Графиня Оболенская. Без права подписи

- Да-да, Карл Иванович мне отписал, что ты пошла на поправку. Стала отвечать связно, смотреть в глаза. Я так рад, - он помолчал, провёл пальцем по вощёной бумаге свёртка. - Привёз тебе пастилу от Абрикосова. Ты ведь её обожаешь.

- Вы что-то путаете, я обожаю пирожки с яблочным повидлом, - отозвалась я, цепко следя за сменой эмоций на его благородном лице.

Глаза князя на мгновение сузились, на самом дне серой зелени мелькнуло что-то неприятно-холодное, почти мгновенно спрятанное за тёплой улыбкой. Он меня проверял. Штейн доложил об «улучшениях», и дядя явился лично, чтобы удостовериться, насколько далеко зашло это улучшение. И услышанное ему точно не понравилось.

- Сашенька, мне нужно поговорить с тобой о делах. Ты уж прости, что я с этим, но откладывать далее нет возможности.

Я вся подобралась в ожидании.

- Твоё лечение, - он вздохнул, как человек, придавленный непосильной ношей, - обходится весьма и весьма недёшево. Карл Иванович один из лучших специалистов в Петербурге, и счета у него соответствующие. Мне пришлось похлопотать насчёт Покровского.

Покровское. Название всплыло в памяти, и следом за ним потянулась целая цепочка: белый дом с колоннами, липовая аллея, речка, мельница. Покровское - это имение матери Александры, доставшееся ей в наследство. Три тысячи десятин орловского чернозёма. Там же конный завод и две деревни. Имение было обращено в заповедное владение дедом, графом Апраксиным, и по условиям учреждения переходило сначала к прямым потомкам, включая наследниц по женской линии, а при пресечении прямой линии - к ближайшему родственнику из рода Апраксиных. Его нельзя продать или заложить. Нельзя с условием… Владелица должна быть дееспособной.

Если же хозяйка признана душевнобольной, а её попечителем назначен князь Алексей Дмитриевич Горчаков…

- Что значит «похлопотать»? - спросила я, стараясь, чтобы голос звучал растерянно, а не требовательно.

- Пришлось войти в сношения с Дворянским банком, - он потёр переносицу жестом усталого человека. - Заложить часть имения, чтобы покрыть расходы. Проценты, конечно, скверные, но иного выхода не было…

Заложить. Часть. Заповедного имения.

Я едва успела прикусить язык, настолько всё внутри меня вспыхнуло праведным негодованием! Заповедное имение не подлежит залогу! Вообще. Это его суть, его юридический смысл - неотчуждаемая собственность рода. Чтобы заложить Покровское, дяде пришлось бы сперва снять заповедный статус, а для этого необходимо ходатайство перед Сенатом…

Но ежели владелица несовершеннолетняя сирота под опекой, а попечитель почтенный князь с безупречной репутацией и нужными знакомствами в присутственных местах…

Саше, а теперь уже мне, было двадцать лет. Совершеннолетие в этой стране наступало в двадцать один. До него дядя - мой законный попечитель, его подпись равна хозяйской, а моя пока особо ничего не значит.

- Я оплатил твоё пребывание здесь за этот месяц, который закончится через неделю и тогда, душа моя… Я был вынужден принять подобное решение… Тебя переведут в лечебницу… Святого Николая Чудотворца на Мойке.

Я замерла, едва дыша, нутро оцепенело от ледяного ужаса, потому что я знала это место…

В своё время я работала над проектом реставрации исторических зданий Адмиралтейского района и перелопатила уйму архивных материалов. Здание бывшего смирительного и работного дома, острог, переименованный в лечебницу. «Пряжка», именно так её будут называть. Её история начиналась с тюрьмы, и тюрьмой она, по сути, оставалась ещё очень долго. Общие палаты на двадцать коек, смирительные рубашки, ремни, цепи для буйных - это не санаторий. У Штейна курорт, там же… Там меня убьют.

Дядя смотрел на меня с выражением вежливого сострадания.

- Дядюшка, - услышала я собственный голос, тихий и послушный, совсем не похожий на то, что творилось у меня внутри, - а можно мне попрощаться с Дуняшей, которая за мной присматривала? Её ласка мне очень помогла…

Горчаков искренне, с облегчением улыбнулся. Именно такого ответа он и ждал.

- Разумеется, душа моя. У тебя целая неделя, чтобы проститься с теми, кто тебе здесь помогал.

Я покорно моргнула и опустила взгляд. Роль покладистой воспитанницы далась без труда, достаточно было вспомнить, как прежняя Саша смотрела на дядю: снизу вверх, с бесконечным доверием.

- Там тоже неплохо, я позабочусь, чтобы лечили не хуже, чем здесь. Пойми, нужно экономить, твой отец, Николай Александрович, при всём моём уважении к его памяти, был инженером, а не коммерсантом, - произнёс дядя с мягкой укоризной. - Акции Волжско-Камского строительного товарищества, в которые он вложил значительную часть капитала, обесценились ещё в девяносто первом, ты, верно, помнишь, тогда были неурожай и затишье во всём строительном деле. Казна выкупила дороги по своей цене, а не по той, за которую брали бумаги. Что осталось я постарался сберечь. Покровское держится только на том, что я не сплю ночами.

- Благодарю, дядюшка, - пролепетала я. - Ты всегда знал, как будет для меня лучше, да и разумеешь больше моего.

- Вот и умница! - просиял он и его эмоции были не притворными. - Ты только поправляйся, а я всё улажу. Тебе нужно ещё несколько месяцев, чтобы окончательно выздороветь.

Да-да, несколько месяцев. Достаточно, чтобы выпотрошить имение до нитки, а племянницу оставить голой, когда и если она наконец выйдет из стен Пряжки. Впрочем, «если» здесь было ключевым словом. Прежнюю Сашу залечили до смерти, девушка отошла так тихо, что никто и не заметил. В момент, когда её сердце остановилось, подселили меня, и оно забилось вновь.

Дядя, не спеша, поднялся, одёрнул безупречные манжеты, на которых блеснули золотые запонки.

- Отдыхай, душа моя. Я заеду через неделю.

Наклонился и коснулся губами моего лба. Тело привычно приняло его поцелуй, даже чуть потянулось навстречу.

- Дядюшка, - окликнула тихо, когда он уже взялся за дверную ручку. - Можно передать мне книги? Здесь только «Жития святых», а я… мне бы что-нибудь… - я замялась, подбирая слова, уместные для двадцатилетней послушной барышни, - что-нибудь для развлечения.

Он снисходительно улыбнулся.

- Непременно, Сашенька. Передам через Штейна.

Дверь закрылась, лязгнул засов. Шаги Алексея Дмитриевича всё удалялись по коридору. Я же сидела, едва дыша, стараясь не сорваться на отчаянный крик. Александра была немногим младше моего сына, и её вот так легко упекли в психушку, чтобы избавиться и заполучить чужое наследство. Это неправильно и подло. Что же, если Саша не могла ответить в силу возраста и простодушия, то я совсем не такая…

Медленно разжав кулаки, посмотрела на красные полумесяцы от ногтей, отпечатавшиеся на внутренней стороне ладоней, и зло усмехнулась.

***

Через год мне двадцать один и дядина опека кончится. Но душевнобольную можно держать под попечительством бессрочно, и я была уверена, что именно на это дядя и рассчитывает.

Чужих обрывочных воспоминаний было много, но я терпеливо перебирала их, откладывая непонятные в сторону, чтобы вернуться к ним попозже.

Одно из множества приглянулось мне особенно: кабинет отца в доходном доме на Литейном, второй этаж, дверь с медной табличкой: «Н. А. Оболенский, инженеръ-путеецъ». Просторное помещение, пропахшее табаком и чернилами, на стенах чертежи и карта железных дорог с паутиной синих линий. В тот ясный день Саша приехала навестить отца, привезла его любимые слоёные булочки с заварным кремом из кондитерской Берена на Невском.

Отец был не в духе. Хмурый, осунувшийся, непохожий на себя. Нервно перебирал бумаги на столе, то и дело вставал, подходил к окну и глядел на улицу, словно ожидал кого-то, а тот всё не приходил. Александра тогда спросила: «Папенька, что с тобой?». Он отмахнулся: «Пустое, дело одно не ладится». Потом вдруг резко, как будто приняв какое-то решение, повернулся к чугунному сейфу в углу кабинета. Набрал комбинацию, открыл тяжёлую дверцу, переложил что-то внутри. Закрыл.

«Сашенька», - заговорил он негромко, не оборачиваясь.

«Да, папенька?»

«Запомни. Код от сейфа дата, когда я подарил тебе Огонька».

Саша растерялась: «Зачем ты мне это говоришь?»

Он наконец обернулся, медленно подошёл к дочери, взял её за плечи и поцеловал в макушку. При этом руки у него слегка подрагивали.

«Там три тысячи, кое-какие бумаги. И обещай, что никому не скажешь».

Саша пообещала, так ничего и не поняв. Они выпили чай с булочками, поговорили о погоде, и она уехала. А на следующий день родителей не стало…

Воспоминание оборвалось, как плёнка, слетевшая с катушки. Папа и мама погибли, их экипаж опрокинулся на мосту.

Отец поменял код на сейфе за день до своей смерти. И хотел, чтобы комбинацию знала только его дочь…

До вечера я пролежала на кровати, глядя в потолок и перебирая всё, что удалось вытянуть из памяти тела. Обрывки складывались в пока неполную картину.

После смерти родителей попечителем назначили дядю. Алексей Дмитриевич подсовывал Александре бумаги, порой практически пустой лист, и она послушно их подписывала. Потом что-то пошло не так, и она оказалась в лечебнице Штейна.

Вспомнить, что именно пошло не так, я, как ни силилась, так и не смогла.

А еще перед глазами часто возникал образ Матрёны Ильиничны, няньки Саши, которая оберегала девушку до тех пор, пока дядя не решил её рассчитать. Тогда Саша впервые не согласилась, но попечитель на уговоры не поддался и выставил няньку за порог. Мотя плакала в передней, обнимала Сашу и клялась, что никуда не денется, что будет в Петербурге, что, ежели что, она на Васильевском, у кумы Степаниды, где её всегда можно найти.

Мотя была из первых, кого дядя удалил из жизни племянницы. Затем сменил всех старых слуг. Тут меня царапнуло воспоминание о служанке, которая росла вместе с Александрой, вот только я всё никак не могла вспомнить её лицо, и объяснить холод, разлившийся в груди от одной только мысли о ней. Затем перевёз девушку подальше, чтобы она не могла видеться с подругами и претендентом на её руку и сердце…

Кое-как собрав разрозненные кусочки во что-то цельное, я смогла подвести небольшой итог: снаружи, где-то в этом огромном незнакомом городе, есть человек, готовый принять меня, не задавая лишних вопросов. А это уже большое подспорье.

***

Вечером вместо Дуняши пришла другая служанка, совсем юная, лет пятнадцати, не больше. Неприметная, как воробушек, с тощей косичкой, выбившейся из-под чепца, и без конца мельтешившими руками. Она поставила поднос на тумбочку, расплескав чай, и уставилась на меня с нескрываемым любопытством, но вскоре опомнилась и, опустив глаза в пол, смущённо потупилась.

- Как тебя зовут?

- Глаша, - пискнули в ответ.

- А Дуняша где? - спросила я, без враждебности разглядывая девочку.

- Захворала, - тут же вскинула голову собеседница. - Я вместо неё покуда. Жар совсем одолел бедняжку. После полудня как слегла, так и не встала больше. Кухарка говорит, ежели до завтра не поправится, Карл Иванович велят рассчитать.

- Получается, Карл Иванович о ней ещё не знает?

- Пока нет, - девочка быстро глянула на дверь. - Марфа Семёновна пока не сказывала, жалеет её. Она всех нас жалеет.

Я кивнула и села за стол. Глаша дождалась, когда я поем, после чего собрала посуду и ушла, тихо прикрыв за собой дверь. Впрочем, засов лязгнул привычно громко.

Пересев на кровать, я уставилась на огонёк керосиновой лампы, которую Глаша забыла взять с собой, мне на радость.

Дуняшу было искренне жаль, но сейчас я ничем не могла ей помочь. Досадливо покачав головой, вернулась мыслями к отцовскому сейфу.

После гибели Оболенского дядя наверняка прибрал к рукам всё, что не приколочено. А вот залезть в сейф он навряд ли смог. Кроме каких-то бумаг, в нём лежали три тысячи рублей. Судя по тому, что шесть рублей - это месячное жалование сиделки, отец сберёг для меня целое состояние. Этой суммы хватит, чтобы снять квартиру и открыть дело. На них я спокойно проживу год-другой, пока не встану на ноги.

Вот только, чтобы их забрать, сначала нужно отсюда выйти.

Бежать самой без посторонней помощи невозможно. Ждать, пока дядя сам меня выпустит, несусветная глупость. Я попыталась сдружиться с Дуняшей, чтобы она стала моим ключиком к свободе, но, увы, не вышло…

Остался Штейн.

Доктор виделся мне продажным человеком. А значит, его можно переманить на свою сторону.

Покровское дядя заложит и без меня. Меня он будет держать взаперти ровно столько, сколько нужно. А потом? Потом я стану обузой. Живая племянница, которая через год достигнет совершеннолетия и заговорит - это проблема.

Хм-м… Итак, доктор нечист на руку, но при этом такие люди редко бывают готовы на всё. У каждого есть черта, за которую он не переступит. Убийство - это уже не мошенничество, это петля.

Отсюда возникает вопрос: достаточно ли Штейн умён, чтобы понимать разницу?

Глава 3

Ночью спала плохо, не только из-за задувавшего в щели окна холодного ветра, но и из-за странного бубнежа справа и пугающего шарканья над головой перемежавшегося хриплыми вскрикиваниями. Мои соседи медленно, но верно, сводили меня с ума.

Под утро забылась тяжёлым, вязким сном. И снилось мне…

Фёкла пришла поздно вечером, когда уже зажгли свечи. Постучала тихо, Саша окликнула, и она вошла.

Выглядела девушка плохо. Осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами и платок повязан низко, почти до бровей. Встала у порога, смяв в руках передник, и молчала.

«Фёкла, что случилось?»

Служанка, чуть помедлив, начала сбивчиво, глядя в пол, рассказывать. Андрей Алексеевич, ещё летом, говорил, что любит её, что всё будет хорошо, и он поговорит с батюшкой… Саша слушала, и с каждым сказанным Фёклой словом у неё всё сильнее холодело внутри.

«Ты говорила с ним?»

«Говорила, барышня… Он сказал, что я сама виновата».

Саша встала, подошла, взяла её руки в свои и крепко сжала.

«Я помогу. Слышишь? Непременно что-нибудь придумаю».

Фёкла не ответила и, всхлипнув, прошептала:

- Батюшке не вынести такого позора… Простите меня, барышня.

Утром её нашли бездыханной в каморке за бельевой комнатой.

Саша стояла в дверях и, едва сдерживая отчаянный крик, смотрела на свою дорогую Фёклу, решившую уйти вот так, побоявшись осуждения общества и не желая подобного ещё нерождённому ребёнку.

Картинка резко сменилась: вот Александра идёт по коридору парголовского дома к бильярдной, где любил засиживаться двоюродный брат в свои редкие визиты.

- Сашенька, какими судьбами? - обернулся красавец блондин с прозрачными голубыми глазами.

Девушка замялась, она всегда чувствовала себя неуютно рядом с Андреем.

- М-мне нужно с тобой поговорить, - она судорожно сцепила пальцы, набираясь смелости. - О Фёкле.

Он помолчал секунду, потом холодно улыбнулся:

- И что же она?

- Ты знаешь что, - голос девушки срывался, она едва удерживала рвущиеся наружу рыдания, - Фёкла покончила с-с собой из-за тебя. Ты бросил её, хотя обещал…

- Господи, Саша, - молодой человек поставил кий и развернулся к ней полностью, - ты серьёзно пришла ко мне с этой ерундой?

- Она умерла… Андрей…

- Что ж, значит, туда ей и дорога. Такой девке, раздвигающей ноги от одного ласкового взгляда, там самое место.

У Саши потемнело в глазах.

- Да как же ж… Я… я… пойду к графу Бобринскому! Напишу в газеты… - девушка невольно сделала шаг назад, стараясь не встречаться с ним взглядом.

- Она была прислугой, - перебил Андрей жёстко, - забывшей своё место. И ты, кузина, тоже, кажется, забываешь своё, раз явилась сюда с подобными речами.

Мужчина резко шагнул к ней, и Огонёк, дремавший у неё на плече, беспокойно переступил лапками, встопорщил перья.

Саша не успела среагировать, как Андрей протянул руку и молниеносно сдёрнул птицу с её плеча. Огонёк пискнул, забился, а через секунду обмяк.

Андрей разжал пальцы и тельце попугая упало на пол, ему под ноги.

- Глупая птица, - фыркнул он пренебрежительно. - Много шумела.

Саша стояла не двигаясь. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли чёрные круги… Стало трудно дышать. Огонька ей подарил папа…

- Поняла, кузина? - тем временем зло скалился Андрей. - Никуда ты не пойдёшь, иначе тебя ждёт такой же печальный конец, как и твою птичку.

Александра закричала, так, что услышали все в доме, а после её поглотила тьма…

Я резко проснулась и села. Сердце билось где-то в горле, в голове шумело, по щекам катились крупные горячие слёзы.

Бедная девочка…

И этого Андрея воспитал Горчаков. Вот чему он научил сына.

Тот срыв и подсказал дядюшке решение, он ухватился за свой шанс и упёк воспитанницу в лечебницу Штейна.

Гибель родителей, увольнение Моти, затем смерть Фёклы и убийство Огонька, много, очень много свалилось на хрупкие плечи Александры.

Успокоившись немного, я откинулась на тощий матрас, посмотрела в окно, где занимался рассвет, а перед глазами стояла полная картина предательства дяди и его отпрыска.

***

Агафья явилась с кувшином воды и завтраком как обычно с первыми лучами тусклого солнца.

- Передайте Карлу Ивановичу, что я хочу срочно побеседовать с ним, касательно моего состояния.

Женщина вперила в меня тяжёлый взгляд тёмных глаз.

- Нешто барышня не может подождать до обхода?

- Разумеется, могу, - кивнула я кротко. - Но у меня есть важные новости, оставленные моим дядей, Алексеем Дмитриевичем. Их нужно как можно быстрее передать Карлу Ивановичу.

Служанка помолчала, прикидывая что-то своим небогатым умом, потом молча кивнула и ушла. Я взяла ложку, зачерпнула жидкой каши, поморщилась, но всё равно отправила в рот. И съела всё, как бы противно мне ни было.

Штейн явился минут через десять, вошёл степенно, прикрыл за собой дверь и остановился на пороге. Пенсне на месте, сюртук без единой морщинки. Блеск цепочки отвлекал внимание.

- Александра Николаевна, - произнёс он мягким баритоном. - Агафья сообщила, что вы срочно желали меня видеть.

- Желала, - подтвердила я, указала на стул у стола, сама же перебралась на кровать. - Присядьте, пожалуйста, Карл Иванович.

Мужчина удивлённо вскинул брови, но всё же сел.

- Слушаю вас, - сказал он, сложив руки на коленях и устремив на меня свой профессионально-участливый взгляд.

Я выдержала паузу и заговорила:

- Карл Иванович, я хочу задать вам несколько вопросов. Прошу ответить честно, это в ваших интересах не меньше, чем в моих.

Он чуть подался вперёд, нахмурившись.

- Охотно, - произнёс нейтрально.

- Вы практикуете давно?

- Двадцать два года.

- Частная практика всё это время?

- Последние двенадцать лет.

- Значит, вы человек опытный и прекрасно понимаете, чем рискуете, держа пациентку по заказу опекуна, - я не повышала голос, говорила обманчиво мягко. - Особенно, если пациентка выздоровела. Либо же изначально была здорова, но её подставили…

В комнате повисла физически ощутимая тишина. Штейн смотрел на меня поверх пенсне, и в его внимательных карих глазах что-то переменилось.

- Продолжайте, - попросил он негромко.

Хех, я не ошиблась в своих расчётах.

- Мой опекун, князь Горчаков, держит меня здесь по сугубо практическим соображениям, - продолжила я, тщательно подбирая слова. - Пока я нахожусь под его опекой и пока мой диагноз действует, он распоряжается всем моим имуществом по своему усмотрению. Через год мне исполнится двадцать один, попечительство прекратится по закону. Если к тому времени я выздоровею, вся его схема рухнет.

Снова помолчали, врач не шевелился, сверля меня тяжёлым задумчивым взглядом.

- Вчера дядюшка объявил, что через неделю он намерен перевести меня… - я снова выдержала короткую паузу и выстрелила: - В лечебницу Святого Николая Чудотворца. Соответственно, денежные вливания в вашу клинику прекратятся, а меня убьют в богом забытом месте. Вы наверняка не хотите первого, а я точно не желаю второго.

Штейн снял пенсне. Протёр стёкла платком, обдумывая услышанное.

- Александра Николаевна, - сказал он наконец, водрузив пенсне на место, - вы рассуждаете неожиданно связно для человека с вашим диагнозом.

- Будем считать, что у меня сейчас период просветления. И оно таковым останется навсегда.

Уголки его рта дрогнули в улыбке.

- Что вы хотите?

- Свободу, - ответила я просто.

- И что же я получу взамен?

- Деньги. Достаточно, чтобы вы не пожалели о своём решении.

За окном скрипнула телега, ругнулся возчик.

- Сколько?

- У меня есть восемьсот рублей…

Восемьсот - это сумма, которую разумный человек мог бы иметь в виде личных сбережений. Не подозрительно много, но и не оскорбительно мало. Назови я сумму меньше, например, пятьсот, Штейн бы и слушать не стал, ведь это куда меньше годового жалования приличного чиновника.

- Тысячу, на меньшее я не согласен, - быстро перебил он меня, я же про себя довольно усмехнулась.

- Мне нужно подумать, где раздобыть недостающую сумму, - нахмурилась я.

- У вас время до вечера, загляну к вам после ужина, - кивнул доктор и встал. - Интересно, - задержался он у двери, - вас будто подменили, Александра Николаевна.

- Я просто хочу жить, Карл Иванович, - я смело встретила его полный подозрения взгляд.

- Действительно, уважительная причина, - вздохнул он и, слегка склонив голову, покинул мою камеру.

Один, два, три… я потёрла ладонями напряжённые плечи и позволила себе облегчённо выдохнуть. Вроде всё прошло неплохо. Штейн выслушал меня, озвучил сумму. Это ли не победа?

***

День тянулся, как смола. Я то лежала на кровати и думала, то ходила из угла в угол, закинув руки за спину и продолжала думать.

Глаша принесла ужин около семи вечера, жидкий суп и чёрный хлеб, но на этот раз ещё и кусочек солёной рыбы, завёрнутый в тряпицу. Судя по смущённому виду девочки, это было что-то вроде личной инициативы.

- Спасибо, Глаша, - улыбнулась я мягко.

Она залилась краской до ушей.

- Это Марфа Семёновна велели, - пробормотала она себе под нос и немедленно принялась протирать и без того чистый стол.

Я ела, наблюдая за ней краем глаза. Глаша была из тех людей, которые не умеют сидеть без дела, руки сами находят работу: поправила скатёрку на тумбочке, переставила кружку, подняла с пола что-то невидимое, - всё это вполголоса бормоча что-то себе под нос, едва слышно.

- Как Дуняша? - спросила я.

- Жар спал немного, - отозвалась Глаша оживлённо, обрадовавшись поводу заговорить. - Марфа Семёновна отпаивает её липовым чаем. Карл Иванович пока не знают…

- Хорошо, - сказала я.

- Вы, барышня, правда думаете, что Дуняша поправится? - девочка наконец остановилась и посмотрела на меня с той прямолинейной серьёзностью, которая бывает только в юности.

- Если не гнать её в холодный коридор и дать отлежаться, вполне.

Глаша кивнула с видом человека, принявшего важное решение.

- Я скажу Марфе Семёновне.

Она собрала посуду, потопталась у двери. Я встала, взяла дядюшкин подарок и положила на поднос Глаши:

- Попейте чай с Марфой Семёновной.

- Ох, барышня, не можно…

- Можно, бери, - твёрдо посмотрела я на неё. Девчонка благодарно кивнула и вышла за дверь.

Штейн пришёл через полчаса после ужина.

- Александра Николаевна, - произнёс он без предисловий, - что решили?

- Тысячу рублей вам принесут через три дня после моего побега. - ответила я. - А точнее после моей кончины. Например, случился пожар в этой комнате, и тело станет неопознаваемым.

Он резко вскинул голову, явно не ожидая услышать подобное.

- Если я соглашусь, - произнёс медленно, - и вы меня обманете…

- Если я вас обману, - перебила спокойно, - донесёте Горчакову, что я сбежала, и он начнёт на меня охоту, и тогда мне не жить.