — сказала она, сразу перейдя к делу.

Глеб доложил коротко и сухо, незаметно для себя вцепившись в край кресла:

— Произошла квантовая сцепленность. Два корабля, наш и ещё один, предположительно из альтернативной реальности, сливаются в один объём пространства. Системы проникают друг в друга. Чужой корабль сильно модифицирован: полная маскировка, стелс-режим, минимальное энергопотребление. На борту есть экипаж. Прогноз: без вмешательства процесс станет необратимым.

Коршунова молча слушала, но когда Глеб упомянул о модификациях и экипаже, её глаза чуть сузились — она мгновенно оценила и научную ценность, и потенциальные риски. Не отводя взгляда от экрана, она коротко кивнула кому-то за кадром — и тут же на периферии изображения мелькнуло движение: кто-то из операторов уже набирал сообщение, запуская экстренный протокол оповещения научного совета.

— Это первый подтверждённый контакт с альтернативной реальностью, — начала она. — Научный совет уже в курсе. Вы получите полную поддержку — ресурсы, связь. Ваша задача — установить контакт с экипажем, выяснить их намерения и, если возможно, убедить сотрудничать.

— Мы ценим ваше сотрудничество, — добавила она, и в её голосе мелькнуло что-то похожее на усталую честность. — Чем больше мы поймём, тем быстрее вы перестанете быть объектами. Но запомните: вы работаете под нашим контролем. Любое отклонение от протокола — и мы закроем сектор.

Коршунова замолчала и оценивающе посмотрела на Глеба:

— Есть идеи, как это остановить?

Глеб помедлил.

— Только гипотеза. Если представить сцепленность как две наложившиеся волны, нужно дождаться момента, когда они совпадут, и ударить в противофазе, чтобы их развести. — Он помолчал. — Но мы не знаем природу явления. Это может сработать… а может усилить эффект. Других вариантов нет.

Коршунова на мгновение отвела взгляд — туда, где на дополнительном экране научная группа уже просчитывала варианты. Она слушала, чуть склонив голову, потом снова посмотрела на Глеба. В её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Научный совет подтверждает: аналогия с оптикой — единственное, что сейчас имеет смысл. — Она помолчала. — И ещё: не пытайтесь уйти. Моделирование показало: разрыв сейчас уничтожит оба корабля.

Глеб кивнул, хотя она уже не могла его видеть. Связь оборвалась. В рубке снова стало тихо. Только тихий шум систем жизнеобеспечения напоминал, что они всё ещё в космосе. Глеб несколько секунд смотрел на погасший экран.

— Ты не сказал, что они — это мы, — тихо заметил Юлиан. — Почему?

Глеб повернулся:

— Потому что она военный. Для неё неизвестное — риск. Если она узнает о двойниках и втором симбионте, «Константу» сотрут в пыль. А мы с ними в одном объёме. Уничтожить их — значит уничтожить нас.

Юлиан кивнул и почувствовал, как Никс внутри него одобрительно завибрировал.

«Стратег принял верное решение»,— сказал Никс.

Юлиан помолчал, глядя на погасший экран.

— Ты думаешь, она догадалась о двойниках? — спросил он.

Глеб не ответил сразу.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Но если она догадалась, то решила не уточнять. Слишком много неизвестных.

Юлиан стоял у иллюминатора и смотрел на «Константу».

— Знаешь, — сказал он вдруг, — у них там, наверное, даже чай не заваривают. Только пайки.

Глеб повернулся к Юлиану.

— Да, скорее всего, только пайки. А у нас — не только.

Юлиан усмехнулся. Странно, но от этой мысли стало чуть легче. Чернота за стеклом сгущалась, становилась всё более вязкой, будто космос готовился сомкнуться вокруг них навсегда, присутствие Никса стало плотнее, тяжелее — он вслушивался во что-то, что Юлиан не мог ощутить.

— Надо что-то делать, — сказал Юлиан. — Прямо сейчас.

Глеб вглядывался в схему модели слияния реальностей, его пальцы бегали по проекции, увеличивая отдельные узлы. Модель, с которой он работал, только что пришла с «Скорпиона». Научный совет СКБ, получив его гипотезу, за считанные минуты просчитал момент, когда реальности максимально сблизятся. Теперь эти расчёты лежали поверх его собственных черновых набросков. Он мельком подумал, что впервые работает с СКБ в одной связке, а не как подопытный образец.