Путь из тьмы

От автора

Мир, в котором живут наши герои, зовётся Поднебесной. Здесь, среди обычных людей, возвышаются заклинатели — те, кто родился с даром управлять духовной энергией, праной (или ци). Они летают на мечах, изгоняют демонов, лечат болезни и сражаются с нечистью. Их объединяют в ордена и кланы — могущественные организации, которые делят между собой земли, ресурсы и влияние.

Но дар бывает разным.

Светлая прана течёт в тех, кто от природы склонен к исцелению, защите, очищению. Их учат в праведных орденах — подавлять тёмные импульсы, следовать уставам, служить людям.

Тёмная прана достаётся другим. Она не делает человека злодеем, но требует контроля. Без обучения она может вырваться наружу, принося болезнь, порчу или смерть. Демонические секты учат потакать этой силе, использовать её для власти и разрушения.

А есть те, кто стоит посередине.

Ордена, которые на словах борются со злом, на деле используют тёмные техники, прикрываясь «высшей целью». Заклинателей, отказавшихся подчиняться, объявляют изгоями и преследуют. А одиночек, осмелившихся действовать вне системы, карают без суда.

Этот мир не чёрно-белый. Он серый, как утренний туман над Городом Туманов. И в нём правят не истина и справедливость, а сила и политика.

***

Трое, чьи судьбы сплелись

Линь Юй — адепт Школы Белого Лотоса, праведного ордена, который учит милосердию и состраданию. Он верил, что может сделать мир лучше. Он ошибался.

Хань Фэн — даос Монастыря Белых Снегов, воин, следующий долгу и закону. Он пытался восстановить справедливость. Он потерял всё.

Сюэ Лэн — изгой, манипулятор, создатель «Опустошённых» — живого оружия, не чувствующего боли и страха. Он работал на Орден Сияющего Огня, пока не стал опасен. Его детство раздавили, его душу выжгли. Он не смог удержать силой то, что хотел. Теперь ему предстоит найти иной способ кроме контроля.

Они стали соседями в одном теле. Им предстоит пройти путь, на котором ложь переплетается с правдой, а ненависть — с первой, хрупкой попыткой понять друг друга.

Пролог. Слепой приговор

Воздух в комнате был густым и тяжёлым, как и всегда в Городе Туманов — влажным полотном, обволакивающим поверхности и звуки. Линь Юй не видел этого привычного марева. Он ощущал: знакомым холодком на коже, специфической затхлостью, в которой угадывались ноты старого дерева, сырой земли и далёкого дыма.

Его пальцы, точные в своей слепоте, нагревали глиняный чайник — ровно на грани терпимого, как он любил. Он не просчитывал движения. Рука сама нашла банку с жасмином, отсыпала щепотку в ситечко. Другая уже держала чайник под нужным углом. Вода зашипела, встречаясь с глиной, и запела, ложась в чашку. Пар ударил в лицо — слепое, но всевидящее в своём мире запахов и тепла.

В углу, у окна, скрипнула половица. Линь Юй улыбнулся в сторону звука.

— Опять проверяешь задвижку? Там всё в порядке, Друг. Ветер с востока, он её не сорвёт.

Из угла донёсся негромкий, сдержанный звук, нечто среднее между фырканьем и согласием. Потом — мягкие шаги. Друг словно просачивался сквозь пространство, растворяя свой вес в привычной тишине дома. Он опустился напротив на низкую деревянную скамью — Линь Юй слышал, как древесина приняла знакомую нагрузку.

На стол, с глухим, мягким стуком обожжённой глины о грубое дерево, легла вторая чашка. Полная. Линь Юй почувствовал её присутствие по слабому колебанию воздуха и новому, близкому облачку пара.

— Спасибо, — сказал он, и в его голосе была неподдельная, тёплая глубина. Глубина человека, для которого эта простая церемония значила больше, чем любая храмовая служба.

— Должен же я хоть что-то делать, раз живу на твоих харчах, — ответил голос напротив. Низкий, чуть хрипловатый, с неизменной тонкой насмешкой — будто говорящий всегда улыбался чьей-то внутренней шутке. Для Линь Юя этот голос стал якорем, границами его безопасного мира.

Он протянул руку, нашел чашку, обхватил её ладонями, впитывая тепло.

— Ты не на харчах. Ты на моём неумении отличать съедобные коренья от ядовитых, — парировал Линь Юй, и в его тоне зазвучала та же, привычная им обоим, игра.

Из темноты напротив донесся короткий, тихий звук — не смех, а скорее выдох, признающий победу. Потом — шорох ткани и лёгкий металлический скрежет, который Линь Юй узнал бы из тысячи. Тот, кого он звал Другом, точил нож. Он делал это каждый вечер. Методично, почти медитативно. Звук стал частью вечерней симфонии: шипение чайника, скрип половиц, скрежет стали о точильный камень.

— Сильный ветер с востока, — после паузы произнёс Линь Юй, прислушиваясь к гулу в стенах. — Завтра, наверное, туман спадёт.

— Возможно, — ответил Друг. В ровной интонации ничего не изменилось. Но скрежет ножа на миг замер, будто рука застыла в движении, а потом возобновился с прежней, неумолимой ритмичностью. На долю секунды чаще.

Линь Юй не видел, как взгляд его Друга, обычно прикованный к работе рук, резко замер и уставился в единственное мутное стекло окна. Не видел, как в этих глазах, обычно скрытых под маской усталого спокойствия, пронёсся холодный, безошибочный расчёт. Как зрачки сузились, ловя неестественное отсутствие движения за пределами дома.

Скрежет прекратился. В тишине, внезапно ставшей гулкой, прозвучало:

— Кто-то пришёл.

Три слова. Произнесённые тем же, слегка хрипловатым тоном, но в нём теперь отсутствовал любой намек на чувства.

Линь Юй замер с чашкой у губ.

— Кто? — спросил он, и его собственный голос прозвучал громче, чем он ожидал.

— Не знаю. — скамья тихо скрипнула, отодвигаясь по полу. Тень Друга отделилась от стола, бесшумно растворившись в полумраке комнаты. — Но шаги не местного. И не бродяги. Слишком целенаправленные. Будь готов.

Линь Юй услышал, как в дальнем углу, у его постели, с тихим шелестом поднимается соломенный мат. Оттуда донёсся короткий, влажный звук — лёгкое прикосновение к лезвию. Проверка. Всего одна секунда. Потом шаги вернулись, на несколько мгновений остановились рядом с ним.

Тёплая, сильная рука легла ему на плечо. Всего на мгновение. Сжимающая, почти судорожно.

— Ничего, — тот же голос прошептал прямо у уха, и теперь в нём снова появились знакомые ноты — но натянутые, как струна. — Я разберусь. Просто будь готов.

Рука исчезла. Линь Юй остался сидеть один за столом, сжимая в ладонях остывающую шершавую глиняную чашку, лицом к густой, непроглядной для него тьме, из которой только что ушло единственное, что делало её обитаемой. В ушах звенела тишина, нарушаемая теперь лишь яростным стуком собственного сердца. И где-то на краю сознания, в месте, где когда-то был зрение, замерцала первая, ледяная искра слепого, безотчётного страха.

Тишина после ухода Друга была хуже любого шума. Линь Юй заставил себя поставить чашку, встал и шагнул к дверному проёму. Рука нащупала косяк — грубый, влажный от тумана. Холодный ветер с востока ударил в лицо, принеся с собой запах сырой земли и гниющих листьев. Он вышел во двор.

Пространство здесь он знал на ощупь: неровные плиты под ногами, шаг до колодца, три шага до калитки. Сейчас двор был пуст, но не тих. Гул ветра в бамбуковой изгороди сливался с тяжёлым, гулким биением его сердца. Он стоял, втянув голову в плечи, лицом к той точке, куда ушёл Друг.

И услышал.

Сначала — удар. Не о калитку, а о что-то более массивное. Дерево? Забор? Щелчок ломающихся прутьев, а затем — голос. Чужой, разорванный яростью.

— СЮЭ ЛЭН!

Имя грохнуло и эхом раскатилось по пустому двору. Сюэ Лэн. Линь Юй замер. Он знал это имя. Оно жило в той части прошлого, что была залита пеплом и болью. Безжалостный убийца, уничтоживший Монастырь Белых Снегов. Мастер Подавления воли — так его называли в Ордене. Тот, кто создал Метку Опустошённых. Тот, кто мог подчинить человека одним прикосновением.

Он видел Сюэ Лэна в тот день, когда они с Хань Фэном застали его после резни рода Чжу. Худой, жилистый, с движениями хищника, готового броситься в любой миг. Острые скулы, тонкие губы, искривлённые в усмешке. Глаза — светлые, почти бесцветные, с тяжёлым, немигающим взглядом. Волосы — чёрные, небрежно стянутые в хвост, выбивающиеся пряди падали на лицо. Одежда — тёмная, без знаков отличия. Правая рука, он помнил, двигалась иначе, чем левая — след старой травмы. У его Друга тоже, и Линь Юй всегда ставил ему чашку слева.

И в этот миг, будто пелена спала, два образа в его сознании — безымянный Друг и чудовищный убийца — наложились друг на друга и слились. Всё стало на свои места. Тихие вечера. Чтение вслух. Забота. И за всем этим — холодный расчет, ложь, кровь. Его Друг и был тем, кого он всю жизнь считал воплощением тьмы.

Его Друг… Неужели? Голова отказывалась складывать эти два образа в одно целое. Нет. Не может быть. Может, Сюэ Лэн просто где-то рядом? Может, этот незнакомец пришёл за ним, а Друг просто заступился?

Из-за изгороди, слева, донёсся ответ. Голос Друга. Но не такой, каким он читал вслух. Низкий, сдавленный, как у загнанного зверя. Этот голос напоминал ему голос того… Сюэ Лэна.

— Оглянись вокруг. Ты опоздал. Уже годы как опоздал.

Второй удар. Звонкий, металлический. Удар меча о меч? Линь Юй инстинктивно отшатнулся, спина упёрлась в холодную стену дома. Шаги. Быстрые, тяжёлые — отступали. Не Друга. Чужого.

— Дай мне пройти! — проревел незнакомец, и в его крике, сквозь хрип, пробилась знакомая нота, от которой сжалось что-то глубоко внутри. — Он слеп! Ты что, не понимаешь?!

Слеп. Слово ударило, как всегда, по самому больному. Но теперь оно прозвучало не как оскорбление, а как приговор. Как факт, который должен что-то объяснить нападающему.

Голос Друга ответил уже ближе, прямо за изгородью. Он дышал ровно, слишком ровно.

— Он выбрал, где ему быть. Уходи. Пока я даю тебе шанс. Уползай обратно в свой Монастырь. Займись делом — иди восстанови его.

Монастырь. В слове плескалась чужая, но понятная боль. Боль Хань Фэна. Боль от потери Монастыря. Логика, уродливая и неумолимая, начала складывать пазл. Этот незнакомец из Монастыря Белых Снегов? Но почему здесь? Почему кричит о Сюэ Лэне?

— Монастырь Белых Снегов — на твоей совести! — рявкнул незнакомец, и его голос сорвался на надрыв, в котором смешались ненависть и что-то сломленное, безнадёжное.

Фраза оборвалась сдавленным стоном. И снова голос Друга, но теперь он был направлен прямо на него, Линь Юя. И в нём появилась трещина. Слабость. Притворная слабость. Или нет?

— Линь Юй… — позвал Сюэ Лэн, и это был стон, полный почти искренней муки. — Не выходи.

Вот оно. Объяснение. Ясное, ужасающее, но такое логичное. Мститель из Монастыря. Одержимый. Он пришёл убить Сюэ Лэна. А Друг просто оказался на его пути. Защищал их дом. Их покой. Но где же Сюэ Лэн?

— Ложь! Ты живешь с…— закричал незнакомец за изгородью, и его голос вдруг исказился, стал неестественным, давящим — будто говорящему перекрывали горло. И в этот момент Линь Юй духовным зрением увидел, как к чистой, яркой ци говорящего, примешалось что-то тёмное, чужое. — Это Сюэ… Лэн…

Последнее имя прозвучало как проклятие, выжатое из себя через силу. Потом — глухой удар о землю, хрип.

— Видишь? — шёпот Друга был полон леденящего ужаса. Искреннего. — Он не тот, кем кажется. Тьма не всегда убивает сразу. Она оставляет одну идею. Месть. Мне. И всем, кто рядом со мной. Он не контролирует себя. Он одержим. Он идёт на твой голос. На твоё тепло. Потому что ты со мной.

В этот миг бамбуковая изгородь слева от Линь Юя с треском развалилась — её кто-то с силой отшвырнул. На пределе своих чувств, почти в бреду, Линь Юю померещилось, будто он видит духовным зрением: в проёме, в клубах поднявшейся пыли и тумана, встала фигура. Высокая, в тёмном, разорванном ханьфу. Лица не было видно — только сгусток тьмы и сбитое, хлюпающее дыхание.

Линь Юй отпрянул к стене дома. Рука сама потянулась за спину, к ножнам Ледяного Вздоха, которые он, по старой привычке, взял, выходя. Пальцы сомкнулись на рукояти.

Фигура шагнула вперёд. Неуверенно, спотыкаясь. Из её груди вырвались слова. Монотонные, лишённые интонации, как будто их читали по скрижали:

— Линь… Юй… Бросил… Ослеп… чтобы не видеть… Не видеть… что натворил…

Это било в самое сердце. В ту самую, похороненную годами вину. Вину за то, что он тогда не смог ничего предотвратить. За то, что ушёл. Слова звучали как эхо его самых тёмных мыслей.

— Не слушай! — крикнул Друг, и его голос прозвучал прямо рядом — он, оказывается, уже был во дворе, между Линь Юем и фигурой. — Это не он! Это тварь, которую вырастила его боль!

Фигура зарычала. Рык был низким, животным. Она качнулась и рванулась вперёд. Не на Друга. Через него. Прямо на Линь Юя. Запах крови, пота и безумия накрыл его волной.

И тогда Друг, его Друг, отскочил в сторону, к колодцу, и крикнул, и в его голосе была уже не игра, а настоящая, паническая мольба:

— Линь Юй! Останови его! Только ты можешь! Он не даст нам жить!

«Остановить. Не убить. Остановить. Обезвредить…»

Мир сжался. До свиста ветра. До топота тяжёлых шагов по плитам. До стона боли за спиной у колодца. До холодка рукояти меча. Инстинкт был быстрее мысли. Защита своего мира. Защита того, кто был в этом мире светом.

Он не видел цели. Он слышал её. Дышал ей.

И сделал шаг навстречу.

Один. Резкий. Вложив в него всю силу тела, всю отчаяние слепого, отчаянно цепляющегося за последний островок. Сталь вошла во что-то плотное, мягкое, сдавленное. С тихим, удивлённым звуком, похожим на вздох.

Рык оборвался на полуслове.

Что-то тяжёлое, тёплое и влажное грузно осело ему на руки, а затем соскользнуло на камни двора. С глухим, окончательным стуком.

— Не надо! — резко, почти визгливо, крикнул голос у колодца. — Не трогай его! Отойди! Он может быть опасен!

Но Линь Юй, ведомый неумолимой тягой, уже опускался на колени. И тут сбоку, резко и грубо, его схватили за плечо и рванули на себя.

— Я сказал, не трогай! — голос Друга был так похож на голос Сюэ Лэна.

Линь Юй вздрогнул, но вырвал плечо. Его слепое упрямство. Он потянулся вперёд, и пальцы наткнулись на грубую, мокрую ткань. Ханьфу.

Сюэ Лэн, видя, что слова не работают, сделал последнюю, отчаянную попытку — его рука рванулась вниз, чтобы отшвырнуть руку Линь Юя от тела. Но было поздно. Пальцы слепого уже скользнули по шее, нащупав край доспеха, подбородок и остановились на скуле. Там, на левой скуле, под глазом, был шрам. Неровный, давно заживший.

Воздух вырвался из лёгких Линь Юя коротким выдохом. Мир рухнул в бездну. Он знал этот шрам. Хань Фэн. Имя врезалось в мозг осколком льда. Его Хань Фэн. Тот, кого он вспоминал все эти годы в темноте. Тот, кому отдал свой свет. Тот, кто лежал теперь у его ног с его же мечом в груди.

Всё взорвалось, разлетевшись на миллионы острых осколков. Каждый осколок — обрывок фразы, интонации, полуправды за последние годы. Голос. Друг — это и есть Сюэ Лэн. Ложь. Всё, что было, отравлено ложью.

Он поднял голову, хотя и не видел. Он повернул лицо туда, где стоял Друг. Нет. Сюэ Лэн.

— Что... — голос сорвался, хриплый, чужой. — Что ты наделал?

Тишина в ответ была красноречивее крика. Линь Юя замутило, он прижал ладонь ко рту, но сдержался. Он вскочил, отшатнувшись от тела. Меч с противным чавкающим звуком выскользнул из раны.

— Это был… Хань Фэн… — выдохнул он, и в имени друга прозвучал приговор самому себе. — Я убил его. Я.

Из темноты донёсся голос. Не было в нём ни насмешки, ни тепла — только лихорадочная, отчаянная попытка удержать рушащийся мир. Голос Сюэ Лэна.

— Да. Это был он. Но послушай… — он осёкся, и вдруг заговорил быстро, сбивчиво, как никогда раньше: — Я не хотел! Он пришёл за тобой, он хотел тебя забрать! Я защищался! Я защищал нас!

Линь Юй молчал, и это молчание было страшнее крика. Сюэ Лэн заговорил тихо, почти умоляюще:

— Ты же знаешь, я не хотел, чтобы так вышло. Я просто не мог тебя потерять. Ты единственный, кто был со мной. Просто был.

Признание, короткое и безжалостное, обрушилось на Линь Юя весом целой горы. Он схватился за стену дома, чтобы не упасть.

— Зачем? — сломлено прошептал он. — Зачем ты… он пришёл ко мне… он искал…

— Он искал тебя, чтобы сказать, что виноват! — перебил его Сюэ Лэн, и в его голосе прорвались негодование и едкая, обиженная ярость. — Виноват, что бросил тебя! Что оставил одного, слепого, и даже не искал! А теперь пришёл — зачем? Чтобы всё разрушить? Чтобы забрать тебя у меня?

Каждое слово било точно в цель. Линь Юй видел это. Видел глазами слепого, который наконец прозрел.

— А ты… ты его…

— Да, я его встретил первым! — выкрикнул Сюэ Лэн, и его голос, сорвавшись на высокой ноте, задрожал. — Он был силён, яростен, он хотел меня убить! Что мне было делать, а?! Ждать, пока он тебе всё расскажет? После всех этих месяцев? Нет!

Он задыхался, слова вылетали рвано, путаясь между логикой и паникой.

— Ты, как только понял, кто я… По твоему лицу всё было видно. И всё. Для тебя я навсегда остался монстром. Ну так вот он я, твой монстр! Доволен? А я сделал то, что умею! Взял под контроль. Не до конца, только речь, только ярость… чтобы ты увидел его монстром! Чтобы ты не поверил ему! Потому что он пришёл тебя забрать! Он хотел всё разрушить!

Линь Юй содрогнулся всем телом. Его тошнило.

— Ты заставил меня… ты заставил меня убить его…

— Я НИЧЕГО не заставлял! — крик Сюэ Лэна прозвучал резко, в нём плеснула детская, невыносимая обида. — Ты САМ выбрал! Ты поверил МНЕ! А я… а я…

Он запнулся. Дыхание его участилось.

— А я жил с тобой. Готовил еду. Я… — голос его дрогнул, в нём вдруг послышалась неуместная, страшная уязвимость. — Я хотел остаться.

Это было безумие. Изнаночная, чудовищная логика, от которой стыла кровь. Он отравил всё, к чему прикоснулся, и теперь обвинял его в том, что тот не смог разглядеть за ядом — мёд.

Линь Юй оторвался от стены. Он был пуст. Всё внутри выгорело, остался лишь холодный пепел.

— Всё, — тихо сказал он. — Всё кончено.

Он наклонился, его пальцы нащупали на окровавленных камнях рукоять Ледяного Вздоха. Поднял его. Его меч был тяжёл, как целый мир.

— Что ты делаешь? — Сюэ Лэн насторожился. В его голосе мелькнула тревога.

Линь Юй не ответил. Он повернул клинок — остриё нацелилось в грудь, чуть ниже ключицы. Точка, которую показал старый мастер-оружейник: «Удар сюда — смерть быстрая. Почти безболезненная».

— НЕТ! — донёсся сорванный крик, но Линь Юй со спокойствием пустоты наклонился навстречу лезвию.

Боль — острая, яркая, короткая. Потом нарастающий холод изнутри. Он почувствовал, как тело рухнуло на плиты рядом с Хань Фэном. И услышал вой — звериный, полный такого отчаяния, что даже угасающее сознание содрогнулось. В самый последний миг он услышал, как Сюэ Лэн, споткнулся, упал на колени и пополз к нему.

«Я же обещал» — донёсся до него шёпот, прежде чем всё исчезло. Тьма навалилась мягко и неумолимо.

Когда душа Линь Юя покинула тело, у него открылось духовное зрение, и взгляд упал на лезвие Ледяного Вздоха. В стали, там, куда впиталась кровь Хань Фэна, теплился один-единственный, крошечный огонёк. Тёплый и знакомый. Последняя искра того, кого он только что убил. Его собственная угасающая сущность, потянулась к этому свету, желая слиться с ним, но ещё не имея формы.

«Я останусь» — пронеслось в угасающем сознании, но он уже не знал, чья это была мысль.

Затем пришла тьма. Настоящая. Без снов. Без видений.

***

Сюэ Лэн перенёс тело в дом. Действовал методично, как привык: снял пропитанное кровью ханьфу, промыл и зашил рану. А потом начались ритуалы. Он использовал всё, что знал: тёмные техники, жертвы, запретные печати — всё, чему научился в Ордене. Тело исцелилось. Плоть срослась, сердце забилось, лёгкие наполнились воздухом. Но душа не возвращалась. Попытка за попыткой, неделя за неделей. Тело жило, дышало — и оставалось пустым.

В перерывах между ритуалами он выстирал ханьфу и заштопал — грубо, кривыми стежками (шить левой он так и не научился), но добротно. Одежда должна быть чистой. Иначе когда Линь Юй придет в себя, он расстроится, а этого нельзя допустить.

***

Первыми во двор ворвались трое наёмников — местные, из тех, кого Орден посылает на разведку, не рискуя своими людьми. Сюэ Лэн убил двоих прежде, чем третий понял, что происходит. Третий побежал — и не добежал до ворот.

Он стоял над телами, тяжело дыша. Силы были на исходе. Ритуалы, которые он проводил неделю за неделей, выпили его почти до дна. Но что-то ещё оставалось — достаточно, чтобы встретить следующих.

Настоящие стражники пришли через несколько дней. Эти были подготовлены. И всё равно Сюэ Лэн дрался. Он использовал всё, что осталось: талисманы, яды, ножи. Убил ещё двоих, прежде чем его прижали к стене дома.

Последнее, что он помнил — вкус крови во рту и сталь, входящую в горло, свои слова, сказанные кому-то — может, Линь Юю, может, самому себе: «Я обещал. Я верну тебя». И Ледяной Вздох, лежащий на полу, в котором уже теплились два огонька.

Когда старший стражник вытер клинок, его люди уже осматривали двор. Тело в чёрном ханьфу, сильно истлевшее — ещё одна жертва, не их забота. Слепой даос в доме — странно нетленный, воздух над ним дрожал едва заметным маревом. И Сюэ Лэн, сползший по стене с перерезанным горлом. Взгляд его застыл на Ледяном Вздохе — как будто в последнюю секунду он увидел что-то там, в отсветах умирающего рассвета на полированной стали.

Что именно здесь произошло, стражи не поняли. Город Туманов и до того был мрачным местом, а в последние недели словно вымер — жители бежали или попрятались, напуганные тёмными ритуалами, которые творил этот безумец. Скольких он убил, они не знали. Но то, что они увидели во дворе, было достаточно красноречиво.

Тело Сюэ Лэна забрали — для отчёта и опытов. Двор запечатали запрещающими знаками, изолировав как место осквернения и нечистой силы. А «проклятое» тело и тот странный меч, что никто не решился поднять, так и остались лежать в самом сердце этой магической тюрьмы.

***

Но то, что стражи приняли за последний вздох, было лишь началом. Душа Сюэ Лэна, сорвавшись в небытие, рванулась к лезвию — к двум едва тлеющим в стали искрам.

И присоединилась к ним. Насильно. Навсегда.

В холодной глубине Ледяного Вздоха теперь теплились не два, а три огонька. Слипшиеся в один мерцающий, нестабильный комок. Горевший тихой, неугасимой, безумной надеждой.

Печати были сильны против живых. Но они не могли остановить то, что было уже не совсем жизнью. Три души, сплетённые в лезвии, медленно источали силу, питаясь собственной болью и памятью места. Годы струились, как вода. Печати, не подкрепляемые волею хозяев, ветшали, трескались, становясь решетом для духовной энергии, которую должны были сдерживать. А потом — в одну из ночей, когда туман был особенно густ, а границы миров тонки, — их скопившаяся воля нашла путь не сквозь, а вовнутрь — в единственный, доступный и родственный сосуд, чья плоть всё ещё ждала своего хозяина.

Часть 1. Первые шаги